Прочитайте онлайн Мартовские фиалки | Глава 8

Читать книгу Мартовские фиалки
3616+1046
  • Автор:
  • Перевёл: Е. Ламанова

Глава 8

Из «Пшорр-Хаус» я отправился в «Дом Отечества», в котором кроме кинотеатра, где я должен был встретиться с Бруно Штальэкером, размещались бесчисленные бары и кафе. Здесь всегда полно туристов, но огромные уродливые — почему-то здесь предпочитали серебристую краску — залы и бары с миниатюрными фонтанчиками и игрушечными железными дорогами всегда казались мне ужасно старомодными. Все тут напоминало причудливый мир довоенной Европы с его механическими игрушками и мюзик-холлами, силачами в трико и дрессированными канарейками. «Дом Отечества» отличался от других увеселительных заведений еще и тем, что здесь требовали плату за вход. Это вызвало недовольство Штальэкера.

— Мне пришлось заплатить дважды, — пожаловался он. — Сначала у входа, а потом, чтобы войти в кинозал.

— Тебе надо было показать свой жетон сотрудника Зипо, и тебя пропустили бы бесплатно. Тебе не кажется, что жетон только для этого и нужен?

Штальэкер безучастно смотрел на экран.

— Очень смешно, — сказал он. — А что это за гадость нам показывают?

— Всего лишь новости, — ответил я. — Ну, так что же ты выяснил?

— Сначала давай разберемся, что произошло вчера вечером в твоей квартире.

— Клянусь честью, Бруно, я никогда раньше не видел этого парня.

Штальэкер устало вздохнул.

— Видишь ли, Берни, этот Кольб был актером из тех, что снимаются где-нибудь на втором плане. В одном или двух фильмах он снимался в эпизодах и пару раз участвовал в шоу в кордебалете. Прямо скажем, не Рихард Таубер. С чего бы это ему вдруг убивать тебя? Ты ведь не критик, написавший о нем разгромную рецензию!

— В театре я понимаю столько же, сколько собака в искусстве разведения костров.

— Но ты хотя бы предполагаешь, почему он пришел к тебе с пистолетом в руках?

— Довольно серьезный господин поручил мне одно дело, но жена этого господина почему-то вбила себе в голову, что он нанял меня для того, чтобы я подглядывал за ней в замочную скважину. Она вчера вечером пригласила меня домой и затащила к себе в постель, а потом обвинила в том, что я лгу, когда я сказал ей, что в мои задачи не входит изучение ее личной жизни — с кем она спит и тому подобное. После этого она выставила меня вон. Не успел я добраться до своего дома, как у меня в дверях появился этот чокнутый и, направив мне в живот пушку, заорал, что, мол, я изнасиловал эту даму. Какое-то время мы кружили по комнате — кто кого, — а потом пистолет неожиданно выстрелил. Думаю, что этот малыш сходил от нее с ума, а она это знала и использовала.

— И приказала ему тебя прикончить?

— Так я себе это представляю. В общих чертах. Изложить тебе всю эту историю более подробно не могу — тогда мне придется говорить о вещах, о которых я просто не имею права говорить.

— Полагаю, ты не назовешь мне имени ни этой дамы, ни ее мужа.

Я дал понять ему, что он не ошибается, и в этот момент начался фильм «Высший порядок» — один из тех патриотических фильмов, сценарии которых клепают в своих кабинетах ребятишки из министерства пропаганды. Штальэкер почти стонал.

— Пошли отсюда, — сказал он. — Давай лучше где-нибудь выпьем. Не выношу это дерьмо.

Мы отправились в бар «Дикий Запад», расположенный на втором этаже, где оркестранты, одетые ковбоями, исполняли «Дом на пастбище», а на стенах были нарисованы прерии с пасущимися буйволами и с индейцами, которые на них охотились. Прислонившись к стойке, мы заказали пару кружек пива.

— И это никоим образом не связано с делом Пфарра. Так?

— Меня наняла страховая компания, чтобы я расследовал обстоятельства пожара, — ответил я.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать, а потом можешь послать меня к черту. Так вот: брось это дело, иначе нарвешься на крупные неприятности.

— Бруно, отправляйся к чертям, мне обещаны серьезные деньги.

— Когда попадешь в концлагерь, вспомнишь, как я тебя предупреждал.

— Обещаю. Теперь давай выкладывай.

— Ни один должник не дает столько обещаний судебному приставу, сколько ты. — Он только вздохнул. — Значит, так. Этот Пауль Пфарр был птицей высокого полета. Закончив учебу в 1930 году, эта «мартовская фиалка» тут же вступает в СА, и в 1934 году он уже помощник судьи в берлинском полицейском суде. Среди прочего он занимается делами о коррупции среди полицейских. В том же году он уже в СС, а в 1935 году переходит в Гестапо, где контролирует работу различных ассоциаций, профессиональных объединений и, конечно. Немецкого трудового фронта. В этом же году, но несколько позже его переводят в министерство внутренних дел, где он подчиняется непосредственно Гиммлеру. И тут он возглавляет отдел, расследующий коррупцию среди слуг рейха.

— Странно, что они эту самую коррупцию здесь заметили.

— У Гиммлера, очевидно, самое смутное о ней представление. Тем не менее Паулю Пфарру вменяется в обязанность пристальное наблюдение за Немецким трудовым фронтом, где коррупция просто процветает.

— Значит, получается, что он — ставленник Гиммлера?

— Получается, так. И бывший босс Пауля Пфарра готов пойти на все, чтобы обнаружить убийц. Пару дней назад рейхскриминальдиректор создал специальную группу по расследованию обстоятельств смерти Пауля Пфарра. Компания подобралась что надо — Горман, Шильд, Йост и Диц. Если они узнают, что ты путаешься у них под ногами, Берни, от тебя останется только мокрое место.

— У них есть какие-нибудь зацепки?

— Я слышал только, что они ищут какую-то девушку. Похоже, она была любовницей Пфарра. Но никто не знает ее имени, а также куда она исчезла.

— Знаешь, что я тебе скажу? Исчезать теперь стало модно. Все этим занимаются.

— Да, я слышал об этом. Надеюсь, ты не гоняешься за модой?

— Я? Да я, похоже, единственный человек в этом городе, у которого нет униформы. Так что модником меня никак не назовешь.

* * *

Вернувшись на Александрплац, я зашел к слесарю и попросил его сделать мне копию ключей от кабинета Ешоннека по тем слепкам, которые я получил. Я часто обращался к нему с такими просьбами, и он ни разу не задавал мне никаких вопросов. После этого я забрал белье из прачечной и поднялся к себе.

Не успел я подойти к двери своей конторы, как увидел у себя перед глазами удостоверение сотрудника Зипо, а под его расстегнутым серым фланелевым пиджаком пистолет системы «Вальтер».

— Наверное, вы и есть тот самый детектив. Мы ждем вас, чтобы кое-что обсудить.

У него были волосы горчичного цвета, свисавшие клоками, словно шерсть у овцы, а нос напоминал по форме пробку от бутылки шампанского. Его усы были шире, чем поля у сомбреро. Его спутник был типичным представителем арийской расы, каких изображают на прусских предвыборных афишах — с квадратным подбородком и выступающими скулами. Оба они смотрели на меня ледяными глазами и время от времени фыркали, словно я только и делал, что портил воздух или отпускал грязные шуточки.

— Если бы я знал, что вы здесь, я бы лучше остался в кино.

Стриженный, который показал мне удостоверение, тупо уставился на меня.

— Вас ждет криминальинспектор Диц, — сказал он.

Тот, которого он назвал Дицем и который, как я понял, был здесь старшим, сидел на краю моего стола и недовольно качал ногой.

— Вы простите, но у меня нет с собой книги для автографов, — сказал я и подошел к окну, где стояла фрау Протце. Она всхлипнула и, вытащив из рукава платочек, высморкалась. Не отнимая платок от носа, она обратилась ко мне:

— Вы меня извините, господин Гюнтер, но они ворвались сюда и все вверх дном перевернули. Я сказала им, что не знаю, где вы и когда вернетесь, и тогда они совсем распоясались. Никогда бы не подумала, что полицейские могут так неприлично себя вести.

— Это не полицейские, — сказал я. — Это свиньи в костюмах. Но вам лучше отправиться домой. Приходите завтра.

Она снова всхлипнула.

— Спасибо, господин Гюнтер, — ответила она. — Но я не думаю, что вернусь сюда. Боюсь, у меня слишком слабые нервы для таких сцен. Мне очень жаль.

— Все в порядке. Я вышлю вам жалованье по почте.

Она кивнула и пулей выскочила из кабинета. Стриженный громко заржал и пинком ноги захлопнул за ней дверь. Я открыл окно.

— Уж очень воняет, — сказал я. — Слушайте, а чем вы занимаетесь, когда не стращаете пожилых вдов и не шарите по чужим шкафам в поисках мелочи?

Диц соскочил со стола и подошел к окну.

— Я уже наслышан о тебе, Гюнтер, — сказал он, глядя вниз на мостовую. — Ты когда-то служил в полиции и знаешь правила и уставы, согласно которым я могу сделать с тобой все, что захочу. Могу, например, усесться на твою мерзкую рожу и просидеть на ней целый день, даже не объясняя, зачем это делаю. Но я не хочу с этого начинать. Надеюсь, мы с тобой договоримся по-другому. Если ты, конечно, перестанешь валять дурака и расскажешь мне все, что тебе известно о Пауле Пфарре. Ты расскажешь, и мы немедленно уйдем отсюда.

— Я знаю, что Пауль Пфарр был осторожен и никогда не курил в постели, — сказал я. — Послушайте, если бы вы не ворвались сюда, как ураган, я бы смог найти документ — письмо Немецкой компании по страхованию жизни, которая пригласила меня расследовать обстоятельства пожара до предъявления иска.

— Мы нашли это письмо, — сказал Диц. — А также вот это.

Он вытащил из кармана своего пиджака мой пистолет и небрежно навел его на меня.

— Но у меня есть разрешение на оружие.

— Ну, разумеется, оно у тебя есть. — И, понюхав дуло, он обратился к своему спутнику: — Ты знаешь, Мартинс, мне кажется, что этот пистолет чистили, и, что особенно важно, совсем недавно.

— Я вообще чистюля. Если не верите, посмотрите на мои ноги.

— «Вальтер-ППК» калибра 9 мм. — Мартинс закурил. — Как раз из такого оружия были убиты бедняга Пфарр и его жена.

— Я слышал совсем другое.

Я подошел к бару с напитками и очень удивился, увидев, что бутылка виски на своем месте в целости и сохранности.

— Ну, разумеется, — заявил Диц. — Мы забыли, что у тебя еще остались дружки в Алексе.

Я налил себе. Правда, немного переборщил — мне не удалось выпить все одним глотком.

— А я думал, что они уже давно вышвырнули на улицу всех реакционеров. — Это был Мартинс.

Я проглотил остатки виски.

— Я бы предложил вам, ребятки, выпить, но боюсь, что после этого мне придется выбросить стаканы. — С этими словами я убрал бутылку с виски в бар.

Мартинс отшвырнул сигарету и, сжав кулаки, шагнул ко мне.

— Эта сволочь еще и издевается над нами, — прорычал он.

Диц продолжал стоять, прислонившись к окну, но потом повернулся ко мне с ненавидящим лицом:

— Ты мне начинаешь надоедать, ослиная рожа.

— Я вас что-то не понимаю. Вы же видели письмо страховой компании. Если вы думаете, что оно подложное, можете проверить.

— Мы это уже сделали.

— Тогда чего же вы от меня хотите?

Диц подошел ко мне и смерил презрительным взглядом. Затем он взял мою последнюю бутылку хорошего шотландского виски, подержал немного и швырнул в стену за моим столом. Грохот был такой, как будто ящик с посудой покатился по лестнице, а в воздухе сильно запахло алкоголем. Диц одернул пиджак.

— Мы просто хотели предупредить тебя, Гюнтер, что ты должен сообщать нам обо всем, что ты делаешь. Если тебе удастся что-нибудь разузнать, пусть даже самую малость, советую тебе тут же сообщить об этом нам. А если я узнаю, что ты от нас что-нибудь скрываешь, то отправлю тебя в концлагерь. Вмиг, ты и глазом моргнуть не успеешь. — Он наклонился ко мне, от него сильно пахло потом. — Понял, ослиная рожа?

— Не выдвигай так далеко свою челюсть, Диц. А то у меня руки чешутся задвинуть ее обратно.

Он улыбнулся.

— Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь. Правда, хотел бы. — Он повернулся к своему спутнику: — Пойдем отсюда. Пока я не врезал ему по яйцам.

* * *

Не успел я привести в порядок кабинет, как зазвонил телефон. Это был Мюллер из «Берлинер моргенпост», который хотел сказать мне, что он очень извиняется, но, кроме той информации, которую обычно помещают в некрологе, он не нашел ничего другого о Германе Сиксе.

— Ты что, разыгрываешь меня, Эдди? Побойся Бога, ведь этот парень — миллионер. Ему принадлежит половина Рура, и стоит ему засунуть палец в зад, как оттуда забьет фонтан нефти. Кто-то же должен хоть иногда подглядывать за ним в замочную скважину!

— У нас совсем недавно работала женщина-репортер, которая собирала информацию обо всех этих рурских магнатах: Круппе, Феглере, Вольфе, Тиссене. Но когда правительство решило покончить с безработицей, она лишилась службы. Я попробую разыскать ее адрес.

— Спасибо, Эдди. Ты что-нибудь узнал о Пфаррах?

— Фрау Пфарр действительно ездила лечиться на воды. Наухайм, Висбаден, Бад Хомбург. Называй любой курорт и не ошибешься — она всюду побывала. Даже тиснула статейку в журнале «Фрау» о лечении водами. Кроме того, она хорошо разбиралась в знахарстве. Но других подробностей мне узнать не удалось.

— Спасибо и на этом, Эдди. В следующий раз не стану тебя беспокоить — сам займусь светской хроникой.

— Значит, мои сведения не тянут на сотню марок?

— Они не тянут и на пятьдесят. Лучше найди мне эту женщину-репортера, а там посмотрим.

Закончив разговор, я закрыл свой кабинет и отправился к слесарю, чтобы забрать готовые ключи и баночку с пластилином. Понимаю, это звучит несколько театрально, но я не вру — я ношу с собой эту баночку уже несколько лет и много раз она меня выручала. Лучшего способа, чтобы открыть любую дверь, — кроме, конечно, прямой кражи ключа — на свете не придумано. Раньше кое-кто пользовался особым устройством из легированной стали, которое отпирало любой замок, но у меня такого никогда не было. Впрочем, замки теперь стали столь совершенными, что их невозможно открыть отмычкой, это только в фильмах «UFA» воры пользуются такими маленькими волшебными штуковинами, для которых вообще препятствий нет. Однако в реальной жизни воры чаще всего просто-напросто перепиливают язычок замка или вырезают кусок двери вместе с замком.

Это соображение вернуло меня к размышлениям более актуальным, связанным с поиском того виртуоза, который ухитрился проникнуть в сейф Пфарра. Если, конечно, это сделал взломщик, а не кто-нибудь другой. А это означало, что мне следовало разыскать одну маленькую птичку, давно уже не прилетавшую на урок пения.

* * *

Уверенности в том, что мне удастся найти Ноймана в его убогом жилище на Адмиралштрассе в районе Коттбусских ворот у меня не было, но все-таки я решил попытаться. Дома здесь были обшарпанные, ободранные, словно старая афиша на стене мюзик-холла, а под номером сорок три по Адмиралштрассе стояла такая развалюха, что я подумал, что крысы здесь, наверное, бегают с затычками в ушах, а тараканы от вечной сырости страдают хроническим бронхитом. Комната Ноймана была в подвале, в тыльной части здания, сырая, грязная и вонючая. Ноймана в ней не было.

Консьержка оказалась шлюхой, такой затасканной и потрепанной, что и смотреть на нее было противно. В глаза бросился парик — искусственные волосы так же схожи с натуральными, как гусиный шаг солдат на парадах на Вильгельмштрассе с нормальной человеческой походкой. Ее тонкие губы были накрашены хотя и ярко, но с небрежностью, заставлявшей думать, что красила она их, наверное, держа тюбик в боксерских перчатках. Ее необъятная грудь напоминала зад ломовой лошади, бессильно обвисший после тяжелого рабочего дня. Может быть, кое-какие клиенты у нее еще сохранились, но поверить в это было так же трудно, как увидеть еврея в нюрнбергской очереди за свининой. Она стояла у дверей своей квартиры, распахнув грязный купальный халат, под которым не было ничего, и пыталась зажечь наполовину выкуренную сигарету.

— Я ищу Ноймана, — сказал я, стараясь не смотреть на два обвисших соска и выставленные на обозрение густые заросли внизу — что-то вроде боярской бороды. Казалось, что одного взгляда на нее вполне достаточно, чтобы вы почувствовали характерный для сифилиса зуд в паху. — Я его друг.

Шлюха зевнула во весь рот и, решив, что с меня хватит бесплатного зрелища, запахнула халат и завязала пояс.

— Ты полицейский? — фыркнула она.

— Я уже объяснил, что я его приятель.

Она сложила руки на груди и прислонилась к двери.

— У Ноймана никогда не было приятелей, — сказала она, поглядев сначала на свои грязные ногти, а затем снова на меня. На этот раз я не отвел взгляда.

— Кроме меня одного, пожалуй. Уж очень мне жаль этого придурка.

— Если бы ты был его другом, то посоветовал бы ему подлечиться. У него голова не в порядке, ты сам знаешь.

Она глубоко затянулась и швырнула окурок через мое плечо.

— Он вовсе не чокнутый. Просто любит поразговаривать сам с собой. Странновато, только и всего.

— Если он не чокнутый, то не знаю, кто он тогда такой. — И в ее словах была изрядная доля правды.

— Он говорил, когда вернется?

Шлюха пожала плечами. Рука с выступающими венами и узловатыми пальцами схватила меня за галстук, женщина попробовала кокетливо улыбнуться, но улыбка больше походила на гримасу.

— Может быть, ты его подождешь? Знаешь, за двадцать марок можешь ждать, сколько захочешь.

Высвободив галстук, я достал бумажник и протянул ей пять марок.

— Я бы с удовольствием подождал, но дела не позволяют. Ты скажи Нойману, что я его искал. Меня зовут Гюнтер. Бернхард Гюнтер.

— Спасибо, Бернхард, ты настоящий джентльмен.

— А не знаешь, где он может быть?

— Я знаю не больше твоего. Я так думаю, что, если ты облазишь все, от Понтия до Пилата, все равно его не найдешь. — Она помолчала. — Если он на мели, надо все-таки поискать в «Х-баре» или в «Рукере». Но если у него завелись деньжата, он, наверное, лакомится клубничкой в «Фемине» или кафе «Казанова». — Я начал спускаться по лестнице. — А если его и там нет, ищи на ипподроме.

Вслед за мной она спустилась на несколько ступенек.

Забравшись в свою машину, я вздохнул с облегчением — отделаться от проститутки не так-то просто. Они не любят, когда денежки уплывают у них из рук.

* * *

Я не очень-то доверяю экспертам или показаниям свидетелей. За годы работы в полиции я понял, что нет ничего лучше старых добрых косвенных улик, которые говорят о том, что человек совершил данное преступление потому, что людям этого типа свойственно так поступать. Да, нет ничего лучше косвенных улик. И хорошего осведомителя к тому же.

Если хочешь работать с таким осведомителем, как Нойман, нужно добиться, чтобы он тебе доверял, а также запастись терпением. Его доверием я заручился, хотя это было нелегко, поскольку Нойман по природе своей очень подозрителен. Правда, надо отметить, что он частенько испытывал мое терпение. Как правило, я достаточно терпелив, но только не в случае с Нойманом. И все-таки он самый лучший мои осведомитель. Его информация, как правило, точна, и я готов все отдать, чтобы держать при себе такого помощника. С другой стороны, из этого вовсе не следует, что Нойману можно доверять безоговорочно — ведь он, как и любой другой информатор, за деньги мать родную продаст. Такая уж это работа: ты склоняешь человека к доверию — а достается оно с трудом, — и в то же время рассчитывать на это доверие полностью тебе не приходится. Это было бы так же глупо, как всерьез рассчитывать на выигрыш в тотализаторе на ипподроме Хоппегартен.

Я начал поиски с «Х-бара», подпольного джаз-клуба, в котором исполняют американские шлягеры, сыграв для отвода глаз в начале и в конце несколько тактов какой-нибудь непритязательной немецкой песенки, которая у арийцев считается подходящей для немецких граждан. Делается это умело, и ни один нацист не придерется и не заявит, что в баре звучит так называемая «низкопробная» музыка.

Несмотря на то что Нойман иногда ведет себя очень странно, он самый неприметный человек, которого я когда-либо встречал. В его внешности нет ничего, что бы обращало на себя внимание — для осведомителя свойство необходимое. Чтобы взять его на заметку, нужно в него вглядеться, беда в том, что в «Х-баре», как ни вглядывайся, не было и следа Ноймана. Я не обнаружил его ни в «Аллаверды», ни в баре «Рукер», расположенном на самой окраине района, в котором преобладали заведения с красным фонарем над входом.

Еще не совсем стемнело, однако продавцы наркотиков уже вылезли из своих щелей. За продажу кокаина концлагерь обеспечен, но у меня было слишком мало денег, чтобы поймать какого-нибудь торговца, да и по собственному опыту я знал, что сделать это не так-то просто: никто из них не носит при себе наркотики, они их прячут где-нибудь неподалеку — в темной аллее, в дверном проеме. Одни из них выдавали себя за инвалидов войны, торгующих сигаретами, а другие действительно были инвалидами и продавали сигареты, надев на руку повязку с тремя черными кружками, как это было принято во времена Веймарской республики. Однако эта повязка не давала никаких прав, потому что только Армия спасения имела официальное разрешение на торговлю на улице, но законы против бродяжничества строго соблюдались лишь в самых респектабельных районах Берлина, там, где бывали туристы.

— Сигары и сигареты, — прошипел кто-то у меня за спиной. Люди, знакомые с этим условным «кок-сигналом», только фыркают, так как часто под видом наркотиков вам могут всучить аспирин или обыкновенную поваренную соль.

В баре «Фомина» на Нюрнбергерштрассе всегда легко было снять девочек, если вас не смущали их габариты и то, что их услуги стоили тридцать марок. Для особо стеснительных в баре. «Фемина» на столах стояли телефоны, так что это было самое подходящее место для Ноймана, если у него, конечно, водились в кармане деньжата: он мог заказать бутылку шампанского и пригласить девицу, не поднимаясь из-за стола. Здесь можно было даже по пневматической почте послать подарок девице, сидевшей в другом конце бара, так что у посетителей должно было быть хорошее зрение и, разумеется, деньги.

Я сел за угловой столик и небрежно пробежал меню: Помимо напитков в нем был еще список подарков, которые официант по вашей просьбе мог бросить в трубу: компактная пудра за полторы марки, ящичек для спичечных коробок за одну марку и духи за пять. Но я считал, что для девицы, которая тебе приглянется, самый лучший подарок — все-таки деньги.

Ноймана я не видел, но решил немного посидеть на всякий случай: а вдруг появится? Я подозвал официанта и заказал пиво. Здесь еще было что-то вроде кабаре: со сцены доносился гнусавый голосок певички с оранжевыми волосами, которому вторил костлявый маленький комик со сросшимися бровями, такой хрупкий на вид, что, казалось, он вот-вот сломается, как вафля от мороженого. Но публика слушала их с таким же равнодушием, с каким, наверное, отнеслась бы к призыву восстановить Рейхстаг, пение прерывалось взрывами смеха в зале, а когда комик произносил свои монологи, публика сама начинала петь. Актеры вызывали не большее сочувствие, чем бешеная собака.

Оглядевшись, я почувствовал, что в мою сторону устремлено столько глаз с наклеенными ресницами, что мне даже стало не по себе. Необъятных размеров дама за несколько столиков от меня делала мне призывные жесты и, приняв мою презрительную усмешку за благосклонную улыбку, стала уже подниматься со стула. Я чуть не зарычал.

— Чего изволите? — подскочил официант.

Я вытащил из кармана мятый банкнот и бросил его на поднос, а затем, не дожидаясь сдачи, вышел. Нет ничего противнее общества уродливой женщины, хуже этого только общество этой женщины на следующее утро.

Я сел в машину и поехал к Потсдамерплац. Был теплый, сухой вечер, но небо на западе потемнело, издали раскатами погромыхивал гром — стало ясно, что погода портится.

Машину я оставил на Лейпцигерплац у отеля «Падает» и позвонил в «Адлон» из вестибюля. Бенита, которая мне ответила, сказала, что Эрмина оставила ей записку: примерно через полчаса после того, как я поговорил с ней, в отель позвонил мужчина и спросил, не остановилась ли у них индийская принцесса. Именно это я и хотел выяснить.

Вернувшись к машине, я взял плащ и фонарик. Спрятав его под плащом, я направился к «Колумбус-Хаус» на Потсдамерплац, минуя здания Берлинской трамвайной компании и министерства сельского хозяйства. На шестом и восьмом этажах «Колумбуса» еще горел свет, но на девятом все окна были темными. Сквозь тяжелые стеклянные двери был виден вестибюль и охранник, который, усевшись на стол, читал газету, а дальше по коридору — женщина, натиравшая полы электрополотером. Когда я завернул за угол и оказался на Герман-Геринг-штрассе, на меня упали первые капли дождя. Я свернул налево и, пройдя по узкому служебному проходу, очутился на подземной стоянке машин, расположенной позади «Колумбуса».

Здесь стояли две машины — «ДКВ» и «мерседес». Вряд ли они принадлежали охраннику и уборщице — скорее всего, их владельцы оставались еще в своих кабинетах в «Колумбусе». За машинами я заметил серую стальную дверь с надписью «Служебный вход», над которой висела лампочка. Ручки на двери не было, и сама дверь была заперта. Видимо, замок был с пружинным язычком, который отпирался изнутри поворотом ручки, а снаружи — ключом. Я подумал, что уборщица может выходить из здания через эту дверь.

Я машинально проверил, закрыты ли двери у машин, и обнаружил, что дверь «мерседеса» не заперта. Тогда я забрался внутрь и включил фары. Два мощных луча прорезали тьму, словно прожектора на партийном съезде в Нюрнберге. Я решил подождать, от скуки открыл ящичек на панели и нашел там карту дорог, коробку с мятой и книжечку члена партии, марки на которой свидетельствовали о том, что владелец аккуратно платит взносы. Членский билет принадлежал Хеннингу Петеру Манштейну, и номер его был из первых. Однако на фотографии на девятой странице я увидел совсем молодое лицо, которое никак не соответствовало номеру билета, ведь такой номер обычно у тех, кто вступил в партию много лет назад. Правда, партийный билет с небольшим номером можно приобрести и на черном рынке, и у меня не было особых сомнений насчет того, что Манштейн именно так и поступил, — известно, что обладатели такого билета быстро продвигаются по службе. В молодом и красивом лице Манштейна светилась жадность, столь характерная для «мартовских фиалок».

Прошло четверть часа, прежде чем я услышал скрип двери служебного входа. Если это Манштейн, мне придется бежать. На пол гаража упал квадрат света, и из двери вышла уборщица.

Я крикнул ей:

— Не закрывайте дверь! — Выключил фары и захлопнул дверцу автомобиля. — Я забыл одну вещь в кабинете. Хорошо, что вы пришли, а то я уже собирался идти через главный вход.

Она стояла у двери молча, а когда я приблизился, отступила в сторону и попросила подбросить ее к дому.

— Мне плестись пешком до самой Ноллендорфплац, а машины у меня нет.

Я робко улыбнулся, как, наверное, улыбается этот идиот Манштейн, и стал что-то невнятно бормотать по поводу оставленного в кабинете ключа. Уборщица немного помедлила, а затем распахнула дверь, которая тут же и захлопнулась за мной с громким щелчком.

Две двойные двери с окошечками вели в длинный, ярко освещенный коридор, по стенам которого стояло множество картонных коробок. В дальнем конце коридора был лифт, но идти туда не следовало — там меня мог увидеть охранник. Поэтому я сел на ступеньку, снял ботинки и носки, а затем надел их, но в обратном порядке — сначала ботинки, а поверх ботинок — носки. Это был старый трюк, которым часто пользовались взломщики, таким образом заглушая звук шагов.

Я поднимался по лестнице и, добравшись до девятого этажа, почувствовал, как бешено колотится сердце — все-таки я привык пользоваться лифтом, а кроме того, мне приходилось сдерживать дыхание. На последней ступеньке я немного задержался, прислушался — глухая тишина. Я высветил фонариком оба конца коридора и, не обнаружив ничего подозрительного, направился к двери, которая вела в контору Ешоннека. Встав на колени, я проверил сигнализацию — нет ли там у двери каких-нибудь проводков, но ничего не нашел. Тогда я попробовал ключи: сначала один, потом другой. Второй, кажется, подходил. Для верности я подпилил острые углы маленькой пилочкой и снова вставил ключ в замок — на этот раз дверь открылась. Я вошел в приемную, а дверь за собой запер на случай, если охранник пойдет в очередной обход. Фонарик высветил стол секретаря, фотографии на стенах и дверь в кабинет Ешоннека. Второй ключ сразу же открыл замок, и я мысленно воздал должное своему слесарю. Я подошел к окну. На той стороне улицы, как раз напротив, находился «Пшорр-Хаус», и отсвет неоновой рекламы на его крыше проникал внутрь кабинета Ешоннека, так что фонарик был уже ни к чему.

Я сел за стол и стал рыться в ящиках, не представляя, где и что искать. Ящики не были заперты, но ничего такого, что могло бы меня заинтересовать, не попадалось, пока я не наткнулся на записную книжку в красном кожаном переплете. Сначала я обрадовался, но, просмотрев ее всю от начала до конца, нашел только одно знакомое мне имя — Германа Геринга, да и то там было написано «Герхард фон Грайс, для передачи Герману Герингу». Рядом был указан адрес фон Грайса, который жил на Дерфлингерштрассе. Я вспомнил владельца ломбарда Вайцмана, который говорил о том, что у Толстого Германа есть агент, который иногда покупает от его имени драгоценные камни, и переписал адрес фон Грайса в свою записную книжку.

Шкаф тоже не был заперт, но и в нем не нашлось ничего интересного: каталоги драгоценных и полудрагоценных камней и бумаги, связанные с обменом валюты, какие-то накладные, расписание полетов компании «Люфтганза» и несколько страховых полисов, один из которых принадлежал Немецкой компании по страхованию жизни.

Огромный сейф возвышался в углу, неприступный, словно скала, и всем своим видом, казалось, насмехался над моими жалкими попытками проникнуть в секреты Ешоннека, если, конечно, они у него были. Теперь я понял, почему кабинет не был подключен к сигнализации — все равно этот сейф никто бы не смог открыть, его можно было только взорвать, а для этого потребовался бы целый грузовик динамита.

Я осмотрел почти все, кроме корзины для мусора. Пришлось вывалить на стол ее содержимое, чтобы разобраться с обрывками бумаг, обертками от жвачки «Ригли», утренним номером «Беобахтер», билетом в Театр Лессинга, разорванным пополам, кассовым чеком из универсального магазина «Ка-де-Ве» и несколькими бумагами, скатанными в шарики. Когда я расправил их, то на одном оказался номер отеля «Адлон», а под ним зачеркнутые несколько раз слова: «Принцесса Мужми» с вопросительным знаком. Рядом с именем индийской принцессы я увидел свое имя, а под ним — еще один телефонный номер, обведенный рамочкой, напоминавшей мне орнамент на страницах средневековой Библии. Этот номер был мне незнаком, но я понял, что адресат обитает в западной части Берлина. Я поднял трубку и подождал, пока отзовется телефонистка.

— Какой вам номер?

— 01-90-33.

— Сейчас соединю. — Наступила тишина, а затем раздались гудки.

У меня отличная память на голоса, но этот вежливый голос с легким франкфуртским акцентом поначалу показался мне совсем незнакомым. Однако человек сам помог мне — он назвал себя сразу же после того, как подтвердил, что это действительно тот номер.

— Ой, простите! — Я нарочно говорил невнятно. — Я ошибся номером.

Но, после того как повесил трубку, понял, что этот номер был записан Ешоннеком вовсе не случайно.