Прочитайте онлайн Маркиз де Карабас | Глава VII ОХРАННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Читать книгу Маркиз де Карабас
2916+1799
  • Автор:
  • Перевёл: Николай Николаевич Тихонов
  • Язык: ru

Глава VII

ОХРАННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

В ту ночь Кантэн пытался разобраться в своих чувствах. «Подозрительность, — сказал Пюизе, — одна из самых низменных черт характера. Мне жаль, что я открыл ее в вас». Слова графа произвели на Кантэна глубокое впечатление — ведь они полностью повторили более завуалированный упрек Жермены де Шеньер: «Подозрительные люди редко бывают счастливы, душа их пребывает в постоянной тревоге».

Понимая, что необоснованные подозрения являются плодом болезненного воображения, он и старался заглянуть себе в душу. Его подозрительность в отношении новоявленных кузенов, в которой упрекала его Жермена, вполне оправдывалась убедительным объяснением господина де Пюизе, открывшим Кантэну глаза не только на их цель, но и на способ, каким они собирались достичь ее. Но если он принимает объяснение графа, то должен признать и то, что предложенный им план не так уж нереален. Но чем больше Кантэн размышлял, тем менее вероятным казалось ему, что Пюизе, посвятивший себя столь высокой миссии, отправляясь, во Францию, где за его голову назначена немалая награда, станет по доброй воле рисковать ради совершенно постороннего человека. В результате Кантэн решил, что может снять с себя обвинение в излишней подозрительности.

После долгих раздумий он пришел к следующему выводу: все, что предлагал сделать для него Пюизе, он мог бы сделать и сам, если бы во Франции у него была гарантия неприкосновенности, что весьма сомнительно, если, конечно, Пюизе прав и страной действительно правят кровожадные негодяи, нарушающие ими же издаваемые законы.

После месяца колебаний Кантэна вдруг осенило. Он вспомнил о существовании Общества английских якобинцев, общества Друзей Человека, ставившее перед собой задачу взрастить на английской почве Древо Свободы. Как во Франции до 1789 года, в Англии было немало людей знатного происхождения, соблазненных философскими системами преобразования человечества, чьи филантропические теории обернулись отвратительной практикой.

Один из них, молодой баронет сэр Джордж Лилбурн, был завсегдатаем академии Кантэна, почитая уместным афишировать натренированную гибкость кисти во избежание оскорблений, которые его политические убеждения могли спровоцировать со стороны лиц одного с ним круга.

Не вдаваясь в подробности, Кантэн рассказал баронету, что унаследовал имение во Франции и что для вступления в права владения ему необходимо поехать в Анжер. Однако, поскольку Англия находится в состоянии войны с Францией, возникают затруднения с получением паспорта. (Кантэн знал, что члены Общества Друзей Человека часто совершают путешествия через Ла-Манш и обратно.)

Баронет все понял и заявил, что рад оказать ему такую услугу. Затруднения с паспортом легко уладить, поскольку Пруссия недавно вышла из Коалиции и заключила с Францией сепаратный мир. Господин де Морле отправится в путь с прусским паспортом, который легко получить в прусском посольстве. Однако для большей безопасности в самой Франции, где — по выразительному замечанию сэра Джорджа — официальные лица могут проявить излишнее и обременительное для господина де Морле усердие, желательно обзавестись охранным свидетельством от Комитета общественной безопасности. Впрочем, сэр Джордж был готов позаботиться и об этом.

По странной случайности сэр Джордж приступил к делу двадцать седьмого июля, или, по Календарю Свободы, девятого термидора, то есть в день внезапного падения Робеспьера.

Эта новость достигла Лондона несколькими днями позже, а следом за ней из Франции стали поступать сообщения о прекращении Террора, недавно бушевавшего в стране. Кантэну казалось, что неожиданный поворот событий значительно упрощает дело, на которое он решился. Но так казалось не только Кантэну, ибо едва об этом узнали в Лондоне, к нему явился Сен-Жиль.

Излучая самые родственные чувства, он объяснил, что его отбытие в Голландию постоянно задерживается, каковое обстоятельство и дает ему счастливую возможность принести кузену свои поздравления.

— После устранения этого чудовища Робеспьера ваши сомнения должны рассеяться. Теперь ничто не мешает вам заявить свои права на наследство.

— Именно над этим я и размышляю, — сказал Кантэн и увидел, что глаза его кузена загорелись от удовольствия.

— Решайтесь, дорогой кузен. Не теряйте времени. Хотя действие закона о подозреваемых приостановлено и Террор миновал, промедление все еще чревато опасностью. Поспешите во Францию, ставка слишком велика. Время, предусмотренное законом для вашего возвращения, на исходе.

— Я тронут вашей заботой о моих интересах, — холодно заметил Кантэн.

— Меня заботят не только ваши интересы, но и интересы дома Шавере, которые, разумеется, после вас, кузен, касаются и меня.

Чтобы избавиться от нежданного гостя, Кантэн сообщил ему, что уже занят приготовлениями к путешествию во Францию.

— Вы меня успокоили, — признался Сен-Жиль. — Я рад, что накануне отъезда в Голландию, куда призывает меня долг перед королем, покидаю вас с уверенностью, что вы не намерены пренебрегать своим долгом перед нашей семьей. Прощайте, дорогой кузен, и всего вам лучшего.

Шевалье удалился, оставив своего дорогого кузена улыбаться при воспоминании о его нахальстве и при мысли о том, что Сен-Жиль был бы куда менее доволен, знай он про охранное свидетельство, на которое Кантэн возлагал большие надежды.

Однако получение охранного свидетельства задерживалось, поскольку агенты якобинцев в Лондоне не были полностью уверены в последствиях термидорианского переворота, и переносить промедление становилось тем труднее, чем меньше времени оставалось до истечения установленного срока, после чего Кантэн неизбежно попадал в списки эмигрантов. В данном отношении прекращение Террора не принесло никаких изменений в закон.

Наконец к середине августа благодаря усилиям сэра Джорджа Кантэн все-таки обзавелся прусским паспортом и охранным свидетельством Комитета общественной безопасности, в котором приводилось описание его личности и указание цели, с коей он прибывает во Францию. Под охранным свидетельством стояли подписи Барра, Тальена и Карно. Кроме того, через мистера Шарпа он вооружился соответствующим образом оформленными копиями всех документов, необходимых для подтверждения его рождения и прав.

Академию он оставил заботам О’Келли с правом в случае необходимости нанять еще одного помощника и вести дела по своему усмотрению.

— А зачем вам вообще понадобилось уезжать? — поинтересовался О’Келли, который был осведомлен не обо всех деталях вопроса о наследстве. — При том, как нынче обстоят дела во Франции, и учитывая, что вы оставляете здесь, неужели вы рассчитываете получить нечто такое, что оправдывало бы риск, на который вы идете?

Весть о близком отъезде господина де Морле мгновенно облетела всю эмигрантскую колонию, и разумеется не один О’Келли задавал ему подобный вопрос. Но лишь к одному человеку, задавшему его, он отнесся с полной серьезностью.

В утро отъезда, когда груженный поклажей экипаж, которому предстояло доставить господина де Морле в Саутгемптон, стоял у дверей, Барлоу доложил, что его желает видеть мадемуазель де Шеньер.

Кантэн только что позавтракал и в отделанной белыми панелями столовой давал последние указания О’Келли и Рамелю. Он отпустил их, чувствуя, что сердце его вдруг сильно забилось.

Мадемуазель де Шеньер была поражена тем, что застала его в дорожных сапогах; губы ее слегка приоткрылись, а глаза заметно расширились.

— Кажется, я успела вовремя! — воскликнула она.

— Чтобы пожелать мне счастливого пути. С вашей стороны, мадемуазель, очень мило…

— Ах! Нет-нет! — перебила она и, взволнованно стягивая перчатки, остановилась перед молодым человеком. — Вы сочтете меня чудовищно самонадеянной, кузен Кантэн. Я пришла… Я пришла, чтобы даже сейчас, в самую последнюю минуту, отговорить вас от путешествия.

— Отговорить? — У Кантэна перехватило дыхание, но он справился с собой, дабы она ничего не заподозрила. — Отговорить? Но я полагал, что вы целиком разделяете взгляды своих кузенов, что честь имени — кажется, так и было сказано? — требует этого.

— Вовсе нет. Я никогда не разделяла взглядов моих кузенов в этом отношении. А сейчас — менее чем когда бы то ни было.

— Если не ошибаюсь, вы упрекнули меня в том, что из-за горячности, с которой они убеждали меня добиваться получения наследства, я позволил себе усомниться в их бескорыстии.

— Это совсем другое дело. Я поняла ваши колебания и не сочла их проявлением трусости, хотя и пожалела, что вы затаили против них подобные подозрения. Но теперь Вас обманывают, говоря, что со смертью Робеспьера положение дел во Франции изменилось и вы будете там в безопасности. Террор возможно и уменьшился, но остались республиканские законы, осталась ненависть к нашему классу. И то, и другое таит для вас немалую угрозу.

— Коль скоро именно такой угрозе я обязан очаровательной заботливости, то с удовольствием проверю, насколько она велика.

Прекрасные синие глаза мадемуазель де Шеньер расширились, лицо стало таким же белым, как изящная шея и кружевная косынка, крест-накрест лежавшая на ее девичьей груди.

— Сейчас, господин кузен, равно неуместны как шутки, так и любезности. Я пришла лишь затем, чтобы предупредить вас об опасности, которой вы подвергаетесь.

— Смею ли я осведомиться об источнике вашей информации относительно положения дел во Франции? — улыбнулся Кантэн.

— Я получила ее от Сен-Жиля.

— Вы, разумеется, не хотите сказать, что он и послал вас сообщить мне об этом?

— А если бы я сказала так, вы бы поверили мне? — спросила мадемуазель де Шеньер.

— Надеюсь, мне никогда не придется подвергать сомнению правдивость ваших слов.

— У вас не будет для этого повода, — В тоне ее голоса вновь звучало высокомерие. — Сен-Жиль меня не посылал. Он даже ни о чем мне не говорил. Но если вам непременно нужна ссылка на источник, то вот он: вчера я услышала разговор Сен-Жиля с Констаном.

— Понимаю. Понимаю. И как же он поведал об этом? Думаю, что-нибудь в таком роде: «Когда этот глупец окажется во Франции и его схватят, он поймет, как неосмотрительно доверять слухам об изменившемся настроении санкюлотов». Разве не так, мадемуазель?

Во взгляде, который бросила на него мадемуазель де Шеньер, господин де Морле заметил удивление, смешанное с раздражением.

— А если и так? Ах, не трудитесь отвечать! Я признаю, что все было именно так, как вы сказали.

— Вот видите, постепенно я узнаю своих кузенов. Не сомневаюсь, что все это говорилось с усмешкой.

— Поскольку вы настолько хорошо осведомлены, то, без сомнения, догадаетесь, что значит их усмешка.

— Нетрудно предположить.

— Особенно человеку с вашей подозрительностью, который везде видит усмешки и прочие проявления коварства.

— Тогда как вы постараетесь убедить меня, будто Сен-Жиль весьма сожалеет, что я подвергаю свою жизнь опасности.

— Почему бы вам не предположить, что так оно и есть? Это так же просто, как предположить обратное.

— Но только не в человеке, который несколько дней назад на этом самом месте уговаривал меня отправиться во Францию, поскольку теперь мне там ничто не угрожает.

Насмешливость мадемуазель де Шеньер как рукой сняло. Она решительно приблизилась к Кантэну и дотронулась до его руки.

— Сен-Жиль уговаривал вас?

Кантэн улыбнулся.

— Ваше удивление доказывает, сколь мало вы догадываетесь, в каких целях ваши кузены хотят использовать меня.

— О, я понимаю, что вы имеете в виду. Но это невозможно, отвратительно! Нельзя подозревать их в таких намерениях. В конце концов, я знаю их, а вы нет. Я знаю, Сен-Жиль не способен на подобную низость. Если, как вы говорите, он приходил уговаривать вас, то лишь потому, что верил тому, чему верят все. Он тогда не знал, что настроения во Франции почти не изменились.

— В таком случае почему он не пришел снова и не предупредил меня?

Мадемуазель де Шеньер на мгновение задумалась.

— Прием, оказанный ему вами в последний раз, располагал к этому? — спросила она. — Или вы проявили свою оскорбительную подозрительность?

— Ей-богу, это не исключено, — признал Кантэн, несколько поколебленный в своей уверенности.

— Как я догадываюсь, вы не дали согласия. Сен-Жиль сказал Констану: «Если этот глупец поедет…» Надеюсь, вы начинаете понимать, что своей подозрительностью сами напрашиваетесь на усмешки. Но оставим это. Я вас предупредила. Вы прислушаетесь к моим словам?

Вопрос был задан почти умоляющим тоном. Кантэн вздрогнул.

— Я сохраню их в душе как величайшее сокровище. Но ваше предупреждение пришло слишком поздно. Я уже все решил. Экипаж у дверей. Я должен следовать своей судьбе.

— Мне не к лицу быть навязчивой, — серьезно проговорила мадемуазель де Шеньер. — Скажу одно: если вы уедете, я больше никогда вас не увижу.

Кантэн вплотную подошел к ней. Он наклонил голову и, приглушив голос до шепота, сказал:

— Вам это небезразлично, Жермена?

Она отпрянула, словно в испуге, но, мгновенно совладав с собой, проговорила с поразительным достоинством:

— Когда какой-нибудь член моей семьи подвергается опасности, мне это, естественно, небезразлично.

— И все? — с заметным разочарованием спросил Кантэн, но, тоже совладав с собой, продолжил: — Конечно, конечно… Но позвольте разубедить вас. Я хорошо вооружен на случай опасности, о которой вы говорите. Я отправляюсь во Францию с охранным свидетельством, выданным Комитетом общественной безопасности.

— Как вам удалось получить его?

Вместо облегчения в голосе мадемуазель де Шеньер послышалось легкое удивление.

Кантэн рассмеялся.

— Среди моих добрых друзей есть люди разной политической окраски.

— Понимаю. И вы обратились за поддержкой и защитой к своим друзьям-республиканцам. — Она снова приняла насмешливый тон. — В таком случае, я, конечно же, впустую потратила свое и ваше время. Прошу извинения за назойливость. Прощайте, господин кузен, и доброго вам пути.

Она сделала нарочито низкий реверанс и, взмахнув юбками, подошла к двери. Кантэн бросился за ней.

— В чем дело, Жермена? Чем я оскорбил вас на сей раз?

— Оскорбили? Как вам могло прийти это в голову? Вы вольны выбирать себе друзей, сударь. Уверена, что они не обманут ваших надежд.

Кантэн понял, что больно задел ее, воспитанную в роялистских убеждениях, отличавшихся такой непримиримостью, что даже конституционному монархисту человек, разделявший их, мог подать руку лишь в минуту крайней необходимости. Пользоваться благосклонностью республиканцев было для этих «чистых» величайшим оскорблением.

— Вы слишком строго меня судите, — пожаловался Кантэн.

— Вас, сударь? Я? — Мадемуазель де Шеньер вскинула брови. — У меня нет ни права, ни желания судить вас. Еще раз прощайте.

То был приказ более не задерживать ее. Несколько расстроенный Кантэн покорился, и хотя душа его болела, пока он провожал свою гостью вниз по лестнице и помогал ей сесть в экипаж, губы его изображали холодную официальную улыбку — под стать той, что застыла на устах мадемуазель де Шеньер.