Прочитайте онлайн Малеска — индейская жена белого охотника | Глава 3

Читать книгу Малеска — индейская жена белого охотника
2512+2309
  • Автор:
  • Перевёл: Николай Васильев
  • Язык: ru

Глава 3

Закат над глубокой, глубокой рекой,

Багровый, как золото,

Красновато-коричневое мерцание

Покоится на каждом дереве;

Но в сердце индейской жены печаль,

Она гребёт, сидя в своём лёгком каноэ,

И юный смех её мальчика поднимается ввысь,

Когда над ними пролетают дикие птицы.

Вечером после стычки с индейцами Марта Феллоус осталась в отцовской хижине наедине со своим возлюбленным. Оба были бледнее обычного, оба слишком волновались о безопасности своей деревушки, чтобы думать о личном счастье или спокойном разговоре. Старик стоял на часах на краю расчистки; когда двое влюблённых сидели в тишине, взявшись за руки и задумчиво глядя друг на друга, на посту старика послышался резкий ружейный выстрел. Оба вскочили на ноги, и Марта с визгом вцепилась в своего возлюбленного. Джонс силой заставил её сесть на диван и, схватив ружьё, подскочил к двери. Послышался топот шагов, к которым примешивался голос старого Феллоуса и более нежный, приглушённый голос какой-то женщины, а также всхлипывания ребёнка. Джонс стоял, удивляясь этим звукам, и тут в проходе показалась примечательная группка. Это был Феллоус, который и поддерживал, и волок бледную, перепуганную индейскую девушку. Свет мерцал на её одеждах и заставлял сиять чёрные глаза ребёнка, который примостился на её спине. Ребёнок вцепился в шею матери, замолкнув от ужаса и усталости.

— Шагай, шагай, дикобразик! Ну же, ты, меднокожая маленькая скво! Мы не станем убивать ни тебя, ни твоего малютку, не трясись ты так. Шагай! Вот Марта Феллоус. Скажи, что тебе от неё надо, если тебе хватит твоего треклятого чудно'го английского.

С этими словами грубый, но добродушный старик вошёл в хижину, выталкивая вперёд несчастную Малеску с ребёнком.

— Марта, ради всего святого, чего ты так побледнела? Не бойся этого зверька. Она не вреднее ужа. Давай, выясни, чего ей от тебя надо. Она умеет забавно болтать, но я её напугал до потери чувств, и она только таращится на меня, как подстреленный олень.

Когда индианка услышала имя изумлённой девушки, в чьём присутствии она оказалась, она вырвалась из рук охотника и робко подошла к дивану.

— Белый человек оставил девушке бумаги… Малеске нужны только бумаги, — попросила она, сложив руки в молитвенном жесте.

Марта побледнела ещё сильнее и вскочила на ноги.

— Значит, это правда, — сказала она с почти диким выражением. — Бедный Данфорт погиб, а эти жалкие создания — его вдова и ребёнок — наконец пришли ко мне. О, Джонс, вот о чём он говорил мне в тот вечер, когда ты разозлился. Я не могла сказать тебе, о чём мы разговаривали, но я всё это время знала, что у него есть индейская жена. Он как будто предчувствовал свою смерть и должен был кому-нибудь признаться. В последний раз, когда я его видела, он дал мне запечатанное чёрной печатью письмо и попросил, если его убьют в бою, чтобы я уговорила её отвезти письмо его отцу. За этим письмом она и пришла. Но как она попадёт на Манхеттен?

— Малеска знает, куда текут воды; она отправится вниз по большой реке. Дай ей бумаги, чтобы она могла уйти! — печальным голосом попросила индианка.

— Сначала скажи нам, — нежно обратился к ней Джонс, — индейцы ушли от посёлка? Они больше не нападут?

— Пусть белый человек не боится. Когда великий вождь умер, дым его вигвама погас, и его народ ушёл за горы. Малеска одна.

В речи бедной девушки слышалось такое трогательное горе, что все вокруг чуть не заплакали.

— Нет, нет, клянусь богом! — вскричал Феллоус, ударяя себя по лбу ладонью. — Ты останешься у меня, будешь здесь жить, помогать Марте, и кончено. А из твоего малютки я сделаю фермера. Спорю, что он научится запрягать быков и управляться с плугом раньше, чем половина голландских мальчишек, которых тут — как клевера на третий год расчистки.

Малеска не до конца уяснила суть предложения, сделанного добрым поселенцем, но по его доброму голосу она поняла, что он хочет ей помочь.

— Когда отец мальчика умирал, он сказал, чтобы Малеска пошла к его народу, и тогда ей скажут, как найти бога белых людей. Дайте ей бумаги, и она уйдёт. Она будет радоваться при мысли о белых вождях и светловолосой девушке, которые были к ней так добры.

— Она хочет выполнить обещание, данное умирающему; мы не должны ей мешать, — сказал Джонс.

Когда он говорил эти слова, Малеска посмотрела на него с благодарностью, а Марта пошла к своей постели и вытащила из-под подушки доверенное её заботам письмо. Индианка дрожащими руками взяла письмо и с почти религиозным чувством прижала его к губам, а затем положила за пазуху.

— Белая девушка хорошая! Прощайте! — с этими словами она повернулась к двери.

— Постой! До Манхеттена много дней пути. Возьми что-нибудь поесть, или ты умрёшь от голода, — с жалостью сказала Марта.

— У Малески есть лук и стрелы, и она умеет ими пользоваться, но она благодарит белую девушку. Кусок хлеба для мальчика… он много раз просил у матери поесть, но её грудь полна слёз, и ей нечего ему дать.

Марта подбежала к буфету и принесла большой кусок хлеба и чашку молока. Когда ребёнок увидел еду, он что-то тихо проурчал и начал перебирать пальцами по материнской шее. Марта поднесла чашку к его губам и улыбнулась сквозь слёзы, видя, как жадно он глотает и какое благодарное выражение появляется при этом в его больших чёрных глазах. Когда она убрала чашку, мальчик удовлетворённо выдохнул и сонно приклонил голову на материнское плечо; казалось, её большие глаза полны лунного света, и поверх её печальных черт сияла радость; она сняла с руки браслет из вампума и дала его Марте. В следующий миг она исчезла в темноте. Добрый поселенец бросился за ней и крикнул, чтобы она вернулась, но она шагала быстро, как лань, и пока он бесплодно рыскал вокруг посёлка, она достигла берега реки; спустив на воду спрятанное в камышах каноэ, она уселась в него и пустилась в путь по обширной глади Гудзона.

Много дней, ночью и утром это хрупкое каноэ скользило по течению среди диких, прекрасных пейзажей Хайлендса и вдоль более ровных берегов, похожих на парк. В этом величественном творении бога было нечто, что смягчало печаль в сердце индианки. Она постоянно думала о словах погибшего мужа, который описал ей землю духов, где она должна с ним встретиться. Беспрестанное изменение пейзажа, солнечный свет, играющий в листве, тёмные, густые тени леса и скал с обеих сторон волновали её необузданное воображение, и она сравнивала их с небесами своих диких фантазий. Временами ей казалось, что достаточно лишь закрыть, а затем открыть глаза, и она снова увидит своего потерянного избранника. Нечто неземное было в торжественном, беспрестанном течении реки, в музыке листьев, которые касались воды, и для сердца бедной вдовы всё это звучало как нежный голос друга. Через день-два её мрачное настроение немного рассеялось. На щеках снова появились ямочки от весёлого смеха ребёнка, а когда он устраивался спать на мехах на дне лодки, её нежная, заунывная колыбельная неслась над водами, как песня дикой птицы, которая тщетно ищет своего спутника.

Малеска почти не сходила на берег, только иногда собирала дикие плоды или стреляла птицу, и её верная стрела никогда не промахивалась. Привязав каноэ в каком-нибудь укромном месте у реки, она разводила костёр и готовила свою добычу, а ребёнок играл на сочной траве, кричал на вьющиеся рои летних насекомых и хлопал в ладоши, видя колибри, которые прилетали сосать мёд из цветов.

Для овдовевшей индианки это путешествие было необычайно счастливым. Ни один христианин не верил так строкам Священного писания, как она верила словам умирающего мужа, который обещал, что они снова встретятся в ином мире. Казалось, его дух следует вместе с ней, и для её дикого воображения сплав по величественной реке казался настоящей тропой к небесам белых людей. Переполненная необычными, сладостными мыслями, она смотрела на горы, которые высились по берегам реки, на деревья, одетые в роскошные одеяния самых разнообразных оттенков, и почти забывала о своём горе. Она была юна и здорова, и всё вокруг было так чудесно, так величественно и переменчиво, что её сердце потянулось к солнечному свету, как цветок, который был смят, но не сломан бурей. Много часов она проводила в состоянии задумчивости, отдаваясь на волю своего дикого воображения. С утра до вечера её разум убаюкивали нежные звуки, витавшие в воздухе, а долгими ночами, когда всё затихало, — течение реки. На рассвете прилетали птицы с весёлыми песнями, а в полдень она заплывала под прохладные тени холмов или устремлялась в какую-нибудь бухточку, чтобы несколько часов передохнуть. Когда закат окрашивал реку своими роскошными красками, а горные крепостные валы с обеих сторон багровели, как будто по ним отступали воюющие армии, когда мальчик спал, и её ночную тропу освещали безмолвные звёзды, тогда из губ матери, как песня из сердца соловья, вырывалась ясная, смелая мелодия. Её глаза сияли, щёки горели, и плеск весёл подпевал её глубокому дикому голосу. Каноэ плыло по волнам, которые, казалось, текут над горой цветов, и в сумерках собирался туман.

Малеска была в пути много дней, когда наконец её взору предстали размытые крыши и высокие трубы Манхеттена, который был окружён блестящим широким заливом и лесами, покрывавшими необитаемую часть острова. Бедная индианка смотрела на них с неясным, но мучительным страхом. Она завела своё каноэ в бухточку на берегу у Хобокена. Когда она задумалась над тем, как выполнить своё обещание, на сердце её навалилась тяжесть. Она достала из-за пазухи письмо; на её глазах появились слёзы, и она с печалью поцеловала письмо, как будто навсегда прощалась с другом. Она прижала ребёнка к сердцу и держала его, пока сердце не начало биться громко-громко, и её охватили дурные предчувствия. Через некоторое время она успокоилась. Она отняла ребёнка от груди, омыла в реке его руки и лицо и рукой причесала его чёрные волосы, пока они не засияли, как вороново крыло. Затем она перепоясала своё малиновое платье ожерельем из вампума, вывела каноэ из бухточки и медленно погребла к устью реки. Всю дорогу её глаза были полны слёз. Когда ребёнок что-то пробормотал и пытался по-младенчески приласкаться к ней, она зарыдала в голос и заработала вёслами ещё сильнее.

Это было странное зрелище для флегматичных обитателей Манхеттена — Малеска, которая в полном облачении идёт по их улицам гордой, свободной поступью своей расы. Её волосы длинными косами спускались по спине, на конце каждой косы был пучок алых перьев. Такой же яркий венец окружал её небольшую голову, её одежда сияла от бисера, а по краям была украшена иглами дикобраза. В руках у неё был лук изящной работы, а за спиной — мальчик, привязанный алым шарфом. На свете не было ребёнка прекраснее. Он оживлённо переводил взгляд с одного странного предмета на другой, и его яркие чёрные глаза были переполнены детским любопытством. Одной рукой он обхватывал материнскую шею, а другой держался за колчан с оперёнными стрелами, который висел на её левом плече. Робкий тревожный взгляд матери отличался от жадного взора мальчика. Она много слышала от мужа об изяществе цивилизованной жизни и теперь вздрагивала, как лань, от грубых взглядов, которые бросали на неё прохожие. Её щёки пылали от краски скромности, и её губы дрожали, когда она обращалась к людям на ломаном английском, показывая им письмо, а они проходили мимо, не отвечая. Она не знала, что они принадлежали к другому народу, нежели её муж, и говорили не на том языке, которому её научила любовь. Наконец она заговорила с пожилым человеком, который сумел понять её несовершенный язык. Он прочитал на письме имя, и это было имя его хозяина, Джона Данфорта — богатейшего торговца пушниной на Манхеттене. Старый слуга привёл её к большому дому рядом с тем местом, где сейчас находится Ганновер-сквер. Малеска лёгкой походкой следовала за ним, и страх исчез из её сердца. Она почувствовала, что в добром старике нашла друга, и он ведёт её в дом отца её мужа.

Слуга вошёл в этот дом и проследовал в низкую гостиную, обитую дубом и освещённую маленькими окошками из толстого зеленоватого стекла. Камин был обложен очень изящными голландскими изразцами, а карниз украшали тонко выделанные дубовые гербы. На полу лежал ковёр — в те времена необыкновенная роскошь, а мебель была сделана из дорогих материалов и украшена тяжёлой резьбой. Высокий человек с грубоватыми чертами лица сидел в кресле возле узкого окна и читал пачку газет, которые только что прибыли из Лондона на торговом судне. Неподалёку от него худощавая пятидесятилетняя леди занималась шитьём, её рабочая коробочка стояла на столике рядом с «Книгой общих молитв». Слуга собирался доложить о приходе необычных гостей, но Малеска, боясь потерять его из виду, держалась близко к нему, и прежде чем он заметил, она с ребёнком на руках вошла в комнату.

— Женщина, сэр… индейская женщина, с письмом, — смущённо сказал слуга, жестом показывая Малеске отойти назад. Но Малеска подошла ближе к торговцу и, когда он оторвал взгляд от газеты, серьёзно посмотрела ему в лицо. Было нечто холодное в этом суровом взгляде поверх очков. Индианка почувствовала отторжение и с трогательной мольбой повернулась к леди. Такому лицу доверился бы и ребёнок, оно было спокойно и полно доброты. Малеска с просветлённым лицом подошла к леди и без слов положила письмо в её руки; но биение её сердца было заметно даже сквозь тяжёлое одеяние, и её руки дрожали, когда она передала драгоценную бумагу.

— Чёрная печать, — сказала леди, повернув очень бледное лицо к мужу и передавая ему письмо, — но это его почерк, — с натужной улыбкой добавила она. — Он не смог сам приехать, он… болен.

Перед произнесением последнего слова она замешкалась, поскольку в её душе сами собой возникли мысли о смерти.

Торговец устроился в кресле, надел очки, бросил суровый взгляд на вестницу и вскрыл письмо. Когда он читал, жена не отрывала от него тревожного взора. Она видела, что его лицо побледнело, высокий, узкий лоб покрылся морщинами, а жёсткие губы сжались ещё сильнее. Она поняла, что с её сыном — её единственным сыном — приключилось что-то дурное, и она вцепилась в подлокотники, её губы побелели, а в глазах появилось мучительное напряжение. Когда муж дочитал письмо, она подошла к нему, но, заговорив, смотрела в другую сторону.

— Скажи, какая беда приключилась с моим сыном? — Её голос был тихим и нежным, но хриплым от напряжения.

Её муж ничего не ответил, но его руки бессильно упали на колени, и письмо подрагивало в нетвёрдых пальцах; он уставился на свою жену таким взглядом, который до самого сердца пронзил её холодом. Она попыталась вырвать у него письмо, но он сжал его крепче.

— Отпусти… он мёртв… убит дикарями… что ещё ты хочешь узнать?

Бедная женщина отступила назад, и тревога в её глазах угасла.

— Разве что-то может быть хуже смерти?.. Смерти первенца… убитого в рассвете лет?.. — пробормотала она тихим, надтреснутым голосом.

— Да, женщина! — почти свирепо сказал её муж. — Есть нечто хуже смерти — бесчестие!

— Бесчестие — и мой сын? Ты его отец, Джон. Не клевещи на него теперь, когда он мёртв, и перед лицом его матери.

При этих словах на кротком лице женщины выступила краска, и её губы гордо искривились. Всё самое твёрдое, что было в её характере, сейчас восстало против обвинений, которым подвергся покойный.

— Читай, женщина, читай! Посмотри на эту проклятую негодницу и её ребёнка! Они заманили его в своё дикарское логово и убили его. Сейчас они пришли, чтобы просить защиты и награды за это грязное злодеяние.

Услышав эту яростную речь, Малеска крепче прижала к себе ребёнка, медленно отступила в угол комнаты и съёжилась там, как перепуганная зайчиха. Она дико оглядывалась, как будто ища способа избежать мести, которая ей угрожала.

После первого взрыва чувств старик спрятал лицо в руках и замер, и тишину комнаты нарушало только рыдание его жены, которая читала письмо сына.

Эти слёзы ободрили Малеску. Её собственные глубокие переживания научили её понимать переживания других. Она робко подошла к скорбящей матери и опустилась у её ног.

— Белая женщина посмотрит на Малеску? — сказала она смиренным, трогательно серьёзным голосом. — Она любила молодого белого вождя, и когда на его душу спустились тени, он сказал, что сердце его матери примет бедную индианку, которая в начале своей юности спала на его груди. Он сказал, что её любовь повернётся к его мальчику, как цветок к солнцу. Белая женщина посмотрит на мальчика? Он похож на своего отца.

— Бедное дитя… похож… похож! — пробормотала лишившаяся сына мать, сквозь слёзы глядя на мальчика. — Вылитый Уильям в ту пору, когда мы оба были молоды. О, Джон, ты помнишь его улыбку? Помнишь, как на его щеках играли ямочки, когда мы его целовали? Посмотри на это бедное создание, на этого сироту; они опять с нами, эти лучистые глаза и широкий лоб. Ради меня, Джон, посмотри… ради нашего погибшего сына, который при последнем издыхании умолял нас полюбить его сына. Посмотри на него!

С этими словами добрая женщина подвела ребёнка к мужу, положила руку на его плечо и поцеловала его в висок. Гордость его характера была поколеблена. Его грудь вздулась, и сквозь одеревеневшие пальцы хлынули слёзы. Он почувствовал, как к его колену придвигается маленькая фигурка, как крохотные, нежные пальчики изо всех сил пытаются открыть его лицо. Голос природы пересилил. Его руки упали, и он беспокойно всмотрелся в черты ребёнка.

Когда эти юные ясные глаза встретили взгляд деда, в них стояли слёзы, но когда лицо старика смягчилось, их озарила улыбка, и маленькое создание подняло ручки и обхватило шею своего деда. После недолгой борьбы торговец в порыве сильных чувств, которые были столь редки для его железного характера, прижал мальчика к сердцу.

— Он похож на своего отца. Пусть женщина уходит к себе в племя, а мальчика мы оставим.

Малеска, заламывая руки, выскочила вперёд и с выражением дикой, продирающей до сердца мольбы повернулась к леди.

— Вы не прогоните Малеску от её ребёнка. Нет, нет, белая женщина. Твой мальчик спал на твоей груди, и ты слышала его голос, похожий на голос юного пересмешника. Ты не прогонишь бедную индианку в лес без её ребёнка. Она пришла к вам из леса, чтобы найти тропу к небесам белых людей и снова увидеть своего мужа, и вы ей ничего не покажете. Отдайте индейской матери её ребёнка, её сёрдце стало сильнее, и она не вернётся в леса одна!

После этих слов она с решительным видом вырвала ребёнка из рук деда и стояла, как львица, охраняющая детёныша. Её губы искривились, чёрные глаза пылали огнём, поскольку при мысли о разделении с ребёнком в её жилах закипела дикая кровь.

— Тише, девочка, тише. Если ты уйдёшь, ребёнок пойдёт с тобой, — сказала добрая миссис Данфорт. — Не давай воли своему гневу, никто тебя не обидит.

Малеска подчинилась. Она робко поставила ребёнка у ног его деда и отступила назад, потупив глаза и сжав руки в мольбе, и эта поза сильно отличалась от её недавнего дикого поведения.

— Пусть остаются. Не разделяй мать и её дитя! — попросила добрая леди, желая смягчить жестокость своего мужа. — От мыслей о разделении с ребёнком она, бедняжка, впадает в буйство. Он любил её… Зачем нам прогонять её обратно в дикарское логово? Муж мой, перечитай письмо. Ты не откажешь нашему первенцу в предсмертной просьбе.

Эти нежные, настойчивые слова помогли доброй леди добиться своей цели. Малеске позволили остаться в доме отца её мужа, но только в качестве няньки для собственного сына. Ей не разрешили признаваться в том, что она его мать; было объявлено, что юный Данфорт женился в одном из новых посёлков, что пара стала жертвой дикарей и что младенца спасла индианка, которая привезла его в дом деда. В эту выдумку легко поверили. Никто не удивился, что старый торговец пушниной скоро сильно привязался к маленькому сироте и что спасительница его внука стала для его домочадцев предметом благодарной заботы.