Прочитайте онлайн Маленький большой человек | Глава 3. У МЕНЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ ВРАГ

Читать книгу Маленький большой человек
2612+4969
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 3. У МЕНЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ ВРАГ

Различать мужчин и женщин для шайенов не менее важно, чем мертвых и живых, и они были ужасно довольны, что установили факт половой принадлежности Керолайн так быстро. Кроме того, антилопу уже съели, а собака еще не доварилась. Вот они и убивали время, с любопытством толпясь вокруг нас.

Некоторые протягивали руки и щупали нашу одежду, не дотрагиваясь, впрочем, до нас самих. Для белого человека вообще удивительно, насколько индейцы чужды фамильярности, и лишь невежество толкает их на странные, с нашей точки зрения, поступки. Я уверен, что, понимай мы их речь, мы услышали бы многословные и искренние извинения Падающей Звезды за свою бесцеремонность.

Я, естественно, оказался в центре внимания детей. С Маленьким Конем — мальчишкой, присматривающим за лошадьми, — мы сразу же прониклись взаимной симпатией. Правда, я так и не поблагодарил его тогда, но дело в том, что уже в том возрасте я был хитер и изворотлив (благодаря чему и прожил столь долгую жизнь). Теперь же, видя, как он восхищается моими башмаками, я быстро снял их и протянул ему. Но я ошибся: мальчик просто поражался, как это можно держать свои ноги в тюрьме, и жестом отверг подарок.

Тут дошло дело и до вареной собачатины. Я втайне надеялся, что маленького зверька на всех не хватит, но просчитался. Нам с Керолайн положили по самому большому куску. Шайены не расходились до полуночи. Впрочем, одни уходили, другие приходили поглазеть на нас с сестрой, а некоторые заворачивались в шкуры, ложились на пол и преспокойно засыпали, не обращая внимания на болтовню и смех остальных (вопреки расхожему мнению белых, индейцы страшно общительны, когда находятся в кругу своих). Время бежало, Бизонья Лежка то и дело подбрасывала в костер сушеный помет, а Старая Шкура выкурил уже около пяти трубок своего вонючего зелья. Одним из последних пришел Бугор и дружески нам улыбнулся. Не уверен, что он помнил нас после бурных событий вчерашнего дня, но с его стороны было очень благородно не винить нас в совершенных насилиях и убийствах.

Что до Керолайн, то после манипуляций Падающей Звезды она сидела с совершенно ошарашенным видом и даже съела свой кусок собаки. Старая Шкура больше не смотрел в ее сторону. Это не было оскорблением, просто она перестала его интересовать.

Наконец Бизонья Лежка предалась давно заслуженному сну, и огонь в очаге стал угасать. Как выяснилось на следующее утро, чтобы уложить нас, она выгнала часть своих детей: так, мой обожатель Маленький Конь отправился спать в типи своего брата, оказавшегося не кем иным, как Красным Загаром.

А пока мы с сестрой сидели и смотрели на умирающий огонь и струйку дыма, поднимающуюся наверх, к дымоходу, а оттуда — в темно-синее ночное небо, усыпанное мириадами желтых звезд.

Рядом с нами мирно спал Старая Шкура, запрокинув голову назад, так что цилиндр снова оказался на земле, а большой клювоподобный нос смотрел строго вверх. Отовсюду слышалось размеренное дыхание спящих, но не храп: индейцев с детства приучают не издавать лишних звуков.

И вот последняя бизонья лепешка вспыхнула на прощание голубоватым светом и рассыпалась золой.

Мне все еще было немного тревожно, но страх прошел. Вы можете невесть что подумать обо мне, ведь я был вдали от дома, отца убили и все такое, но мое состояние никак не описывалось словом «отчаяние». В палатке было тепло, а люди вокруг оказались вполне сносными. Уж если они не расправились с нами сегодня, то с какой стати станут делать это завтра? Нельзя же, в самом деле, вечером обогреть и накормить человека лишь затем, чтобы утром убить! С другой стороны, конечно, они не белые, от этого уж никуда не денешься.

— О чем задумалась, Керолайн? — шепнул я темной массивной фигуре рядом с собой, сидящей уперев подбородок в сложенные руки и сдвинув шляпу далеко на затылок. Она выглядела довольно мрачно, да и голос ее прозвучал не веселее.

— Дикари есть дикари, Джек, — ответила она слишком громко, на мой взгляд, ведь вокруг спали. — Видел, что они сделали с собачонкой? Когда меня стали щупать, я уже решила, что настал мой черед отправляться в котелок. Но людей они, видимо, не едят. Все равно, Джек, не очень-то им доверяй.

Она по-сестрински ткнула меня в бок и встала, что оказалось довольно непросто после многочасового сидения со скрещенными ногами.

Она снова повторила свою последнюю фразу: «Не очень-то доверяй им, Джек», — с той существенной разницей, что на этот раз я не получил тычка, и выбралась из типи. «Пошла облегчиться на сон грядущий», — подумалось мне, но сам я не последовал ее примеру, опасаясь новой встречи с воющими в прерии собаками.

Так я увидел Керолайн в последний раз на долгие годы. Много лет спустя мы встретились вновь, но всему свое время. А тогда она просто спустилась на луг, отвязала коня и скрылась в ночи. Поймите меня правильно, я недолго тосковал по ней и вскоре забыл совершенно. Никто не сможет упрекнуть меня за это.

Я наверняка услышал бы стук копыт, если бы не уснул сразу же после ее ухода. На бизоньих шкурах было так удобно и тепло! Они плотно прилегали к телу своей гладкой стороной, здорово грели и казались в конце концов твоей собственной кожей, на которой почему-то вырос густой мех.

Открыв глаза, я увидел перед собой Маленького Коня, трясшего меня за плечо. «Пошли!» — жестом приказал он, и сон окончательно выветрился из моей головы, что было не мудрено, поскольку утро оказалось на редкость прохладным. Я поплелся за ним на луг, где паслись лошади. В лагере был небольшой переполох, но вовсе не из-за Керолайн, укравшей всего одного коня, а из-за ютов или пауни, сперевших той же ночью около десятка лошадей. Впрочем, Старая Шкура вскоре восполнил потерю, послав своих молодых воинов в ответный рейд.

Маленький Конь одним индейцам ведомым образом уже знал о бегстве Керолайн и правильно рассудил, что я останусь и стану членом племени, поскольку деваться мне все равно больше некуда. Вот он и отправился за мной в палатку Старой Шкуры, дабы приставить меня к работе, выполняемой в племени всеми мальчиками моего возраста: лошади — прежде всего. Нелишне добавить, что в тот момент ему лучше меня было известно мое индейское будущее, о чем говорила его не лишенная юной мудрости усмешка, с которой он выходил из палатки, полной спящих шайенов. Взрослые краснокожие в отличие от детей никогда не встают рано, если нет неотложных дел.

Над нами висело холодное бледно-голубое небо. Вот уже несколько дней я не раздевался и не умывался, что доставляло мне истинное удовольствие. Попав к индейцам, любой белый мальчуган на моем месте думал бы то же самое: «Здорово, теперь никому до меня дела нет. Я с дикарями. Мыться не надо, нужду справляй там, где стоишь», ну и так далее. Но все вышло как раз наоборот. Шайены моются каждый день в ближайшем ручье. Но даже если бы это было не так, то они наверняка выдумали бы какую-нибудь другую повинность. Если ты человек, то тебе никуда не деться от некоторых неприятных обязанностей.

По дороге на луг мы с Маленьким Конем встретили еще нескольких ребят в возрасте от восьми до двенадцати, направлявшихся туда же. Однако после ночного воровства лошадей осталось крайне мало, и вся наша работа свелась к тому, что мы повели их на водопой, а затем на новое пастбище. Ну а потом вся равнина насколько хватало глаз перешла в наше полное распоряжение.

Маленький Конь и другие мальчишки все время перешептывались и хихикали, как я сильно подозреваю, на мой счет. В самом деле, никто, кроме меня, не таскал на себе штаны, рубаху, башмаки, да еще и шляпу, но когда мы вернулись к ручью и полезли купаться, меня отличал от них лишь цвет кожи. Вода сначала обжигала холодом, но это лишь прибавляло визга и озорства.

Когда мы выбрались на берег, я принял героическое решение и надел одни лишь штаны, что тут же было оценено по достоинству и еще больше сдружило меня с моими новыми товарищами.

В лагере они притащили мне целый ворох индейской одежды. Тогда я наконец стянул штаны и обрядился в латаные-перелатаные бриджи из оленьей кожи и подхватил их на талии ремнем. Кроме того, мне достались мокасины, а долговязый мальчишка по имени Маленький Медведь всучил еще и грязное желтое одеяло. Ему-то я и отдал свои прежние штаны, и он недолго думая обрезал ножом штанины, сделав из них гетры, а все остальное выбросил. Башмаки мои никому не понадобились и так и остались лежать на земле. В последний раз я их видел, когда лагерь снимался с места. Если индейцу что-нибудь не нужно, то он просто перестает видеть это и будет сотни раз проходить мимо, даже не удосужившись пнуть никчемный предмет ногой, дабы убрать с дороги.

Тем утром мы так и не позавтракали по той простой причине, что не оказалось еды. Антилопу съели всю, до последней косточки, прошлой ночью, а забивать собак ради нас, разумеется, не стали. Дело здесь было даже не столько в нас, сколько в том, что лошади исчезали каждую ночь, а индейцам требовались хоть какие-нибудь вьючные животные, чтобы перевезти лагерь на новое место. Керолайн так и не вернулась, хотя я все еще поджидал ее, причем мне даже в голову не приходило, что ее могли убить, и мне не с кем было словом перемолвиться на родном языке.

Однако не успело солнце завершить свой ежедневный круг по небосклону, я уже мог с грехом пополам объясняться на языке знаков, и мы «болтали» с Маленьким Конем обо всем, что можно объяснить с помощью жестов. Например, когда вы хотите сказать «человек», то должны поднять указательный палец, держа руку ладонью к себе. А если решите выразить более сложное понятие, скажем, «белый человек», то должны провести пальцем по лбу, как бы отмечая на нем край шляпы. Когда Маленький Конь сделал этот жест впервые и показал на меня, я решил было, что он хочет сказать: «Смотри, на мне твоя шляпа» (как оно и было на самом деле), но потом понял, в чем дело. Просто же жест «человек» означал, разумеется, индейца.

Чтобы сказать «шайен», требовалось провести указательным пальцем правой руки по тому же пальцу левой, как бы нанося на него полосу (стрелы каждого племени были разными, и шайены использовали в качестве отличительного знака своих полосатые перья дикой индейки). Кстати, в разговорном языке они никогда не называли себя «шайен», а скорее «цисцистас», что значило «люди», «человеческие существа». Кем были все прочие, их мало заботило.

После купания мы стали играть в охоту на буйвола, посылая друг в друга стрелы без наконечников. Затем мальчишки затеяли мериться силой, в чем я никогда особо не отличался, да и побаивался бороться всерьез. Но, получив пару весьма болезненных ударов, я разозлился, плюнул на осторожность и быстрым боксерским приемом расквасил нос ближайшему противнику. Им оказался Маленький Медведь, тут же безжалостно осмеянный своими сотоварищами. В этом смысле индейцы ничуть не отличаются от белых. Мне стало жаль парня, и я показал, как мог, что не хотел ставить его в глупое положение.

Это было большой ошибкой с моей стороны. Мне следовало или вообще не трогать его, или же, разбив ему нос, гордиться этим, а то и еще наподдать, окончательно доказав свое превосходство. Таково нерушимое правило индейцев. Ни в коем случае нельзя выражать свои сожаления или соболезнования побитому, если только, сломив его сопротивление, вы не хотите заодно сломить его дух. Я этого тогда еще не знал и, чтобы загладить свою вину, принялся защищать его от других. В результате я получил злейшего врага на всю жизнь, который еще долгие годы доставлял мне кучу неприятностей.

Еще я помню, как мы играли вместе с девчонками в «лагерь». Это было точной копией жизни взрослых. Девочки ставили маленькие типи, а мальчишки вели себя как их мужья: совершали военные «вылазки» и охотились, то есть старались попасть стрелами в колючий плод опунции, который, перебегая с места на место, таскал на конце палки один из нас. Поразить цель означало добыть дичь, а промахнуться — получить тычок в зад шипастой мишенью. В этом, на мой взгляд, заключен глубокий смысл: подобное воспитание болью навсегда врезается в память будущего охотника и дает ему пусть слабое, но все-таки реальное представление об опасности.

Поначалу я принимал участие в забавах на равных основаниях, но лишь до игры в «лагерь». Подозреваю, что здесь постарался Маленький Медведь, бывший по всеобщему признанию детей их боевым вождем, поскольку пускал свои стрелы точнее всех прочих и пугал легковерных малышей своей ужасной военной раскраской, а также грубо обтесанной дубинкой. Тот, кто лучше всех дерется, и становится у индейцев их боевым вождем. Но лишь на время войны. В мирное время у племени был другой лидер. Так, в бой шайенов водил Бугор, а всеми прочими делами заправлял Старая Шкура. Оба вождя прекрасно ладили между собой, если, конечно, в их отношения не вмешивалось виски.

Но вернемся к Маленькому Медведю. Он был на год старше меня, высок, силен и честолюбив. О нашей с ним драке могу сказать лишь одно: он без труда прибил бы меня, как комара, если бы имел хоть малейшее представление о боксе. Но я не ответствен за его невежество. Я никогда не был велик ростом, зато всегда отличался сообразительностью и ловкостью.

В свои первые дни в лагере краснокожих я во многом зависел от остальных мальчишек, от того, что они могли мне дать: лук, стрелы, палку, на которой скакали верхом, как на лошади… Но едва дело дошло до «войны», даже Маленький Конь бросил меня на произвол судьбы, и я вынужден был оставаться с девчонками и малышами, игравшими в «лагере» роль детей. Волей-неволей мне приходилось делать часть женской работы, ставя и сворачивая игрушечные типи, за что друзья-насмешники и прозвали меня… впрочем, это не так уж важно.

Еще одним взрослым испытанием был так называемый «Солнечный танец». Ребята втыкали себе в тело шипы, привязывали к ним тонкие веревки из полосок кожи, а к их концам — черепа диких собак или койотов и в таком виде разгуливали по прерии. В порыве отчаяния я чуть было не решился попробовать это на своей шкуре, но даже в том нежном возрасте уже догадывался, что белый лучше краснокожего варвара. Почему, спросите вы? Да потому, что он пользуется своими мозгами. Индейцы еще несколько веков назад узнали, что разные тяжелые предметы можно передвигать, подкладывая под них круглые бревна, но за все проведенное среди них время я так и не увидел ни одного подобного приспособления, не говоря уже о колесе. Можно объяснять это их неистребимым невежеством или упрямством, но все гораздо проще: варвары есть варвары.

Однажды, спрятавшись за одним из игрушечных типи, я все-таки попробовал воткнуть в себя шип, но едва его острый конец коснулся кожи, просто позеленел от боли. До сих пор не могу понять, чего ради причинять самому себе вред…

Короче говоря, мое воображение заработало, и я раздобыл настоящую стрелу с железным наконечником. Распилив ее пополам зазубренным камнем, я с помощью подобия жевательной резинки, сваренного из молочая Бизоньей Лежкой, наклонно прикрепил ее оперенный конец к животу, а другой, с наконечником, сунул себе в зад и зажал. Со стороны это выглядело так, будто меня пронзили насквозь под углом в сорок пять градусов. Когда все было готово, я с искаженным лицом, прижатой к «ране» рукой (так я мог поддерживать в нужном положении оперенный конец) и сведенными в коленях ногами появился из-за палаток.

Расчет оказался точным. Первыми меня увидели девчонки, и их нижние челюсти с хлюпающим звуком отвисли. Тут меня заметили и мальчишки, утыканные своими жалкими маленькими шипами с привязанными к ним дурацкими черепами койотов. Один из них в досаде даже выдернул колючку из своей спины и отбросил ее в сторону. По бронзовой коже заструился тоненький ручеек крови. Маленький Конь принялся исполнять вокруг меня танец смерти, громко и заунывно рассказывая всем окружающим, каким верным другом он мне был. Маленький Медведь, бедняга, просто повернулся и пошел прочь, а черепа, подскакивая на камнях, потянулись за ним, пока один из них не зацепился за чахлый кустик.

Отныне во мне увидели равного и принимали во все игры, а вскоре Красный Загар смастерил мне небольшой, но самый настоящий лук. Красный Загар был сыном Старой Шкуры от одной из его ранних, ныне покойных, жен. В племени я оказался на положении сироты, живущего в типи вождя, что обязывало всю семью последнего относиться ко мне как к кровной родне. Справедливости ради следует добавить, что практически в каждом типи был «подкидыш» вроде меня. Но, конечно, не белый. Женщинам вменялось в обязанность кормить меня и одевать, а мужчинам — следить, чтобы из меня вырос настоящий мужчина. Ни разу цвет кожи не был поставлен мне в вину. О Керолайн мне не напоминали, хотя бы из-за того, что для Старой Шкуры было мучительно стыдно вспоминать, как он выкурил трубку с тем, кто при ближайшем рассмотрении оказался женщиной. В старое доброе время шайены-мужчины не могли курить, когда в палатке была женщина, и привязывали входной полог, не давая им войти.

И еще одна причина помогла мне так легко и быстро стать своим в индейском племени. Никто из краснокожих даже вспоминать не хотел об инциденте с караваном. Как нам уже известно, мой брат Билл так и не сообщил в Форте-Ларами о происшедшей кровавой стычке. Солдаты не пришли, и шайенам нечего было волноваться по этому «поводу. Их беспокоило совсем другое, то, что, перепившись, они едва не перебили друг друга. Для шайена нет худшего преступления, чем убить другого шайена. И пьянство никого не извиняло. Такое убийство не прощалось. Виновный никогда больше не мог выкурить трубку, никто не смел прикасаться к посуде, из которой он ел; как правило, его вообще изгоняли из племени.

Вам может показаться, что я кое в чем приврал. Но сначала дослушайте, а потом уж судите. Так вот, когда я описывал пьяную бойню в караване, вы наверняка решили, что кто-то из индейцев действительно погиб. По-моему, я рассказал, хотя, может, и забыл, о том, как Большая Кость так треснул по затылку Седую Голову, что у того брызнули мозги. И представьте себе мое изумление, когда в первое же утро, встреченное мною в лагере шайенов, я увидел Седую Голову живым и здоровым, разве что еще более уродливым, чем раньше. Я чуть шею себе не свернул, пытаясь разглядеть на его затылке страшную рану. Но там не оказалось даже запекшейся крови!

Теперь вы, надеюсь, поймете, почему никому из детей и в голову не пришло, что я их разыграл со своей торчащей из задницы стрелой. Индеец всегда охотнее поверит в чудо, чем в то, что его, попросту говоря, надули.