Прочитайте онлайн Маленький большой человек | Глава 18. АМУЛЕТ ДЛИННОВОЛОСОГО

Читать книгу Маленький большой человек
2612+5304
  • Автор:

Глава 18. АМУЛЕТ ДЛИННОВОЛОСОГО

Вскоре начало светать. Я все еще пребывал под влиянием своих недавних переживаний и даже всерьез подумывал спуститься к реке, разбить лед и принять холодную ванну. Рядом со мной забеспокоилась моя лошадь в ожидании утреннего водопоя. Вы можете не верить, но она взглянула на меня своими большими ясными глазами и сказала: «Отец, отведи меня к воде».

Разумеется, она выразила это не словами, но все равно сказала. Затем после минутного раздумья добавила: «Нам предстоит большая битва».

Не верите? Ваше дело. Я был там, а вы нет.

— Ты думаешь так, — ответил ей я, — потому что слышишь хруст ломающегося снежного наста по всей долине. Но это идут к реке твои братья и сестры. Разве не так?

«Нет», — сказала она, тряхнув головой и выпустив в морозный воздух облачко пара.

— Ладно, пошли к воде, — сказал я и ласково потрепал ее по шее.

Я вскочил на свою лошадку верхом, и мы поехали вперед, к белой ленте реки. Ярдов через сорок, проезжая луг, на котором ночевал наш основной табун, я услышал сзади отдаленный звук выстрела. Помешало мне обернуться лишь то, что впереди, у заснеженного подножия ближайшего холма, я увидел огромное количество лошадей, вытянувшихся в линию и скачущих галопом. Однако утренний воздух обманчив, и в нем, особенно на расстоянии, легко можно принять человека за лошадь, а лошадь за бизона. Поэтому, решив, что это пауни, соблазнившиеся на наш табун, я поскакал назад, за ружьем, но тут услышал звуки труб, флейт и барабанов и подумал, что схожу с ума. До моего напряженного слуха долетела ирландская мелодия под названием «Гарри Оуэн», которую я слышал как-то в форте Ливенуорт на воскресном концерте. Снова грянули выстрелы, и моя лошадь, раненная в шею, взвилась на дыбы, сбросив меня на снег. «Я же предупреждала тебя!» — прочел я в ее огромных, искаженных болью глазах. Лишившись седока, она помчалась вперед, но вторая пуля перебила ей переднюю ногу в колене, и бедное животное рухнуло вниз и покатилось по белой земле, оставляя за собой длинный красный след.

Линия атакующих палила теперь по всему, что видела. В трех футах от снежного наста воздух словно затвердел от лавины летящего свинца. Весь перепачканный лошадиной кровью, я вскочил и, пригибаясь, умудрился добраться до своего типи целым и невредимым. Должно быть, я что-то кричал на бегу, но музыка била в перепонки, и я не слышал сам себя. Даже треск карабинов, казалось, вторил этой дикой в своей неуместности мелодии.

Когда до палатки оставалось уже несколько шагов, из нее выскочила Желтая Медведица, одна из сестер Солнечного Света, и бросила мне мое ружье. Я поймал его на лету и в тот же момент увидел, как на ее лбу появилось черное пятнышко, словно большая муха, севшая меж бровей. Она рухнула на снег, как срезанный стебель маиса. Пули продолжали дырявить шкуры палатки. Ворвавшись внутрь, я едва не упал, споткнувшись о мертвую Вунхай, чье тело я обнимал лишь несколько часов назад. Теперь же ее грудь была буквально изорвана свинцом.

Солнечный Свет сидела, прижимая к себе Утреннюю Звезду.

— Вниз! — заорал я. — Ложись на землю!

Она свернулась на полу, защищая собой ребенка, а я накрыл их бизоньей шкурой и хотел сделать то же самое с Кукурузным Початком, ее третьей сестрой, но ни ее с детьми, ни Лягушонка в палатке не оказалось.

Когда я снова выглянул наружу, голубые мундиры были уже на краю нашего лагеря. Чтобы не угодить под их пули, я разрезал ножом шкуры с тыльной стороны палатки и выскользнул из него. Индейцы повсюду выскакивали из своих жилищ, пытаясь открыть ответный огонь, в основном из луков, но мишени быстро передвигались, да и была опасность попасть в своих.

Кавалеристы скакали уже между палаток. Музыка сводила меня с ума. Я лег на снег и заполз за ближайшее дерево Стрелять я не мог. И вовсе не из деликатности, поскольку с радостью уничтожил бы всех этих синезадых скотов, убивших двух из моих четырех женщин. В подобные моменты слово «враг» приобретает особый смысл, в котором нет уже места приязни или сомнениям.

Но у меня не было патронов. В типи я держал ружье незаряженным, опасаясь, как бы до него не добрались дети, а от патронташа, оставшегося под телом Желтой Медведицы, меня отделяло пятьдесят ярдов несущейся во весь опор кавалерии.

Некоторым шайенам удалось спуститься к реке, и теперь они использовали ее высокий берег в качестве фортификационного сооружения, прикрывая отход женщин и детей. Мне показалось, что я заметил среди бегущих Кукурузный Початок с малышами, но густой пороховой дым скрыл их из виду. Недалеко от меня под кавалеристом ранили лошадь, и она упала вместе с седоком. Я глаз не мог оторвать от седельной сумки, в которой солдаты обычно хранят боеприпасы, но, прежде чем мне удалось доползти до них, животное заржало от боли и страха, с трудом встало на ноги и умчалось прочь. Солдат пострадал гораздо больше. Его левая нога изогнулась под неестественным углом, и он стонал, пытаясь приподняться на руках. Это был совсем молодой парень, почти мальчик, с пушком первых усов на верхней губе. Наши глаза встретились, и я прочел в его взгляде целую гамму чувств, начиная от ужаса и изумления, кончая мольбой о помощи. В следующее мгновение его череп раскололся, как скорлупа лесного ореха Шайен, разбивший ему голову боевой дубинкой, схватил карабин, пояс с патронами и, издав победный клич, бросился к реке. Пуля настигла его на самом краю обрывистого берега, он застыл на мгновение, медленно повернулся вокруг своей оси и упал вниз, в ледяную кашу, окрасив ее своей кровью.

Солдаты вихрем проскакали через весь наш лагерь и расстреливали уже последние палатки. Шум боя отдалился и напоминал теперь драку за плотно закрытой дверью. Я хотел было вернуться в свой типи за патронами, но вовремя сообразил, что солдаты скоро вернутся для окончательной «чистки», а моя излишняя активность выдаст им спрятанных жену и ребенка. Поэтому я побежал немного в сторону, прячась за палатками, и там увидел Черного Котла, распростертого у порога своего жилища. Рядом с ним лежала его жена. Она еще дышала. Он подписал свой последний мирный договор. Песчаный ручей так ничему его и не научил.

Тогда я подумал о Старой Шкуре. Слепой, без своих сыновей и воинов, он был совершенно беспомощен. Я свернул к его типи, стоявшему, кстати, неподалеку от моего. По дороге мне то и дело приходилось перешагивать через трупы индейцев. Многих из них я не знал, других же узнавал по раскраске… Раскраска-то и напомнила мне о моем собственном внешнем виде. Я так и не смыл с лица черную краску, хотя она наверняка и стерлась кое-где, пока я ползал, волосы же являли свой природный цвет всем окружающим. Но приводить себя в порядок было все равно некогда, и я на это плюнул.

Я влетел в палатку Шкуры в полной уверенности, что найду его там в одиночестве. Но я ошибся. Его не бросили Молодые жены из последних сил уговаривали старика бежать. Одна держала на руках ребенка, вторая сжимала нож, который и был немедленно на меня направлен.

Без лишних церемоний я отпихнул ее прикладом своего бесполезного ружья и крикнул:

— Бегите! Я сам помогу дедушке.

— Тогда убей и меня! — завопила та, что держала нож.

— Да беги же, идиотка несчастная! — взвыл я, схватил ее за шиворот и швырнул к выходу. — Беги к реке!

Это немного встряхнуло обеих, и к ним вернулась способность соображать.

— Мы верим тебе, — сказала та, что держала ребенка, и они поспешно выскользнули наружу.

— Сын, — сказал тогда Старая Шкура своим обычным тоном, — садись рядом со мной. Мы будем курить.

Нет, вы представляете? Он преспокойно уселся у очага и стал набивать трубку!

— Дедушка! — взмолился я. — Где твой рассудок?! Синие мундиры пришли убить нас всех. У нас нет времени, мы должны лететь к реке быстрее, чем птицы!

— Черный Котел мертв, — сказал он. — Я знаю. Я слеп и не могу сражаться. Но я и не побегу. Если это день моей смерти, я хочу встретить ее здесь, не выходя из круга.

Его упрямая нижняя челюсть задралась вверх, и я понял, что слова бесполезны.

— Хорошо, — сказал я, — я зажгу тебе трубку.

Он важно кивнул, а я, забрав у него трубку левой рукой, изо всех сил двинул ему правой по подбородку. Я был зол и испуган, поэтому вложил в удар все свое желание спастись, однако Старая Шкура продолжал сидеть как ни в чем ни бывало.

— Не надо так переживать, сын, — заявил он. — У тебя слишком дрожат руки, отдай мне трубку, я сам зажгу ее. А потом мы покурим, и твое волнение улетучится, как дым.

Правый кулак сильно болел, поэтому я подал ему горящий уголек другой рукой. Звуки стрельбы снова приблизились. Своим ударом я хотел отправить его в нокдаун и, бесчувственного, отнести к реке. Теперь, прикинув возможность оглушить его прикладом, я отказался от этой затеи, поскольку голова старого вождя, покрытая толстым слоем свалявшихся волос, была едва ли не крепче подбородка.

Он между тем набрал полный рот дыма и выпустил по облачку на запад, восток, север и юг. Боже правый, этот индеец меня просто поражал! Знаете наверняка, как, подтрунивая обычно над иностранцами, дикарями и прочими, мы все же полагаем, что в момент реальной опасности они станут такими же, как мы, и чуть ли не заговорят на нашем языке. Но здесь мне пришлось стать шайеном.

С отчаянием пришло и красноречие.

— Река — часть великого водяного круга земли, — заявил я, переходя на громкий фальцет шайенских ораторов.

«Сработало!» — подумал я, так как Старая Шкура отложил трубку и насторожился.

— Священные воды текут в теле земли так же, как кровь течет в теле человека, а сок — в теле дерева. И это великое течение соединяет все сущее. О великий дух Белого Бизона, услышь меня! Отведи своих детей к реке, к безопасной реке!

Не думайте, что я над ним издевался. Нет, меня посетило истинное вдохновение. Наверное, я унаследовал дар проповеди от моего па.

Короче говоря, я страшно увлекся и не сразу заметил, как старик поднял лежащий рядом с ним допотопный мушкет, из тех нелепых громадин, что заряжаются через дуло. Бог мой. этот выживший из ума пророк, похоже, собрался меня пристрелить за то, что я пытаюсь его спасти!

Но тут я услышал у входа в палатку какую-то возню, и в проеме показался солдат с револьвером в руках, явившийся выяснить, не требуется ли двум нашим заблудшим душам его помощь по переселению в мир иной.

Тр-р-рах-бабах! — рявкнул пугач Старой Шкуры, и, клянусь вам, ни до, ни после я не слышал ничего более громкого. Вождь наверняка забил двойной заряд пороха, поскольку огненная струя прорезала весь типи до самой «двери», помещение заволокло дымом, а пуля отбросила солдата далеко назад.

Вождь удовлетворенно кивнул и гордо выпрямился. Он стрелял на слух!

— Принеси мне его скальп, сын, — сказал вождь. — А потом мы еще немного поговорим о реке. Может, я туда и пойду.

— Боюсь, что уже слишком поздно, — заметил я. — Теперь они сбегутся сюда, как койоты на падаль. И я не хочу тебе больше ничего доказывать.

Я взял его под руки и заставил встать. Видимо, он все-таки решил идти, так как в противном случае мне не удалось бы сдвинуть его с места, это уж точно. Затем я вынул нож, разрезал стенку типи и потащил старика за собой.

— Постой, — сказал он, — я должен забрать свои амулеты.

Речь шла о свертке из ныне затертой, а когда-то ярко размалеванной кожи антилопы, содержимое которого было для всех тайной. Подобным сокровищем обладали все вожди и почти все воины (особо отличившиеся, разумеется). Как-то, не сумев справиться с любопытством, я сунул нос в такой сверток одного убитого шайена до того, как его вместе с телом положили в гроб из коры. И что вы думаете я там нашел? Пригоршню перьев, совиную лапу, свисток из оленьей кости, сушеный член бизона и прочую ерунду. Однако индейцы искренне верят в магические свойства подобных предметов, а кто я такой, чтобы доказывать им обратное? Старая Шкура не был исключением. Я извлек сверток из-под шкур на полу и отдал ему.

Мы снова направились к выходу.

— Подожди, — сказал старик, — мы забыли мой боевой головной убор.

Я не помню, чтобы он когда-нибудь его надевал; шайенские вожди вообще люди скромные и не любят выделяться в толпе ярким оперением, предпочитая совсем иное. Доспех Старой Шкуры хранился в округлом докторском саквояже, висевшем на кожаном ремешке под потолком типи.

— Не хочешь взглянуть? — спросил старый оболтус. — Он очень красивый и напоминает мне о сражениях далекой юности.

И он действительно стал возиться с замком, пытаясь открыть саквояж!

— Как-нибудь в другой раз, дедушка, — ответил я и повесил чемоданчик себе на плечо.

К этому моменту карабины вернувшихся солдат уже начали плеваться в палатку свинцом, и я почувствовал себя в пчелином улье. Но вы думаете, мы ушли? Ничуть не бывало. Старой Шкуре понадобился его заговоренный лук, затем колчан со стрелами, потом любимое одеяло, потом рог с порохом и сумка с пулями, а следом — трубка и мешочек с табаком. Я стоял, нагруженный всем этим скарбом, а за тонкими стенами палатки безумствовала кавалерия Соединенных Штатов Америки.

Я ругался по-английски и выл по-шайенски, толкал его к прорезанной дыре, но все без толку: старик стоял как столб и напяливал на себя остатки украшений — браслеты, ожерелье из когтей медведя, нагрудник из нанизанных в несколько рядов тонких маленьких косточек и так далее, и так далее…

От напоминавшего решето типи начали отлетать куски шкур, и тут я разревелся. Я больше не боялся умереть, я даже рад был бы принять смерть как освобождение. Я сказал, что разревелся? Или расхохотался… Сейчас уже не помню, знаю одно: это была самая настоящая истерика.

— Тебе не кажется, что нам пора идти, сын? — вдруг поинтересовался Старая Шкура. — Нельзя же, в самом деле, весь день сидеть в этом типи. Солдаты того и гляди его спалят.

Кончилось тем, что он буквально вытащил меня наружу, мои же ноги волочились, как мешки с песком. Конечно же кавалеристы охраняли не только вход в палатку, они окружили ее всю, и мы оказались лицом к лицу с тремя дюжими молодцами, тут же давшими залп почти в упор.

Они промахнулись. Все. Это единственное, что я могу сказать. И тут сквозь звон в ушах до моего слуха долетел спокойный голос Старой Шкуры:

— Не обращай на них внимания, сын. Теперь я знаю, что день нашей смерти — не сегодня.

Если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы не поверите в то, что произошло потом, и в то, как мы добрались до реки. Я и сам не верю. Но тогда вам придется подыскать какое-то другое объяснение тому, почему мы сейчас с вами разговариваем и каким образом мне удалось пережить в 1868 году битву при Уошито.

Старая Шкура отдал мне свой громоздкий мушкет, поднял обеими руками сверток с амулетами прямо перед собой и запел. И я увидел, что глаза солдат смотрят вовсе не на нас, и мы просто прошли мимо них, а они продолжали палить в пустой типи. Я услышал, как один из них сказал:

— Хватит, парни, они наверняка уже готовы. Надо зайти и посмотреть.

Но другой возразил ему, и в дырявое жилище полетели новые заряды свинца.

Старый вождь неторопливо брел вперед, не прекращая петь и не опуская свою драгоценную ношу. Солдаты — и пешие и конные так и сновали по нашему лагерю, но нас никто даже не окликнул. Мы мирно продвигались между ними, они же нас не видели и не слышали. Последнее особенно странно, так как визгливый фальцет старика разносился, как мне казалось, надо всей равниной. Уверен, даже в индейском селении нас бы немедленно заметили. Судите сами: один идет с поднятыми руками и закрытыми глазами (не говоря уже о звуковом сопровождении), а за ним следует другой в драных кожаных штанах, с одеялом на плечах (да к тому же еще рыжеволосый и с перемазанной сажей физиономией), таща целую гору всякого барахла и два ружья в придачу.

Так мы достигли линии стрелков, осыпающих пулями индейцев, которые обороняли высокий берег, прикрывая отход своих соплеменников. Основная масса женщин и детей уже скрылась из глаз, и среди разломанного льда холодной Уошито виднелось лишь несколько пловцов.

Что ж, до сих пор нам сказочно везло. Я просто не мог понять, почему нас до сих пор не пристрелили, и поневоле отнес это на счет могучих талисманов Старой Шкуры. Но будут ли они хранить нас и здесь, под перекрестным огнем?

Ни на мгновение не останавливаясь и не прекращая пения, мой вожатый ступил под обстрел, и мы добрались до самого берега, так и не получив ни единой царапины. Справедливости ради следует добавить, что едва мы вышли на линию огня, индейцы прекратили стрелять. Они-то нас отлично видели и слышали. Пожалуй, только это и спасло мой бедный разум от окончательного помешательства. А последовавшая за этим ледяная ванна окончательно меня отрезвила.

Едва мы со Старой Шкурой оказались в реке, другие индейцы быстро вытолкали нас на течение, которое и должно было отнести нас туда же, где ждали своих спасителей женщины и дети, а кто-то успел сказать:

— Выходите из воды у большой изогнутой косы, там, где глубина выше головы от берега до берега.

Меня они, должно быть, приняли за личную сиделку при слепом вожде. Я не хотел никуда плыть, ведь Солнечный Свет и малыш до сих пор прятались под шкурами в нашем типи, но что я мог для них сделать? Чем помочь? Солдаты полностью овладели лагерем и сгоняли теперь в одну кучу тех женщин и детей, которые не успели убежать и не оказывали сопротивления. Моя семья тоже скоро присоединится к пленникам, и, отправься я сейчас их спасать, меня обвинили бы в предательстве, если не пристрелили бы на месте.

Течение несло нас все дальше и дальше, я помогал вождю, как мог, ведь теперь, когда его магические талисманы больше не действовали, он снова превратился просто в слепого старика. Высокий берег, близ которого мы старались держаться, скрывал нас от глаз солдат, а значит, и от их пуль. Все бы ничего, но пронизывающий холод делал мало-помалу свое черное дело, и члены мои начали деревенеть.

Через три четверти мили мы догнали женщин, барахтавшихся в ледяной каше вместе с детьми. Самые маленькие были привязаны у них на спинах, а остальные сражались с водной стихией наравне со взрослыми. Совсем рядом со мной какой-то малыш отчаянно лупил руками по воде, но намокшая одежда упорно тянула его вниз; я бросил все наши пожитки, включая оба ружья, и посадил ребенка себе на плечи. Так мы проделали еще с милю до большой подковообразной косы, где и выбрались на заснеженный песок, чтобы, пройдя по нему, вновь войти в реку ниже по течению.

Ветер кусал тело сквозь мокрую одежду Я опустил малыша на землю, и он побежал к матери и братьям. Женщина поймала его за руку и, отведя в сторону, стала отрывать от своего платья полосы и обматывать ими ступни ребенка, который хоть и дрожал от холода, но не жаловался и вообще сносил все тяготы бегства молча и достойно.

И тут на берегу появился кавалерийский отряд. Позже я узнал, что командовал им майор Джоэл Эллиот, которого Кастер послал расправиться с большим поселком шайенов на южном берегу. Среди нас в качестве охраны были три вооруженных воина, и один из них по имени Маленький Камень разрядил свой длинноствольный мушкет в лошадь под ближайшим всадником, но тут же, сраженный ответным огнем, рухнул на песок.

Женщины и дети снова бросились к реке, и, должен признаться, я последовал за ними. Впрочем, когда Маленький Камень упал, у меня мелькнула мысль поднять его ружье и продолжить начатое им дело, однако другой воин оказался проворнее.

Почти все были уже в воде, и мы со Старой Шкурой тоже приготовились снова принять холодный душ, когда с берега кто-то крикнул по-шайенски:

— Возвращайтесь! Мы окружили их всех!

Я потащил вождя назад, причем на этот раз он слушался меня заметно охотнее. Протянув мне свой сверток с амулетами, старик сказал:

— Дай мне мое ружье. Я хочу успеть пристрелить парочку солдат, пока молодые воины не сделали все сами.

— Сейчас принесу, — ответил я и воспользовался этим предлогом, чтобы улизнуть. Вокруг толпилось полно женщин, и он вполне мог обойтись теперь без моей помощи. Кроме того, с юга быстро приближался большой отряд шайенов, а те, кто так вовремя пришел нам на выручку, окончательно отрезали кавалеристов от реки и теснили теперь наверх, навстречу подходящим силам.

Всадники Эллиота спешились и отпустили своих лошадей, а сами залегли в заснеженную высокую траву, совершенно скрывшись из глаз. Их местонахождение выдавали лишь облачка порохового дыма, появлявшиеся после каждого выстрела. Да, стреляли они довольно дружно, но уже поддались панике и плохо видели цель. Едва индейцы поняли это, они бросились в атаку и перебили их, как цыплят. Женщины и дети стояли совсем близко и смотрели. Сражение длилось минут двадцать, после чего настало время трофеев и скальпов

Не знаю, доводилось ли вам видеть бойню зимой. Подобное зрелище неприятно в любое время года, но на белом снегу оно особенно отвратительно… На холоде кровь быстро замерзает, и опоздавшим краснокожим приходилось порой раздевать трупы, орудуя ножом.

Я упоминаю это отнюдь не для излишней красочности, а лишь потому, что мне самому надо было раздобыть форму одного из убитых. Медлить не следовало — на жадных до сувениров полсотни краснокожих приходилось всего пятнадцать мертвых солдат. Мне повезло: я наткнулся на Маленького Медведя, который, стоя на коленях, снимал скальп. Только сейчас я понял, что он был одним из тех трех воинов охраны. На его голове красовался роскошный боевой убор из перьев, а левый рукав покраснел от крови. Кровь капала из раны на нос и губы убитого. Маленький Медведь довольно ловко управлялся с ножом, но левая рука его почти бездействовала, а справиться со скальпом одной правой совсем нелегкая задача.

Тем не менее он спокойно продолжал работать, а увидев рядом мои ноги, сказал, не поднимая головы:

— Давай так: я надрежу кожу до конца, а ты дернешь за волосы.

Сказано — сделано. Я встал на колени рядом с ним и через мгновение держал в руках каштановую шевелюру мертвого белого. Могу сказать только, что он был довольно молод. Разглядывать его подробнее я не решился, боясь узнать кого-нибудь из тех, кого знавал раньше. Ведь в том, что я делал сейчас, не было, по крайней мере, ничего личного…

— Ты храбро сражался, — сказал я Маленькому Медведю, протягивая трофей, — и этот скальп твой по праву.

Медведь вытер пот со лба, оставив на нем широкую кровавую полосу. Он выглядел усталым и больным, но после моих слов губы его тронула довольная улыбка. Жестом радушного хозяина, приглашающего гостя отведать кусок жареной индейки, он протянул мне нож и сказал:

— Отрежь что-нибудь для себя. Смотри, на этом пальце красивое кольцо.

— Спасибо, — ответил я, — мне вполне достаточно его одежды.

Маленький Медведь сделал жест, как бы говоря: «Чувствуй себя как дома, угощайся!» — тогда я снял с убитого форму и сапоги, а неподалеку нашел и его шляпу. Мертвый солдат лежал теперь на снегу в шерстяном нижнем белье. Сам того не желая, он оказал мне услугу, и я вдруг захотел ответить ему тем же, спася от дальнейшего членовредительства.

— Ты бы лучше перевязал руку, пока не потерял слишком много крови, — сказал я Маленькому Медведю.

Тот взглянул на свою рану так, словно увидел ее впервые, потрогал мышцу и поморщился.

— Вставай, — настаивал я. — Где твоя лошадь?

Посмотрев по сторонам, я увидел ее. И как вы думаете, кто держал повод? Разумеется, Ольга. Маленький Гус стоял рядом с ней, с завистью поглядывая на индейцев, снующих вокруг со своими страшными трофеями, и полосуя воздух игрушечным деревянным ножом, как бы снимая воображаемый скальп. Уверен, он бы с радостью поучаствовал в кровавом дележе добычи, однако Ольга крепко держала его за плечо. Но все, хватит об этом. Я и так слишком долго говорил о своей бывшей жене.

Маленький Медведь между тем снова завозился над трупом, но я не успел заметить, что именно ему понадобилось на этот раз. Затем он встал и сказал:

— Ладно, я пойду, а ты можешь забрать остатки моего врага себе. Спасибо за помощь.

Он протянул мне руку, и я пожал ее, немного удивившись, что не чувствую ответной реакции его пальцев, как вдруг с ужасом увидел, что держу правую руку мертвого солдата. Медведь незаметно отрезал ее, всунул в свой рукав, вынув из него предварительно свою собственную руку и спрятав ее за спину.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он. — Хорошая шутка!

Все еще хохоча во все горло, он направился к Ольге, волоча за собой теплое нижнее белье несчастного солдата, словно целиком снятую с него кожу.

Теперь мне предстояло облачиться в синий мундир, стать чужаком среди индейцев, но это была единственная одежда, в которой я мог вернуться в лагерь и выяснить, что сталось с Солнечным Светом и ребенком. Они наверняка сейчас в плену, и форма кавалериста поможет мне выкрасть их и укрыть в безопасном месте. Никому и в голову не придет задавать вопросы солдату, ведущему куда-то скво с младенцем.

После бойни на берегу индейцы продолжили свой путь вниз по течению реки, и я увидел среди них Старую Шкуру, которого поддерживала под локоть молодая женщина… нет, не женщина, а Маленький Конь, который, ко всему прочему, был его родным сыном. Так что все встало на свои места: я выполнил свой долг по отношению к старому вождю, теперь же настал черед позаботиться о других и в том числе о самом себе.

Стрельба в долине давно уже стихла, а над нашим бывшим лагерем висел черный дым от горящих палаток. Часть шайенов отправилась в другие лагеря, и я сильно сомневался, что солдаты последуют за ними туда: в долине Уошито стояло более полутора тысяч палаток, из которых лишь пятьдесят — в селении Черного Котла. Уже перевалило за полдень, и все в округе знали о случившемся. Вдоль реки курсировали конные отряды индейцев, которые сами ни на кого не нападали, но наверняка преградили бы путь белым, реши последние продолжить свой победный рейд. Слабым местом краснокожих оставалось лишь одно: их лагеря растянулись на добрых десять миль. Наверное, именно там, в долине Уошито, и поняли они наконец все недостатки своих мелких разрозненных селений, поскольку восемь лет спустя, у Литтл Бигхорна, их палатки стояли столь плотно, что Кастер обломал о них зубы.

Джордж Армстронг Кастер. До сих пор я ничего о нем не слышал. Подобное заявление требует особого пояснения: индейцы почти никогда не знали, кто именно на них напал, ни во время схватки, ни после нее. Судите сами — я за всю битву видел вблизи лишь двух солдат: одного в палатке Старой Шкуры, а второго под ножом Маленького Медведя. Все мы знали только то, что на рассвете нас атаковали бледнолицые, одетые в синие мундиры. Кто ими командовал, нам известно не было, да, честно говоря, от этого никто особо и не страдал. Возможно, позже, на очередных мирных переговорах, какой-нибудь доблестный вояка и заявил бы: «Помните, как я наподдал вам в долине Уошито?» Только так индейцы и узнали бы, чьих это рук дело.

Кроме того, краснокожие никогда не стали бы называть белого человека его настоящим именем, а дали бы ему другое, соответствующее какой-то его черте характера. Так, генерала Крука они звали Три Звезды, генерала Майлза — Медвежья Шуба, а генерала Терри — Еще Один, возможно, потому, что у них кончились все имена.

Познакомившись с Кастером, шайены и их союзники стали звать его Длинноволосым, но я готов поклясться, что ни один из простых индейцев не узнал бы его даже на параде во главе своего воинства, а вожди, с которыми молодой генерал вел переговоры, не вспомнили его лица после того, как он срезал свои локоны. Но не будем забегать вперед.

Я отправился назад. О Кастере тогда мне еще действительно не доводилось слышать, однако, судя по кокарде на шляпе, мне достался форменный мундир батальона «G» седьмого кавалерийского полка. Не дай Бог, чтобы в сожженном лагере оказался именно этот батальон… Впрочем, я тут же отбросил подобную мысль, поскольку все равно не мог уже ничего изменить… но, на всякий случай, вырезал кокарду ножом так, как будто шляпу пробила пуля.

Двигаясь вдоль реки, я пытался вспомнить, нет ли где поблизости брода. Но память ничего такого не подсказала, и мне пришлось действовать наобум. Держа узелок с одеждой над головой, я снова вошел в ледяную Уошито. Вода доходила до подбородка, и я ежесекундно рисковал оступиться или быть сбитым течением. Но все обошлось. Более того, выбравшись на противоположный берег и с удовольствием переодевшись во все сухое, я почти сразу увидел в глубоком снегу довольно утоптанную тропинку и пошел по ней.

С мундиром мне повезло не очень. Как нетрудно догадаться, он принадлежал более высокому человеку. В то же время он так жал мне в плечах, что пришлось, несмотря на холод, не застегиваться, чтобы хоть как-то скрыть это от постороннего глаза. Сапоги же оказались настолько велики, что мои ноги делали сначала шаг внутри них, а уж затем передвигали их дальше. Шляпа сползала то на затылок, то на нос, хоть я и стянул ее ремешком под подбородком… Что ни говори, довольно жалкое зрелище, и я изрядно повозился, прежде чем мой новый наряд перестал сидеть на мне, как на вешалке.

Но приключения того дня только начинались. Пройдя ярдов двадцать по тропе, я заметил за деревьями шайена и глазом не успел моргнуть, как тот спустил тетиву. Больше всего меня поразили две вещи: во-первых, я до сих пор не слышал, чтобы при выстреле из лука раздавался такой грохот, а во-вторых, чтобы стрела летела так медленно. Я видел, как она неуклонно приближается к моей голове, словно пробивая внезапно затвердевший воздух, и почти без труда сумел уклониться от нее так, что острый железный наконечник прошел чуть выше моей головы. Разумеется, меня спасла лишь мгновенная реакция, но я и раньше замечал, что иногда, в минуту опасности, время как бы замедляет свой бег, давая неповоротливым человеческим мозгам возможность оценить ситуацию и принять решение. Через мгновение объяснился и странный грохот: взглянув на индейца, я увидел его на снегу в луже крови, а рядом — всадника, кавалерийского капрала с дымящимся карабином в руках.

— Бог мой! — крикнул он. — Ну и местечко же ты выбрал, чтобы облегчиться!

Да, сэр, он решил, что мне приспичило. А как еще, позвольте узнать, мог тот капрал объяснить мое одинокое блуждание в снегах?

— Эй! — снова окликнул он меня и постучал пальцем по макушке своей лошади. — Ты, часом, не ранен?

Скосив глаза, я увидел оперение проклятой стрелы, пробившей мне шляпу в дюйме от черепа. Со стороны наверняка казалось, что я стою с продырявленной головой. Я молча вытащил стрелу, отбросил ее в сторону, вскочил на лошадь позади него, и мы отправились назад в лагерь.

У первых палаток капрал спешился и направился к группке голубых мундиров и отдал честь. Я последовал его примеру.

— Сэр, — начал он, — я разведывал…

— Минуту, — перебил его офицер и посмотрел на меня.

Я стоял, озираясь по сторонам и почти не узнавая места, где прожил несколько недель. Одни солдаты все еще сгоняли пленных женщин и детей, другие — захваченных шайенских лошадей. Везде царили смерть и разорение.

— Подойди, солдат, — сказал офицер.

Поняв, что приказ относится ко мне, я приблизился. Это был довольно симпатичный молодой человек, высокий, с хорошей фигурой, пшеничными усами и длинными белокурыми волосами, доходящими до самых плеч. На воротнике его кителя сияли две золотые звезды, по одной с каждой стороны.

Из-под густых светлых бровей на меня смотрели ледяные бледно-голубые глаза, и голос, похожий на скрежет мельничного колеса, произнес:

— Застегнись!

Я поспешно повиновался.

— Ты под арестом, — снова проскрипел офицер. — Назови свое имя сержанту охраны.

Подобравший меня капрал решил, как видно, оказать мне еще одну услугу.

— Прошу прощения, господин генерал, — сказал он, — но я нашел этого человека невдалеке от берега, и мне пришлось убить дикаря, чтобы спасти его. Он, бедняга, ранен стрелой в голову, и, похоже, немного не в себе.

Я тут же воспользовался его предположением и с идиотской улыбкой склонил голову набок, выкатил глаза и свесил язык.

Лицо генерала исказила брезгливая гримаса.

— Ладно, уберите его отсюда, — сказал он. — Это полевой лагерь, а не кабинет психиатра.

— А теперь, — продолжил мой благодетель, — если генералу угодно выслушать рапорт моих разведчиков…

— Не угодно, — оборвал его генерал. — Ваш рапорт ничего не стоит, если вместо того, чтобы выслеживать неприятеля, вы спасаете психов. — Он повернулся к остальным офицерам и добавил: — Пристрелить захваченных лошадей!

Один из тех, к кому он обращался, крепко сбитый полковник с физиономией отца большого семейства, рассматривал меня с нескрываемым любопытством и удивлением, словно догадываясь о правде. Теперь же слова генерала отвлекли его, и он возразил:

— В табуне восемьсот лошадей, сэр! Не лучше ли нам сохранить их для себя…

— Вы слышали приказ, Бентон? — рявкнул генерал. — И меня не интересуют ваши соображения о том, что лучше, а что хуже!

Бентон с упреком взглянул на него и сказал моему капралу:

— Похороните останки пятнадцати храбрецов, а потом… займитесь нашими четвероногими пленниками. Если у вас не хватит на это боеприпасов, то придется еще раз сходить к шайенам и взять у них.

Капрал отсалютовал, я последовал его примеру, и, клянусь, Бентон подмигнул мне! Генерал, впрочем, ничего не заметил, так как отдавал своим людям новые приказы.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, капрал сказал мне

— Я думал, ты умнее и сообразишь, что может сделать Упрямец Кастер за расстегнутый мундир. Но вот ведь сукин сын, а? Черт возьми, я готов приплатить тому шайену, что вкатит пулю в его вонючее сердце!

— А этот Бентон вроде ничего, — заметил я.

— Ни-че-го?! — воззрился на меня капрал. — Да ребята из его отряда шкуру с тебя спустят, если ты не признаешь во всеуслышанье, что он — лучший офицер во всей проклятой кавалерии Соединенных Штатов!

— Это-то я и имел в виду, — успокоил я капрала, лихорадочно изыскивая способ улизнуть от него и пробраться к пленникам..

— Ты видел, как он смотрел на Кастера? Да он его терпеть не может, вот что я тебе скажу! Но полковник — умный человек и понимает, что плетью обуха не перешибешь. Сейчас он беспокоится о майоре Эллиоте. Упрямец Кастер послал разведку по его следам. Я как раз выполнял этот приказ, когда наткнулся на тебя. Ты о нем ничего не знаешь?

— Ничего, — ответил я, начиная догадываться, что именно этот Эллиот и был разбит шайенами на южном берегу. Слава Богу, что у меня хватило ума спороть ту чертову кокарду!

— Бентон и Эллиот вместе сражались на Гражданской войне, продолжал капрал. — Да… А лошадей придется пристрелить. И тебе лучше раздобыть себе новый карабин, пока Кастер не узнал, что свой ты потерял.

— Я оставил его где-то там, — махнул я в сторону палаток. — Пойду поищу.

— Давай. Долго не задерживайся, и смотри у меня, чтобы все было по форме!

У белых всегда так. Стоит чуть расслабиться, как тебе мигом напомнят, кто из вас старше по званию.

Едва он отвернулся, я бросился к загону, в котором держали пленных женщин и детей. Внутри наспех сооруженной изгороди стояло несколько палаток, из которых доносились печальные голоса, оплакивавшие смерть близких и судьбу, недостойную Людей. Вокруг, разумеется, стояла стража, а мне предстояло пройти внутрь, не называя истинной причины своего визита. Меньше всего мне хотелось тогда снова попасться на глаза какому-нибудь начальству и получить очередной втык или приказ, что, по сути, одно и то же.

И тут я вспомнил Старую Шкуру, вернее, то, как он шел под перекрестным огнем. Тогда его спас сверток с амулетами, впервые подействовавшими против бледнолицых, и, конечно, слепота. Хотя, если вдуматься, главной здесь была самоуверенность. Я не стал закрывать глаза, но собрался с духом и нахально направился прямо к сержанту у одного из типи.

— Генерал Кастер приказал мне допросить пленных, — заявил я ему.

— Хорошо, — ответил тот и пропустил меня, но, прежде чем я успел войти, он сгреб меня за плечи и, прижавшись усами к уху, прошептал: — Послушай, договорись за меня с одной из этих молоденьких скво. Ведь ты говоришь по-ихнему… Скажи ей, чтобы после наступления темноты она вышла и негромко свистнула. А я дам ей подарок.

В ответ я лишь высокомерно повел плечами, высвободился и вошел внутрь.

Типи был так забит женщинами и детьми, что никто не мог сидеть. Они стояли и смотрели на меня, не прерывая своей песни смерти. Их волосы были растрепаны, а щеки в знак скорби расцарапаны. Маленькие дети, увидев мой мундир, хватались за ноги матерей и зарывались лицами в их подолы.

Одна старуха голосила громче всех, и передать все колена и переливы ее визгливой песни язык не в состоянии. Казалось, что у нее не легкие, а мехи, поскольку вой был заливист и крайне продолжителен. Говорить в таком шуме я не мог, и мне оставалось только ждать. Наконец старая карга заметила мое присутствие, прервалась на полуноте и злобно бросила:

— Уходи! Дай нам умереть от горя!

Мне показалось, что подобное выражение чувств, впрочем явно преувеличенных, преследовало одну-единственную цель: выяснить, понимаю ли я по-шайенски. И едва я дал ей понять, что язык этот мне знаком, она вцепилась мне в рукав и снова лицемерно запричитала:

— Я сестра Черного Котла. Я говорила ему, что нас всех убьют, если он не запретит своим молодым воинам нападать на белых людей. Но он не слушал меня. «Заткнись, глупая женщина!» — говорил он мне. А разве я была не права? Черный Котел мертв, все наши воины убиты, и мы совсем беззащитны. Я говорила ему, что не надо воевать с белыми людьми, которые всегда поступали с нами, как друзья. Они добрые и хорошие, и я понимаю, за что они наказали слабых и глупых Людей. И вот теперь нам, беспомощным женщинам, придется расплачиваться за дела наших плохих мужчин.

— Заткнись, глупая женщина! — сказал я, узнав наконец эту старуху. Ее звали Красные Волосы, хотя она и была почти седой. Но вот то, что она доводилась вождю сестрой, я слышал впервые. Впрочем, если она и не солгала, то это было единственной крупицей правды во всей ее болтовне. Нет, я ее не осуждаю, поскольку старая ведьма избрала верную тактику, которая впоследствии могла и сработать на генерале Кастере, но в тот момент меня интересовало совсем другое.

В ответ на мой окрик она немедленно прекратила рыдать и совершенно нормальным голосом осведомилась:

— А не хочешь ли ты, чтобы самая красивая наша девушка принесла сегодня ночью в твой типи луну и звезды?

Все это время я вглядывался в лица вокруг себя, но так и не увидел среди них Солнечного Света.

— Солдаты не убьют вас, по крайней мере, сейчас, — сказал я. — И хватит тебе, старуха, говорить языком змеи. Если бы ты не была так занята собственной ложью, то узнала бы меня. Ты же знаешь, что я не солдат. Я помог нашему народу спуститься вниз по реке и теперь вернулся, нарядившись так, чтобы меня не схватили синие мундиры.

Старая гарпия хитро взглянула на меня и ответила:

— Я тебя сразу узнала. Но считала, что ты стал предателем.

Это довольно вольный перевод ее слов. На самом деле она сказала буквально следующее: «Я подумала, что, увидев, как белые люди едят жирное вкусное мясо, ты стал их собакой».

— Я ищу жену и сына, старуха, и хочу найти их до того, как они достигнут твоего возраста, когда мозги высыхают, рассыпаются в прах и ночной ветер выдувает их через уши.

В ней тут же проснулся былой азарт к обмену подобными любезностями, и она заявила, что не понимает, зачем мне жена, если я все равно не смогу ничего с ней сделать… ну и так далее. Казалось, что все это происходит не в битком набитой палатке, окруженной кавалерией США, а в кругу соседей, собравшихся отведать вареной собачатины. Будь у этой старухи нож, она бы не задумываясь распорола сержанту брюхо при малейшей надежде на спасение.

Короче говоря, она ничего не слышала о Солнечном Свете. В остальных палатках мне также не сообщили ничего нового, и, мучимый самыми дурными предчувствиями, я отправился на дальний конец лагеря — туда, где стоял мой типи. Там меня ждал лишь обгорелый каркас да несколько клочков бизоньих шкур. Снег растаял до самой земли, образовав грязно-желтый круг.

На лугу начали расстреливать лошадей. Обезумевшие животные метались перед строем своих убийц, тщетно пытаясь скрыться от летящего в них свинца. Посмотреть на бойню приехал и сам Кастер, чтобы подбодрить хмурых солдат, и даже показал им, как надо лучше убивать, собственноручно пристрелив нескольких лошадей. Это доставило ему явное удовольствие.

Обойдя луг стороной, я направился в другой конец лагеря, где солдаты готовились зарывать трупы индейцев. Тела лежали в несколько рядов, и я не заметил среди них скальпированных или расчлененных. Казалось, своим аккуратным видом они говорили окружающим: «Это вам не Песчаный ручей, это вам не добровольческий полк. Профессиональная регулярная армия против излишнего кровопролития, она делает все быстро и четко!»

Здесь я снова увидел Черного Котла. Его серебряная медаль исчезла. А рядом с ним лежали тела Вунхай, Медведицы и еще восемнадцати-двадцати мужчин и женщин.

Кукурузного Початка с детьми среди них не оказалось. Должно быть, они все-таки успели к реке. Но что сталось с Солнечным Светом и Утренней Звездой? Слава Богу, их тоже не было среди мертвых. Но и к Уошито они тоже не спускались, иначе я бы их обязательно встретил на косе.

Дождавшись, когда солдаты похоронят Вунхай и Медведицу, я покинул это место. На душе у меня было прескверно. Бродя по лагерю, я нашел еще три тела, но опознать их не представлялось возможным, так их лица изуродовали пули. Однако я знал, что Солнечного Света среди них нет. Во мне, клокоча, поднималась черная ненависть. Вернуться на южный берег и привести сюда шайенов? Их более чем достаточно, чтобы отбить деревню у Кастера, особенно сейчас, когда солдаты заняты пленными и лошадьми, но… Кастер чертовски хорошо все продумал. Стояла лютая зима, а он сжег их жилища и шкуры. Индейцы не могли нормально жить без лошадей, а он их расстрелял. Он держал под арестом не меньше пятидесяти женщин, а ни один шайен не станет нападать, рискуя их жизнями…

Индейцы боялись, что Кастер двинется дальше, к лагерям в низовьях Уошито, и он знал это и собирался туда, надеясь воспользоваться их растерянностью и паникой. Но о его планах я узнал позже. А в тот момент, стоя рядом с лесом, я слушал, как горнист трубит сбор. Не пройдет и получаса, как весь отряд выступит в новый поход, вниз по реке, увозя с собой пленных на сохраненных специально для этого лошадях…

Не хочу даже говорить об их сборах и намерениях. Все слишком просто. Зимой, в долине замерзшей реки, ружейный выстрел слышен на расстоянии пяти миль. А теперь представьте себе, сколько шума может наделать отряд солдат, особенно если он шумит намеренно. Далеко, там, куда не хватало взгляда, шайены в ужасе хватали пожитки, собирая свои семьи в дальнюю дорогу. Да, сэр, этот Кастер знал немало всяческих уловок, уж можете мне поверить. Все, что он делал по отношению к прочим живым существам, можно описать одной фразой: «Я — победитель, а вы — побежденные!»

Когда, судя по звукам, арьергард отряда достиг песчаной косы, я снова вернулся на место былого лагеря. Перед отходом армия разрушила и сожгла все оставшиеся палатки. Некоторые все еще горели. Трупы восьмисот лошадей покрывали луг. Из-за холода они еще не достигли кондиции, нужной охотникам до падали, но на верхушки окрестных деревьев уже слетались вороны, а примерно в миле я заметил трех койотов. Холодный вечерний ветер поднимал черный пепел и нес его к реке…

Кастер приказал также пристрелить всех индейских собак, и теперь их маленькие распластанные тела валялись среди куч пустых банок, гильз и прочего мусора. Снег и оттаявшая от пожаров земля были обильно залиты кровью, замерзшей в тени темно-багровыми пятнами и сохранившей свой живой красный цвет лишь там, куда падали лучи заходящего солнца.

Из нескольких сотен душ, населявших это место, я остался один. Я сел на высокий берег реки и посмотрел вниз. Никогда еще в нее не вливалось столько крови, но кто теперь знал об этом? Вода поглотила, смешала все, и какой-нибудь парень, вышедший напиться в тысяче миль ниже по течению, никогда, ни по цвету, ни по вкусу не догадается, что держит во рту растворенные соки чьей-то жизни. Солнце проваливалось в туманную дымку горизонта, окрашивая его края золотом, словно блестящий пояс, повисший на самом краю западного небосклона. Золото, любимый цвет Кастера… Даже небо в тот день носило его цвета.

Мои злость и ненависть сменили горечь и жалость к себе. В самом деле, стоило мне успокоиться, полагая, что я подчинил себе ход событий, как они оборачивались против меня. Мне стукнуло уже двадцать шесть, но, поверьте, тогда я впервые в жизни увидел причину своих бед в ком-то конкретно.

Я прожил бы в лагере на Уошито всю зиму, а потом, с появлением первой зеленой травы, мы разорвали бы мирный договор и отправились на север, охотясь по дороге на пауни, бизонов и антилоп, если, конечно, железная дорога не распугала их окончательно, а затем пришли бы к Пыльной реке, где бы доблестно сражались с кроу и устраивали засады на медведей в предгорьях Бигхорна. И все это время со мною были бы четыре женщины, исполняющие любой мой каприз…

Во всех своих теперешних горестях и потерях я винил одного человека. Генерала Кастера. Не зная еще, когда и как, но я твердо решил тогда убить эту скотину.