Прочитайте онлайн Маленький большой человек | Глава 15. «ЮНИОН ПАСИФИК»

Читать книгу Маленький большой человек
2612+5102
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 15. «ЮНИОН ПАСИФИК»

Не стану вдаваться в подробности бесполезного похода, который мы предприняли на следующий день по следам индейцев. Шайены разбились на крохотные группки, и было просто невозможно узнать, какая именно уводила Ольгу и маленького Гуса все дальше и дальше в прерию. Это и к лучшему, потому что, подойди мы слишком близко, индейцы сначала убили бы своих пленников, а лишь затем приняли бой.

А так у моей семьи были неплохие шансы остаться в живых, а у меня — найти их. Раз уж шайены не убили их сразу, то не убьют и потом, хотя трудно, конечно, полагаться на нерушимость решения дикарей… Воины могли столкнуться с белыми или просто напиться… Но строить подобные предположения мне, честно говоря, не хотелось.

Тогда я думал лишь об одном: мои жена и ребенок у этих ублюдков. Я ненавидел всех, даже Старую Шкуру, хотя тот со своим кланом и жил, не ведая о моих чувствах, у Пыльной реки.

О, теперь-то я отлично понимаю, что старый вождь мог бы стать лучшим посредником для поисков моей семьи. Но я ведь даже не знал, жив ли он еще. Индейцу не пошлешь телеграмму и не напишешь письмо… И я даже не попытался связаться с ним. Вместо этого я вернулся вместе с войсками в форт Ларнед и какое-то время служил там разведчиком, но волнения у реки Арканзас уже улеглись. Нападение на наш дилижанс было лишь эпизодом, основные события происходили на берегах Платта, где шайены откопали топор войны и объединились с арапахо и сиу. В начале января отряд в тысячу воинов напал на Джульсбург и разграбил весь город. Около месяца индейцы терроризировали Южный Платт, сжигая ранчо и станции почтовых дилижансов, валя телеграфные столбы и захватывая караваны. Затем они снова обрушились на Джульсбург и сожгли его дотла.

Весной орда откатилась на север, к Черным холмам, а оттуда — к Пыльной реке. Летом за ними отправились войска. После нескольких кровавых стычек, крайне неудачных для армии бледнолицых, и разразившейся ранней осенью бури, в которой погибло большинство лошадей, голодные и ободранные солдаты вернулись назад. От верной смерти в прерии их спас Фрэнк Норт со своими следопытами-пауни. На следующий год шайены разгромили войска полковника Каррингтона, прогнали их с северных территорий и сровняли с землей форты, построенные вдоль пути на золотые прииски Монтаны.

У меня просто душа выворачивается наизнанку, но я вынужден признать, что вместо того, чтобы разыскивать Ольгу и маленького Гуса, я превратился в горького пьяницу. Бог свидетель, до вас я никому ничего такого не говорил, однако это правда. Как говорили в те времена, я вылетел из седла. Горе доконало меня, и вместо того, чтобы, накупив одеял, пороха, зеркалец и прочей дребедени, прикинуться торговцем, бродить от палатки к палатке в поисках своей семьи, я запил.

Чем больше спиртного вливал я в себя, тем меньше думал об индейцах вообще и о шайенах в частности. Да, конечно, мне не следовало этого делать, но все было именно так, и я плевать хотел на всех тех, кто, читая мою историю, начнет возмущаться и говорить, как бы они поступили на моем месте. Пусть сначала вспомнят всю свою жизнь и скажут, нет ли в ней чего-нибудь подобного? Ну да Бог им судья…

Раньше я никогда не позволял своим чувствам и переживаниям изливаться на окружающих посредством словесного потока, выливающегося через ротовое отверстие, теперь же они прорывались наружу всякий раз, как я добирался до дна бутылки. Причем не имело значения, пью я с кем-нибудь или один.

Когда я не был пьян, то страдал от жесточайшего похмелья, что доставляло еще больше мучений. Летом шестьдесят пятого года я подался на восток. Война окончилась, Канзас строился прямо на глазах, и караваны переселенцев шли туда один за другим бесконечной чередой. А везде, где много белых, — много виски.

Денег на выпивку у меня, разумеется, не было, а заработать их, скажем, охотой я тоже не мог, поскольку не имел ружья, но даже если бы и украл его, то все равно не сумел бы попасть в цель: так у меня тряслись руки. Время от времени мне удавалось пристроиться к компании выпивох и получить на халяву пару стаканчиков, но это не утоляло моей жажды, а за большее количество требовалось чем-то платить.

Вот так я и стал шутом. Я являлся на стоянку какого-нибудь каравана, в дома ковбоев или в салун и говорил:

— Что, ребята, не хотите ли повеселиться? Вы ставите, а я вас смешу. Идет?

В то время любопытных было хоть отбавляй, и я всегда находил себе компанию. Стараясь унять дрожь в похмельных членах, я устраивал им целые спектакли. Я пел и плясал, а неотступное желание надраться прибавляло мне таланта, поскольку природа не одарила меня ни голосом, ни слухом. Сильно подозреваю, что голос мой звучал так же звонко и заливисто, как радостное карканье довольного ворона, нашедшего в прерии сочный лошадиный труп недельной давности и сзывающего на пир своих собратьев.

Одной из песен я научился когда-то в Санта-Фе. В ней говорилось о маленьком ослике, и я запел ее однажды в салуне города Омаха, штат Небраска, для компании подвыпивших юнцов, оказавшихся погонщиками мулов. Изрядно набравшись, они заставляли меня повторять ее снова и снова, а потом соорудили из ремней вьючное седло, водрузили его мне на спину, поставили меня на четыре точки и стали стегать хлыстами, требуя, чтобы я пел. Все вокруг просто валялись от хохота, никто и не думал их унимать, и я, чувствуя, что вот-вот они спустят с меня шкуру, приготовился уже тихо отдать концы, когда внезапно из гогочущей толпы вышел здоровенный мужик и рявкнул:

— Эй, парни, завязывайте с этим, а не то я угощу вас своим кнутом.

— А не пойти ли тебе к черту? — любезно осведомились парни, так треснув меня по заднице, что я рухнул на пол.

Я лежал и сквозь кровавый туман отстранение наблюдал за разворачивающимися надо мной событиями.

— Ну ладно, вы, ослиные мозги, бизоньи яйца, вислобрюхие скунсы, любители лошадиной мочи, — вдохновенно продолжал мой спаситель, — придется пересчитать ваши е…, зубы!

Его кулак, как молот, рассек со свистом воздух и со звуком «кляк!» опустился на нижнюю челюсть ближайшего обидчика. И что вы думаете? Зубы брызнули из него, словно зерна перезревшего кукурузного початка.

Друзья негодяя быстренько подхватили его и потащили к выходу, а толпа немедленно приняла сторону победителя и проводила их свистом и улюлюканьем. Я же валялся в полной прострации, и все это не имело ко мне ровным счетом никакого отношения. Видя, что я не могу встать, мой спаситель поднял меня и, перекинув через плечо, как свернутый плед, вынес из салуна.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что барахтаюсь в огромном чане, в котором можно было бы искупать и лошадь, и что всякий раз, как я пытаюсь выбраться, вцепившись в его край, здоровенная лапища толкает меня обратно в воду. Сделав еще несколько слабых попыток спастись, я подумал: о'кей, если ты не дал запороть меня до смерти лишь для того, чтобы потом утопить, я не имею ничего против, и покорно отправился на дно. Но в ту же секунду могучие руки вытащили меня на поверхность, вытерли грубой холстиной и снова взвалили на плечо. Затем мой мучитель поднялся по скрипучей узкой лестнице наверх, в комнату, и бросил меня на набитый сеном матрас.

Только теперь я смог разглядеть его. Он снял шляпу, и из-под нее рассыпались по плечам собранные до этого в пучок длинные рыжие волосы. Он оказался женщиной.

Она подошла, села на край моей постели и сказала:

— Не знаю, зачем я это сделала, малыш, но ты мне понравился. Уж больно забавно ты ползал там по полу… Я ничем не могу помочь тебе, дорогой, хоть ты и выглядишь, как кусок дерьма. Я просто буду любить тебя. И часто. Теперь, малыш, ты — моя собственность.

— Постой, Керолайн, — ответил я, — ты что, не узнаешь своего брата Джека?

Смысл моих слов дошел до нее не сразу, но когда это случилось, ее челюсть отвисла, затем захлопнулась, затем снова отвисла, и она наконец сказала:

— Боже мой! Ах ты, сукин сын!

За этим последовал радостный поток потрясающей, отборной брани, ведь никто в целом мире не умел так виртуозно ругаться, как моя сестра, а потом она расплакалась и стала целовать меня, продолжая называть своим вонючим маленьким козликом и прочими ласковыми именами.

Что ж, я рад был встретить старушку Керолайн, но еще больше радовался тому, что обо мне теперь есть кому заботиться. Однако после месяцев пьянства и унижений я совсем обессилел и провалился в черную яму сна.

На следующий день мой насквозь проспиртованный организм снова потребовал виски, причем так настоятельно, что я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой и едва дышал. Однако Керолайн не дала мне ни капли, а снова положила отмокать в уже известный вам чан. Еще через день повторилось то же самое, и в конце концов ее лечение принесло свои плоды: весь скопившийся во мне яд вышел через поры, а вместе с ним и остатки жизненных соков, так что я теперь стоял на своих худых, как палки, ногах не крепче новорожденного теленка.

Керолайн не слишком изменилась. Черты ее лица, правда, еще больше огрубели, и она постоянно жевала табак, что, разумеется, никак не шло на пользу ее зубам, и, хотя она мылась с завидной регулярностью, от нее всегда пахло мулами Оно и понятно: сестра зарабатывала на жизнь, управляя грузовым фургоном, доставлявшим припасы на железную дорогу «Юнион Пасифик», строящуюся вдоль реки Платт.

Пока я был еще слаб, она рассказала мне о том, что случилось с ней после того, как она бросила меня в палатке Старой Шкуры. Жизнь ее сплошь состояла из взлетов и падений, и Керолайн, будучи натурой романтической, всякий раз испытывала подлинный подъем и искреннее разочарование.

Она забралась далеко на запад, аж до самого Сан-Франциско. Там ей пришло в голову наняться матросом на корабль, но команда значительно быстрее шайенов распознала в ней женщину и с приличествующими случаю почестями отправила ее за борт. Я никогда не мог понять, как это в недрах толстого черепа моей сестры ни разу не мелькнула простая мысль о том, что мужчин привлекают не те женщины, которые способны не хуже них справляться с тяжелой работой, а совсем наоборот. Она считала себя уродкой, но это не соответствовало действительности. Дело обстояло гораздо проще и трагичней: в ней была своеобразная красота, но она ее старательно в себе подавляла.

С началом гражданской войны сестра перебралась на восток, где ухаживала за ранеными, и я уверен, что лучшей сиделки не было во всей стране, поскольку в ней сочетались недюжинная физическая сила и подлинная женственность. Керолайн нравились мужчины, в этом нет ни малейших сомнений, поскольку все ее несчастья так или иначе связаны именно с ними. Она влюбилась в парня, с которым вместе работала в госпитале неподалеку от Вашингтона. Это был грамотный, образованный человек, который даже писал стихи. По словам Керолайн, он никогда не говорил о своей любви, но определенно разделял ее чувство, так как читал ей свои поэмы, где каждое слово дышало страстью и неутоленным желанием. А то, что они всегда вместе купали и перевязывали бедняг-раненых, еще больше укрепляло ее в этом мнении.

Нет нужды пересказывать здесь всю ее историю, скажу лишь, что, когда тот парень увидел наконец, как Керолайн тает в его присутствии, он признался ей в своей великой любви к кудрявому мальчишке-барабанщику, до аппетитной попки которого он так мечтал добраться. А ведь моей дуре-сестре даже в голову не пришло призадуматься, почему это молодой, здоровый мужик добровольно выносит горшки, вместо того чтобы сражаться. Я помню его имя, но вам не скажу, так как этот тип впоследствии стал знаменитым поэтом и гордостью нации.

Керолайн же унесла свое разбитое сердце снова на запад, где и стала погонщицей мулов. Она ничуть не смущалась тем, что не сразу узнала меня и собиралась использовать в качестве любовника. После стольких разочарований сестра пришла к выводу, что если уж хочется мужчину, то надо просто пойти и украсть его.

Я спросил, не встречала ли она во время своих путешествий кого-нибудь из нашей семьи.

— Нет, ни разу, — ответила Керолайн, закинув ногу на ногу и пустив тонкую струю коричневой слюны точно в дальний угол комнаты. — Но от одного солдата в госпитале я слыхала о его сослуживце, Билле Креббе, который пал смертью храбрых в битве за Фредериксбург. Это наверняка был наш маленький братец, да упокоит Господь его душу!

Мне показалось весьма маловероятным, что «наш маленький братец» сумел так разительно измениться с пятьдесят восьмого года, когда я видел его последний раз, но я промолчал. Кроме того, не мне тогда было кого-то критиковать.

— Расскажи-ка мне лучше о себе, Джек, — попросила Керолайн, — и объясни, как это ты докатился до жизни такой.

Я поведал ей все по порядку, и Керолайн, которая никогда особо обо мне не заботилась и даже бросила меня на произвол судьбы у дикарей, вдруг стала выдавать нелицеприятные комментарии, что, по ее мнению, я делал правильно, а что — нет. Это вместо того, чтобы разобраться с собственными делами!

Когда же я дошел до похищения Ольги и маленького Гуса, она довольно безжалостно сказала:

— Тебе лучше забыть о них, Джек. Их давно уже убили.

— Не говори так, Керолайн.

— Джек, старина, я просто произнесла вслух то, что ты сам не решаешься сказать, — возразила она, послав в угол еще одну струю табачной слюны, и продолжила: — Уж тебе-то не знать индейцев! Ты ведь говоришь, что долго жил с ними… Думаю, ты не забыл, как они зарезали па и гнусно воспользовались мной и нашей ма. Хотя тогда ты был совсем мал и вряд ли помнишь, какой я была красоткой. А эти грязные животные грубо похитили мою девичью честь. Меня до сих пор по ночам мучат кошмары.

Наверное, Керолайн действительно верила в свое вранье, ведь оно оправдывало и извиняло ее любовные неудачи, так же, как и рассказанная мне в свое время «история» моего братца Билла обеляла его мерзкую жизнь в глазах окружающих. Если вы считаете, что я слишком предвзято отношусь к своей семье, то спешу вас разуверить: многие, очень многие в те времена списывали все свои провалы на «проклятых индейцев».

Да и я оказался в таком же положении. Моих жену и ребенка действительно украли и, возможно, уже убили краснокожие. Но это вовсе не давало мне права плюнуть на свою мужскую честь и так опуститься.

— Поверь, — между тем продолжала гнуть свое Керолайн, они прикончили твою бабу. Но наверняка не сразу. Сначала они ее…

Даже забавно, с каким наслаждением родной тебе человек, пусть даже только по крови, а не по жизни, втыкает в тебя нож и норовит еще и повернуть его в ране, причем желательно несколько раз. В этом случае, правда, все было чуть сложнее: если помните, я говорил, как была разочарована Керолайн, когда индейцы ее так и не изнасиловали. И теперь она жгуче завидовала Ольге, олицетворявшей все то, чего у нее никогда не было: замужество, ребенка, да еще и пристальный интерес со стороны хоть и краснокожих, но все же мужчин. К зависти примешивалась и обычная для всех сестер неприязнь к женщинам, которым достались их братья.

Однако вышеперечисленные чувства произвели внезапную перемену в ее поведении. Она отменила очередной этап моего исправления, заключавшегося в купании в чане и кормлении безвкусной, но «здоровой» пищей, вытащила откуда-то здоровенную флягу виски и позволила мне утопить в нем свое горе.

Ей, похоже, нравилось, когда я распускал сопли. Моя сестра явно разделяла дурной вкус тех мужчин, что устраивали спектакль из моей деградации. Шайены были бы страшно огорчены и подавлены, видя, как их соплеменник медленно, но верно превращается в ничто, ведь это — пятно на весь клан Людей; белые же, наоборот, получают от подобного зрелища какое-то извращенное удовольствие. И моя сестра не была исключением.

Не повстречайся мне тогда Керолайн, я бы наверняка рано или поздно умер от пьянства. Ее же методы моего излечения едва не ускорили этот процесс. Но едва она махнула на меня рукой, решив, что лучшая забота и помощь — это не мешать моему падению, а вытаскивать вовремя из салунов, выбивая между делом зубы моим мучителям, я бросил пить. По крайней мере, тогда.

Это вовсе не означает, что я тут же стал нормальным человеком. Прошло около двух недель, прежде чем мои ноги достаточно окрепли, и не меньше месяца, прежде чем я смог взяться за мужскую работу. Постепенно восстановилось и зрение, ведь последнее время я смотрел на все словно сквозь водяную пелену.

Короче говоря, в конце лета я приступил к работе, той же, что была у Керолайн, хотя она страшно противилась этому и даже заявила подрядчику, будто я неисправимый алкоголик. Тот долго ко мне приглядывался, а в итоге заставил делать вдвое больше за те же деньги.

Работу я получил лишь потому, что строительство «Юнион Пасифик» страшно затянулось и отчаянно нуждалось в людях. Его предполагалось начать в шестьдесят третьем, но первые рельсы легли на землю лишь летом шестьдесят пятого, а к октябрю того же года было проложено только десять миль пути. Зимой правительство вдруг стало активно бороться с последствиями войны и, разумеется, осталось без средств, так что к апрелю следующего года один кусок дороги по-прежнему ржавел у Норт-Бенд, а второй медленно полз вперед от Чепмена, составив к июлю то ли восемьдесят, то ли девяносто миль.

Для самой грязной и тяжелой работы на строительстве использовали в основном ирландских эмигрантов, но были там и ветераны гражданской войны, которые лезли из кожи вон «во имя нации», укладывая порой две-три мили рельсов в день. По этим рельсам, едва не наезжая рабочим на руки, фырча и пыхтя полз паровоз. Из его трубы все время вылетали искры, и прерия то и дело пылала пожаром. Я очень хорошо помню эту выжженную дотла землю без единой травинки, не говоря уже о бизонах, которых с тех пор там так и не видели.

Вместе с железной дорогой двигались и торговцы, разбивавшие невдалеке от мест, где кипела работа, палатки с виски и складными игорными столами. Вокруг сновали проповедники всех мастей, солдаты, а также дружественно настроенные индейцы, приходившие продавать своих женщин и покупать разную мишуру. Однажды я заметил пауни, который часами как завороженный смотрел на паровозную трубу, и, не удержавшись, спросил его на языке знаков, для чего, по его мнению, она нужна.

— Сначала я подумал, — ответил тот, — что это большое ружье для охоты на птиц, но потом увидел, как птицы в ужасе летят от него прочь. Потом я решил, что это большой котелок для варки супа, но потом увидел, что белые едят в другом месте. И я считаю, что эта большая машина делает виски, так как все белые каждый вечер пьяные.

Он замолчал и снова озадаченно посмотрел на трубу. Я уже собрался уходить, когда индеец спросил:

— Ты не дашь мне табак, который жуют?

Я отрезал ему кусочек плитки, он схватил его и, ударив пятками по бокам своей лошадки, ускакал в прерию. Боюсь, что он с самого начала хотел именно этого, а что такое для индейца несколько часов?

Мы с Керолайн работали на разных местных подрядчиков компании, которые не упускали случая нанять любое движущееся средство, нередко сманивая его у соседа. Так, держа нос по ветру, можно было сделать неплохие деньги, чем мы и пользовались. Я быстро привык к грохоту и шумной многоголосице, но меня долго еще пугало, с какой скоростью и ожесточением превращались в голую пустыню те места, где каких-то двенадцать лет назад проезжал запряженный волами фургон нашего па.

Начали мы с Керолайн простыми погонщиками чужих мулов, но вскоре купили собственную повозку вместе с упряжкой. Кое-что нам удалось скопить, а остаток денег дал Фрэнк Дилайт, хозяин передвижного публичного дома. Памятуя о Болте и Рамиресе, я сначала резко возражал против каких бы то ни было компаньонов, но Фрэнк казался хорошим парнем, никогда не упускающим возможность заработать лишний доллар, и я согласился.

Так весь шестьдесят шестой мы двигались через Небраску, и к весне шестьдесят седьмого работы уже велись у Пекстона, всего в пятидесяти милях от северо-западной границы Колорадо, где дорога должна была свернуть на юг, к Джульсбургу, а оттуда — снова на север, через Небраску в Вайоминг.

Едва потеплело, на нашем пути стали попадаться шайены и сиу. Они крали лошадей, нападали средь бела дня на рабочих и наносили весьма ощутимый ущерб. Но дорога непреклонно двигалась вперед, разрезая континент на две части. Армия уже вышибла индейцев из Колорадо, и теперь огнедышащая машина ползла через их Небраску, оставляя за собой две полосы блестящего металла. Бизоны уходили все дальше и дальше, боясь переходить железную дорогу даже тогда, когда поезда не было и на горизонте.

Я сразу понял что, едва мы вторгнемся на территорию шайенов, встреча с ними неизбежна, и думал, воспользовавшись этим, разузнать о судьбе Ольги и маленького Гуса. Но пока что индейцы нападали на дорогу вдалеке от того места, где работали мы с Керолайн, а отправляться к ним самому было настоящим безумием. Оставалось только ждать.

Наконец, примерно в середине лета подвернулся подходящий случай. Дорога подошла к старой станции дилижансов у Лоджпоула, откуда мы возили гравий. Как-то, возвращаясь из очередной поездки, я заметил несколько повозок с людьми, а подъехав поближе, узнал в них Фрэнка Норта и его следопытов пауни, которых правительство наняло для охраны «Юнион Пасифик» от шайенов и сиу.

— Как дела, Фрэнк? — окликнул я его. — Далеко собрался?

— У Сливового ручья видели шайенов, — ответил тот. — Они опять готовятся напасть, так что мы должны их опередить.

— А мне можно с вами?

Он разрешил. Со мной было ружье пятьдесят шестого калибра, а на поясе болтался верный «ремингтон-44». Места в повозках не оказалось, и мне дали лошадь, предупредив о ее скверном нраве и дурном (то есть индейском) воспитании.

Я улыбнулся про себя, поскольку никому здесь не рассказывал о своем прошлом: шайены, по вполне понятным причинам, любовью не пользовались, и мне просто никто бы не поверил, скажи я, что жил у них и вернулся живым.

Отряд отправился в путь, и я скакал рядом с одной из повозок, не обращая на ее содержимое никакого внимания. А напрасно. Внезапно один из пауни издал гортанный крик, спрыгнул на землю и, подбежав к Фрэнку Норту, стал что-то горячо ему доказывать, размахивая одной рукой, а другой показывая на меня. Я подъехал ближе.

— Он клянется, что сражался с тобой у реки Ниобрэра, сказал мне Фрэнк. — И что тогда ты был шайеном… Слушай, ты только не смейся, а то он обидится.

Я и не собирался смеяться, поскольку остроглазый индеец сказал правду. Как-то пауни увели у нас лошадей, и Люди бросились за ними в погоню. Тогда удалось спастись лишь двоим, и надо же было так случиться, чтобы этот следопыт оказался одним из них.

Раз Норт решил, что это шутка, пусть так оно и будет, подумал я и ничего ему не ответил. Но когда мы прибыли на Сливовый ручей, я подошел к тому пауни (которого звали Бешеный Медведь) и на языке знаков сказал:

— У тебя был сильный амулет в тот день.

— Тогда ты был шайеном, — просигналил он мне в ответ. — Теперь ты белый. Я не понимаю.

— Это длинная история. Но с тех пор шайены украли мою жену и сына, и я буду сражаться с ними вместе с тобой. Поэтому я не хочу, чтобы между нашими сердцами лежала вражда. В мире все меняется, кроме земли, — закончил я излюбленной индейской поговоркой.

— Теперь меняется и земля, — ответил он, показывая в сторону железной дороги. — Я верю тебе, но не потому, что ты мне все это рассказал, так как ты похож на лжеца, а потому, что Большой Вождь (то есть Фрэнк Норт) велел мне охранять тебя, когда начнется сражение. Ведь ты всего лишь дурак, который возит гравий, сказал он.

Пока мы добирались до Сливового ручья, шайены умудрились остановить и ограбить поезд. Такого на моей памяти не случалось ни до, ни после. Я до сих пор не представляю, как им это удалось, но факт остается фактом. Потом я не раз читал в газетах о чем-то подобном, однако никогда не верил, особенно после того, как шерифы стали вылавливать целые банды белых негодяев, размалеванных и одетых под индейцев.

Мы несколько дней стояли лагерем на Сливовом ручье, и пауни, прочесав окрестности, доложили, что враги ушли. Норт и его офицеры уже готовились в обратный путь, когда на южном берегу внезапно появился большой отряд шайенов. Следуя старой индейской традиции, они вернулись на место прежней победы. Помните Джульсбург? На него ведь тоже нападали дважды.

Пауни разразились боевыми криками и, отвязав от повозок своих лошадей, помчались к мосту, неподалеку от старого здания станции почтовых дилижансов. Мост оказался слишком узким, и многие бросились в воду, борясь с течением. Столь яростная атака смутила шайенов, а когда с моста заговорили карабины, сея в их рядах смерть, они, несмотря на свое численное превосходство, поспешно ретировались.

Горстка белых и сорок пауни гнали перед собой больше сотни шайенских воинов, которые пытались отстреливаться из луков, но карабины не давали им прийти в себя, то и дело выхватывая из их рядов новые жертвы.

Местность постепенно поднималась, и впереди показалась гряда холмов. Время от времени очередной подстреленный шайен падал на землю, где его, если он еще дышал, добивали и скальпировали пауни.

Мне пока что не пришлось стрелять, да я и не собирался это делать, невзирая на Бешеного Медведя, скакавшего рядом и с подозрением следившего за каждым моим движением. Мы уже почти достигли склона ближайшего холма и увидели наверху шайенских женщин и детей рядом с навьюченными лошадьми. Они тоже собирались бежать, но не могли передвигаться достаточно быстро, и воины, доскакав до них, повернули назад, собираясь идти в контратаку. Но скорострельные карабины пауни снова охладили их пыл, и они, спешившись, укрылись вместе со своими чадами и домочадцами за тюками свернутых палаток, посылая оттуда стрелу за стрелой.

Норт послал своих людей в обход, и его маневр, к несчастью, удался. Вскоре окрестные холмы огласились торжествующими воплями пауни, прорвавших оборону шайенов и уничтожавших теперь всех направо и налево, ведь для индейца враг не имеет ни пола, ни возраста. Я увидел, как грузная пожилая шайенка вскрикнула и замертво упала со своей лошади. Мне показалось в ее чертах и облике что-то знакомое, но, подъехав ближе, я вздохнул с облегчением: это была не моя приемная мать Бизонья Лежка.

Мне внезапно пришло в голову, что именно этот отряд шайенов захватил тогда Ольгу и маленького Гуса, что сейчас среди трупов я увижу мою залитую кровью, скальпированную семью, и проклял все на свете.

Пока я предавался этим мрачным мыслям, шайены отбросили зарвавшихся и потерявших осторожность пауни назад и начали организованно отступать, по-прежнему закрывая собой женщин и детей. пауни зализывали раны у подножия холма.

Я осторожно отъезжал все дальше и дальше от поля битвы и от недремлющего ока Бешеного Медведя, пока не оказался на краю глубокого оврага. Я смотрел вниз, почти ничего не видя за облаком поднятой моей же лошадью пыли, как вдруг услышал звук, очень напоминавший удар ножом по туго набитому мешку с зерном. Я был достаточно опытным наездником, чтобы быстро сообразить, в чем тут дело, и вовремя спрыгнуть с лошади: через секунду она упала на передние ноги и захрипела — из ее брюха торчала стрела с полосатым оперением.

Где-то в овраге засел шайен. Я подполз к краю, дожидаясь, когда он проявит любопытство к результату рук своих. Рядом билась в агонии лошадь, создавая достаточно шума, чтобы индеец не обратил на меня внимания. Но все же, прежде чем спускаться вниз, не мешало это проверить. Я нацепил шляпу на ствол ружья и чуть приподнял ее над обрывом. Цан-нг! — пропела внизу тетива, стрела пробила фетр навылет, и шляпа слетела вниз. Прежде чем я ретировался, он наверняка успел заметить ружейный ствол. Оставалось только одно: я вскрикнул, словно был смертельно ранен, выстрелил в воздух и… выпустил ружье из «ослабевших» рук. Оно, кувыркаясь и ударяясь о склон, полетело вниз.

Нет, я не сошел с ума. Это было однозарядное ружье, и индеец все равно не смог бы им воспользоваться, если бы только не имел запас патронов пятьдесят шестого калибра, что, согласитесь, казалось весьма сомнительным… Но в том, что он бросится его подбирать, я не сомневался и, вытащив «ремингтон», скатился вниз.

Шайен действительно схватил мое ружье, но спасла меня лишь случайность: у него кончились стрелы. Мне не удалось его обмануть, просто он оказался в безвыходном положении и вцепился в свалившееся на него с неба оружие как в последний шанс на спасение. Теперь же он стоял передо мной, сжимая нож и распевая песню смерти.

Я узнал его. Это был Мелькающая Тень.