Прочитайте онлайн Мадам Казанова | Глава пятая

Читать книгу Мадам Казанова
3318+1471
  • Автор:

Глава пятая

Мы с Наполеоном любили друг друга. Он был нежным и страстным, возвышенным и чувственным, необычайно приятным и неугомонным. Я чувствовала себя счастливой, но счастье мое, увы, продолжалось недолго. Сложившаяся ситуация не оставляла нам времени для любви. Наполеон хотел спасти по возможности положение и поэтому ежедневно наносил визиты различным официальным лицам в Аяччо, давал им объяснения, оправдывался, подавал петиции и в конце концов — исключительно благодаря своей настойчивости — получил-таки разрешение уехать во Францию. Этот успех он объяснял своим блистательным красноречием, не осознавая, впрочем, что за этим решением, скорее всего, стояло желание избавиться от него.

В приподнятом настроении он укладывал свой сундучок, придавив книгами и рукописями единственную запасную чистую рубашку, и мысленно был уже далеко отсюда. Хотя я сама советовала ему ехать в Париж, внезапность его отъезда ошеломила меня, привела в трепет.

— Ну, почему у тебя такой испуганный вид, Феличина? — мягко и обаятельно говорил Наполеон, закрывая сундучок. — Ведь я вернусь. Ты сама знаешь, что я хочу вернуться.

— Я буду тебя ждать. — Я с рыданиями бросилась к нему в объятия. — Я поговорю с Карло… — запинаясь, проговорила я. — Я…

Поглаживая меня, он сказал успокаивающе:

— Ну-ну, я знаю — если девушка меня любит, она не выйдет замуж за другого.

Тогда я не заметила заключенного в его словах самодовольства. Я уткнулась в его офицерский китель, а он взял меня за подбородок и приподнял мое лицо.

— Это ненадолго, — пообещал Наполеон. Я посмотрела на него со вздохом, и он поцеловал меня. На его губах, в его глазах играла улыбка, когда он прошептал мне: — До свидания, моя прелесть.

Он ни разу не вспомнил, что оставляет на произвол судьбы свой корсиканский батальон, бросает людей, выбравших его командиром. Да, этот человек имел обыкновение без малейших колебаний избавляться от ненужного балласта. В то время мне почему-то казалось, что я стану исключением.

Потянулись долгие месяцы тоскливого ожидания. Мой любовник и мой жених находились в Париже, в письмах обоих содержались тревожные известия. Во Франции происходило что-то ужасное: страна находилась в состоянии войны, противник перешел границу и продвигался в глубь территории. Париж был охвачен паникой, деньги обесценивались, голод и массовые беспорядки приближали окончательное падение правительства. Всем распоряжалась толпа, в Законодательном собрании царило полное замешательство, что и сыграло на руку Наполеону. В армии ощущалась такая нехватка офицеров, что военные власти, которые собирались было отдать Наполеона под трибунал, вернули его на прежний пост. Наполеон писал в своем письме Джозефу:

Думаю, что скоро я уже откажусь от командования батальоном в Аяччо. В любом случае я останусь теперь жить во Франции.

И ни слова привета для меня, не говоря уже о былых намерениях взять меня с собой.

На всякий случай я все же решила освежить в своей памяти французский и принялась заучивать новые слова и выражения, не переставая думать о Наполеоне. Пригласит ли он меня приехать к нему во Францию?

Деятельность Карло в Париже оказалась невероятно успешной. Он выступил в Национальном собрании с речью, которая была выслушана с величайшим вниманием, а его обращенный к королю призыв уничтожить всех врагов нации силой оружия почти все делегаты встретили аплодисментами. Теперь даже тетя Летиция гордилась Карло — успех обладает способностью мирить людей. Однако одно событие следовало за другим, и то, что было хорошо сегодня, становилось плохим завтра. Разнузданные толпы народа окончательно вышли из-под контроля, и в стране воцарилась власть террора. В один прекрасный день эти толпы штурмом взяли королевский дворец Тюильри, перебив охранявших его швейцарских гвардейцев, которым попросту было приказано «сложить оружие». Короля и его семью арестовали, поместили под стражу в одну из парижских церквей. Монархия в этой стране пала, а хаос продолжался.

Наполеон остался во Франции, и ему было присвоено очередное звание капитана — под указом о присвоении звания стояла подпись Людовика XVI. Таким образом, он стал одним из тех последних, кто получил повышение из рук короля. От Карло не поступало никаких известий. А ведь он был сторонником монархии и открыто заявлял об этом. Неужели он находится под арестом? Но, возможно, ему удалось бежать и сейчас он где-то скрывается?

Из Франции поступали все более страшные сообщения. Париж тонул в крови. Теперь даже тетя Летиция начала терять свою обычную уравновешенность. Ее, разумеется, беспокоила не судьба короля, а то, что в этой опасной стране находились ее дети — Марианна-Элиза, Лучано и Наполеон. Она часами бормотала молитвы, стоя на коленях перед статуей Мадонны в церкви, и вскоре заразила меня своим беспокойством. Я стала тревожиться за Наполеона, за Карло и тоже начала молиться за них, хотя и не была уверена в том, что мои молитвы будут услышаны. Ведь я оставалась нераскаявшейся грешницей, просившей Всевышнего о возвращении любовника и о безопасности обманутого мной жениха. И все же прохладный сумрак церкви успокаивал меня; я стояла на коленях, вдыхая запах ладана, и втайне надеялась, что Господь Бог сжалится над моим растревоженным сердцем.

Я не знаю, чьи молитвы были услышаны — тетя Летиция утверждала, что ее, и даже поставила по этому поводу свечку Мадонне, — но в сентябре Наполеон и Марианна-Элиза в целости и сохранности вернулись в Аяччо. Я словно окаменела, когда вокруг стали вдруг раздаваться громкие приветственные возгласы и крики восторга — семейство Бонапарт не сдерживало себя в проявлении родственных чувств. Они обнимались, целуя друг друга, кричали и смеялись; самые младшие визжали от восторга, а Паолина истерически хихикала. Обо мне они совершенно забыли. Неужели Наполеон тоже выбросил меня из памяти и забыл, что просил дождаться его? Но вот он стал искать меня глазами, нашел и поверх голов всех остальных открыто улыбнулся мне. Его глаза блестели, а на губах появилась нежная улыбка. У меня сразу же отлегло от сердца — он ничего не забыл.

Марианна-Элиза относилась ко мне с крайним высокомерием. Она была на год моложе, однако считала себя особой намного более значительной. Впрочем, ее внешность не произвела на меня какого-то особого впечатления — желтоватая неровная кожа, сердитый изгиб губ, зависть в узких, почти лишенных ресниц глазах. И ее благовоспитанность не слишком скрашивала впечатление. Дело в том, что престижная школа Сен-Сир, где она училась, была закрыта по решению революционных властей и теперь, когда Марианна-Элиза снова стала самой обыкновенной девушкой, ей приходилось решать непростую для нее задачу поиска будущего супруга.

Для того чтобы сопровождать сестру при возвращении домой, Наполеон взял в полку отпуск. Но теперь, когда он благополучно доставил ее сюда, он передумал возвращаться во Францию. Теперь он снова решил остаться на Корсике, а я, ослепленная своими чувствами, поверила тому, что он остается здесь из-за меня. Я была настолько ослеплена, что не придала значения тому, с какой легкостью Наполеон меняет свои взгляды и представления, хотя и испытала некоторое удивление по этому поводу. Разве не писал он всего лишь несколько недель тому назад, что откажется от командования батальоном в Аяччо и останется жить во Франции? Теперь он явился к месту службы в Аяччо, а о событиях во Франции рассказывал так, словно ему не было до них дела. Он, кстати, упомянул, не скрывая своего удовлетворения, что сразу же после свержения короля Карло был объявлен опасным государственным преступником. На мой вопрос о том, удалось ли Карло избежать гильотины, он лишь язвительно пожал плечами.

Я скрыла испытанное мной в этот момент потрясение. Неужели он так ревнует, что желает смерти Карло? А может быть, он ненавидит Карло как врага революции?

Сам Наполеон был сторонником революции, но эта революция происходила в далекой Франции, и поэтому сейчас его исключительно эгоистичное внимание было сосредоточено на происходивших на Корсике политических событиях. Лично я вообще не хотела думать о политике. В данный момент главным для меня было то, что Наполеон приехал и собирается здесь остаться.

Однако я не могла утверждать, будто приехал он только лишь ради меня. Поцелуй в темном коридоре, торопливые объятия ночью в поле за домом, сдерживаемые и рвущиеся наружу эмоции — любовь украдкой и в одежде, не оставлявшая времени для нежности и наслаждения. Все время приходилось быть настороже, чтобы никто не увидел и не застал нас врасплох. И все это время Наполеон обещал, что скоро все будет по-другому, мы сможем провести целую ночь в одной постели, много ночей; скоро у нас будет время для себя и для нашей любви.

Но было уже поздно даже надеяться на это. В один из дней ко мне пришел пожилой домоправитель Карло с сообщением, что его господин ждет меня на площади перед церковью, поскольку сам он не хочет заходить в дом Бонапартов. Меня охватили сомнения. Я, конечно, была рада тому, что Карло жив и здоров, но все-таки предпочла бы отдалить эту встречу. Поэтому направилась туда медленным шагом, словно выигранные несколько минут могли помочь мне решить, что дальше делать. Ведь пока Наполеон предлагал мне любовь, постель и много ночей, но никак не замужество. И в сложившейся ситуации я могла бы сказать Карло, что выхожу замуж за другого человека, но ни в коем случае не заставила бы себя признаться в том, что попросту стала чьей-то любовницей.

На фоне ярко-голубого неба в прозрачном воздухе отчетливо вырисовывались темно-зеленые кусты и деревья. Поблекшие цветы распространяли свой последний аромат, от которого становилось немного грустно и невольно думалось о смерти. Карло торопливо ходил туда-сюда перед входом в церковь, его фигура отбрасывала длинную тень на пыльные каменные плиты площади. Когда я обошла эту тень и приблизилась к нему, его вид поразил меня. Он выглядел до крайности изможденным в своей ставшей просторной одежде, под глазами залегли темные круги. Не изменилась лишь его элегантная манера держаться. Несмотря на усталость, Карло переполняло нервное напряжение, моментально передавшееся мне. Неужели он уже знает про наши с Наполеоном отношения? Карло взял мою руку.

— Феличина, — сказал он охрипшим голосом, — я благодарен Господу Богу за то, что я здесь.

Нет, похоже, он ничего еще не знает.

— Я молилась за тебя, — пробормотала я в ответ, и это было сущей правдой — пускай всего лишь наполовину.

— Мне никогда не забыть того, что привелось там увидеть. — Карло провел рукой по лбу. — Кровь, резня; беззащитных, отчаявшихся людей связывают по двое и тащат на гильотину, чтобы убить так, как не убивают даже скот на бойне, в то время как толпа ревет от восторга. Только люди способны на такое зверство. Мужчин, женщин и даже детей хватают без разбора, без всякой причины и с беспощадной жестокостью казнят тысячами и тысячами…

Я с недоверием посмотрела на него.

— Это правда, я видел все это своими собственными глазами! — Голос Карло сорвался. — Я видел палача, снимающего одежду и обувь с еще не остывших трупов, видел женщин, которые надругались над мертвыми мужчинами, и видел, что проделывали мужчины с мертвыми телами женщин. Мне надо было выбирать — либо умереть и, таким образом, навсегда освободиться от этого дикого общества, либо противиться ему. И я сделал свой выбор. Я буду бороться всеми своими силами и средствами против насилия и преступлений, против беззакония и деспотизма. — Он крепко сжал мне руку. — Ты не можешь больше оставаться у Бонапартов, Феличина, — продолжал он беспокойно. — Они приветствуют эту революцию и одобряют все, что происходит во Франции. Между нашим и их миром уже нет моста. Теперь каждый должен решить, на чьей стороне ему находиться.

Внутри у меня похолодело. Неужели Наполеон знает о тех зверствах, которые совершаются в Париже? Возможно ли, что он одобряет все то, что уже произошло и что продолжает происходить? Почему он ничего не рассказывал об этом? Холод медленно сковал меня. Во рту у меня пересохло, я с трудом могла говорить. Я медленно произнесла:

— Мне было хорошо в доме Бонапартов.

— Ты, как и все женщины, оцениваешь людей по своим особым меркам. Если хочешь, можешь не разрывать отношений с семьей Бонапарт. Но ты больше не должна оставаться в их доме. — Карло говорил твердым, почти нравоучительным голосом. — Я считаю себя ответственным за тебя, как твой жених и как твой опекун.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала. Можно было не соглашаться в чем-то с женихом, но спорить со своим опекуном было бесполезно.

— Я отвезу тебя обратно в Корте, — подвел итог Карло.

Дальше все происходило так быстро, что я не успевала даже осознать это. Пока Карло ожидал меня в карете перед домом Бонапартов, я с лихорадочной поспешностью собирала свои вещи.

Прощание со мной тети Летиции было столь же холодным, как и ее приветствие когда-то. Вероятно, она будет скучать по моим деньгам за стол и проживание, но не по мне. Священник, брат тети Летиции, благословил мой отъезд, коснулся пальцами моего лба, моих губ — и моей груди. Паолина всхлипывала, но ее горе было слишком показным, уж я-то хорошо ее знала. Дверь за мной захлопнется, и она тут же забудет обо мне; как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Марианна-Элиза высокомерно кивнула мне, а двое младших в это время глазели в окно на стоявшую пред домом карету и запряженных в нее вороных. Луиджи принялся изо всех сил трясти мою руку, а Джозеф молча и осторожно пожал мою ладонь. Но никто из них не просил меня остаться, даже Наполеон. Сейчас он неподвижно стоял среди этой сутолоки и безмолвно смотрел на меня. Поговорить с ним до этого у меня не было возможности. Что могла я сказать ему в этот момент, в окружении стольких внимательных глаз и ушей? И что он мог мне на это ответить? Нервы мои были напряжены до предела, в глазах помутилось. И тут он улыбнулся и подмигнул мне.

Это успокоило меня. Он не уступит любимую женщину другому мужчине, он найдет пути и способы встречаться со мной, он заберет меня к себе. Может быть, даже хорошо, что ему придется теперь действовать. Я была уверена, что сложившаяся ситуация ускорит принятие им какого-то решения.

Мы с Карло ехали в карете всю ночь, и всю дорогу я сидела, забившись в угол. Чувствуя мою холодную сдержанность, он некоторое время не беспокоил меня, а затем решил все же объяснить свое решение, хотя я упорно не хотела понимать его.

— Сегодня Бонапарты являются нашими соперниками, а уже завтра станут нашими врагами, — нарушил молчание Карло. — Между нами и этим сборищем якобинцев не осталось никаких точек соприкосновения. Кровавый террор, царящий во Франции, вызывает у генерала Паоли глубокое отвращение и вынуждает его искать контакт с умеренными политическими режимами, что полностью отвечает интересам Корсики. Сейчас он ведет секретные переговоры с Англией и рассчитывает на то, что она примет Корсику под свою защиту. И я — на его стороне.

— Я устала, — ответила я ему и подумала про себя: «Проклятая политика! Все может лететь к чертям, а политика все равно остается. И как это меня только угораздило полюбить человека, который оказался политиком, и одновременно иметь жениха — политика? И что это такое, как не амбиции и не стремление к славе и власти?! А еще тщеславие, высокомерие и зависть. Женщины более скромны в своих желаниях — они хотят жить и любить, их интересует будущее любимого человека, а не судьба народных масс. Пускай это эгоизм, но так хочется покоя, человек живет сегодня, и ничто не должно разрушать его личное счастье ради сумасбродных планов во благо будущих поколений».

За то время, пока меня не было, жизнь в нашем доме в Корте нисколько не изменилась к лучшему. Здесь, где все напоминало мне об отце, жила моя семья — недалекая, примитивная, ограниченная, сосредоточившая свои интересы на повседневных мелочах и ставшая для меня бесконечно далекой. Я почти возненавидела Наполеона за то, что он научил меня думать. Теперь я увидела то, чего никогда не замечала раньше, начала более отчетливо понимать суть многих явлений, как явных, так и скрытых.

Моя мать, которую больше не сдерживала и не подавляла личность отца, стала вдруг неестественно разговорчивой. Ее жалобный голос слышался в доме весь день, с утра до вечера, она все говорила и говорила — ради самого этого процесса. Сестра Ваннина наконец-то обручилась. Поскольку Карло выхватили из-под самого ее носа, ей пришлось довольствоваться первым подвернувшимся кузеном, Винчентелло Маласпина — неуклюжим парнем с постоянно приоткрытым от удивления ртом. Брат Антонио оказался восторженным почитателем генерала Паоли, и от него теперь постоянно исходили различные патриотические высказывания. В общем, еще один политик на моем пути!

Единственным моим утешением была Лючия. Когда мы приехали ночью, она пришла ко мне в комнату, чтобы помочь раздеться, и, надевая на меня через голову ночную рубашку, спросила:

— Что случилось с тобой в Аяччо?

— А что со мной могло случиться в Аяччо?

— Не пытайся провести меня. Ведь ты уже больше не девушка — ты стала женщиной. У тебя уже нет твоей детской пухлости. И еще… — она с трудом подбирала нужные слова —…твое тело стало знающим. Ты по-другому держишься и ходишь по-другому — точно женщина, познавшая любовь. Вот почему я спрашиваю тебя сейчас: кто этот мужчина?

Что делать — все отрицать, или я могу довериться Лючии? Я почувствовала, что мне необходимо выговориться.

— Это Наполеон Бонапарт, — прошептала я.

— О Мадонна! — Лючия вскинула руки. — Этот заморыш! У тебя прекрасный богатый жених, а ты взяла вдруг и нашла такого, который сам ничто и у которого ни гроша за душой. Что же теперь с тобой будет?

— Я хочу выйти за него замуж. Я люблю его, — сказала я решительно.

— Люблю! Замуж! — насмешливо воскликнула Лючия. — Да разве порядочный человек позволит себе жить на твое приданое! Он тебе не пара. И, прошу прощения, все семейство их никуда не годится, хоть они и ваши родственники. А эта Летиция Рамолино, которую я знаю с тех пор, как она была еще девушкой, — ужасная лицемерка. Играла роль верной жены, любящей матери, а сама потихоньку вытворяла такое, что нечасто и встретишь. Недаром говорили, что генерал Паоли находился с ней в куда более близких отношениях, чем с ее мужем. Месяцами она жила одна в его военном лагере, а в это время мужа посылали то туда, то сюда с разными поручениями. А потом, когда французы победили и генерал бежал, эта синьора вернулась в Аяччо из леса беременной. Не уверена, что она сама точно знает, кто отец ребенка. А этот ребенок, которого она потом родила, и есть твой Наполеон. Незаконнорожденный — уж точно не подходящий для тебя супруг. Ну, а в том деле у меня и у самой есть кое-какой опыт.

Я не хотела слушать все это. Что Лючия могла знать о тех чувствах, которые связывали меня с Наполеоном, навсегда объединив нас.

— Ты никому не должна говорить об этом, — предупредила я ее. — Когда придет время, я сама расскажу обо всем Карло.

— Пусть это время не придет никогда, — торжественно заявила Лючия.

В ответ я бросила на нее сердитый взгляд.

— Ну ладно, ладно, мой ангел, — проговорила она умиротворенно, — я сделаю так, как ты велишь. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Я тоже желала себе счастья, но добиться его оказалось непросто. От Наполеона почти не было писем. Я сообщила ему, что он может писать мне по адресу Лючии. Кроме двоих незаконнорожденных детей — это уже ее собственный «опыт» — у нее был свой небольшой домик рядом со старой крепостью. И она дважды в неделю ходила туда, чтобы присматривать за ними.

Наполеон очень неохотно использовал эту возможность для переписки. Он снова развил необыкновенную активность и нашел себе покровителя — некоего Саличети, представителя партии якобинцев.

Вскоре после свержения в Париже Людовика XVI король Пьемонта и Сардинии объявил Франции войну. И вот теперь французская карательная экспедиция должна была отправиться с Корсики к островам у побережья Сардинии. Саличети обещал Наполеону возможность прославиться наконец в этой «небольшой войне». Переполняемый воинским энтузиазмом, Наполеон писал в письме о том, что возглавляемый им батальон направляется в гавань города Бонифачо на южной оконечности Корсики и что он уверен в скорой победе. О своем чувстве и страстном влечении ко мне он упомянул лишь в последних строках своего послания, хотя я предпочла бы иную последовательность. После прибытия Наполеона в Бонифачо я не получала от него больше никаких сообщений. С Карло все обстояло противоположным образом — он бывал у нас каждый день и оставался неизменно внимательным, предусмотрительным, дружески расположенным. Когда он приходил и уходил, то обязательно целовал меня, а я в этот момент закрывала глаза и думала о Наполеоне. Да, сравнения с ним Карло явно не выдерживал.

Кроме этого невинного обмена знаками расположения, между нами ничего не было. Вместе с остальными членами семьи мы садились в гостиной, и пока я вышивала свое приданое — я возненавидела эти бесконечные каемочки на простынях, наволочках и полотенцах, — Карло рассуждал о политике, подкрепляя свои мысли выразительными жестами.

От него я узнала, что генерал Паоли достиг соглашения с Англией и возле побережья Корсики уже курсируют английские военные корабли. Теперь генерал ожидал лишь наиболее благоприятного момента, чтобы окончательно разорвать отношения с Францией, избегая при этом крупного кровопролития, и присоединиться к Англии. Я спросила:

— Почему же тогда генерал посылает свои войска воевать за Францию, если он хочет заключить договор с Англией? Почему мы готовимся к военной кампании против Сардинии?

Карло нетерпеливо махнул рукой.

— Эта кампания есть не что иное, как отвлекающий маневр. Генерал Паоли отдал секретный приказ командующему карательной экспедиции Колонне Чезари сделать так, чтобы его войска не добились никакого военного успеха.

От меня не укрылось злорадство в его голосе. Карло, несомненно, знал, что Наполеон отправился вместе с этой экспедицией, и теперь предвкушал ожидающий того провал. Я склонила голову над своим шитьем. С такой же неприязнью Наполеон рассказывал мне недавно о том, что Карло был объявлен во Франции государственным преступником, что он, возможно, был арестован и приговорен к смерти. Эти двое ненавидели друг друга, и я находилась как раз посередине этой ненависти. Я мечтала остаться с одним из них, но не хотела причинить боль другому или лишиться дружбы кого-либо из них.

Карло и в самом деле снова стал мне другом — другом надежным, честным, порядочным. А что можно было сказать о Наполеоне? Стоило мне только подумать о нем, и у меня начинало колотиться сердце, а все тело слабело от желания. Я оказалась в ситуации, из которой не было выхода. Мне не по душе была роль обманщицы, которую приходилось играть, и я все время ломала голову над тем, как выйти из сложившегося положения.

Однажды Карло пришел в обычное для себя время не один, а вместе с неким г-ном Риго, которого представил нам как товарища со времен своего студенчества в Пизе. Высокий и плотный, с розовым веснушчатым лицом и копной рыжевато-белокурых волос, из-под которой весело посматривали его светло-голубые глаза, этот бывший студент произвел на меня необычное впечатление. Разговаривал он на ломаном французском и с каким-то непонятным акцентом. Если этот г-н Риго француз, то я уж точно могла бы выдавать себя за китайского императора.

Впрочем, кем бы г-н Риго ни был, он сразу же понравился мне. Дело в том, что от этого человека исходило какое-то спокойствие, его веселое, бодрое настроение немедленно передавалось окружающим. В том, как он перевирал и коверкал французские слова, выражая свои мысли, присутствовало столько остроумия, что я невольно от души смеялась — и часто вместе с ним.

Г-н Риго побывал у нас раз, другой, а затем стал приходить каждый день; считалось, что он выступает в роли товарища жениха, однако в нашем доме его встречали даже с большей радостью и теплотой, чем Карло. Это объяснялось тем, что он умел находить общий язык со всеми. Благодаря ему бесконечный поток болтовни моей матери приобрел более приемлемую форму, а Ваннина — с помощью умело отмеренной дозы комплиментов — буквально хорошела на глазах в его присутствии. Винчентелло он сумел передать ощущение мужской силы и мужского авторитета, тогда как Антонио с его помощью стал чувствовать себя умнее и значительнее.

Со мной г-н Риго разговаривал очень мало, но я нередко ощущала на себе его взгляд, когда он шутил или беседовал с другими. При этом он внимательно следил за мной, а я — за ним. Его мальчишеское поведение и цвет лица скрывали возраст, однако, если получше приглядеться, можно было заметить небольшие складки вокруг глаз и рта — такие морщины появляются у мужчин лишь с годами, их оставляет накопленный жизненный опыт. Ему было, наверное, около сорока, и, значит, Карло говорил неправду, уверяя, что они вместе учились в университете. Когда я однажды прямо заявила Карло об этом обмане с его стороны, он долго пытался уклониться от объяснений и наконец, не выдержав моей настойчивости, сказал:

— Это строго секретная информация, Феличина. Но я доверяю тебе. Риго — не настоящее имя. Его зовут Джеймс Уилберфорт, и он был направлен сюда из Лондона для переговоров с генералом Паоли. Теперь ему надо получить представление о наших вооруженных силах, фортификационных сооружениях и гаванях; таким образом, он участвует в подготовке решений британского правительства.

Итак, мне стала известна государственная тайна. Что бы обо всем этом сказал Наполеон? Впрочем, я не собиралась ничего ему говорить, так как не хотела предавать Карло или ставить под удар Уилберфорта. Я посмотрела Карло прямо в глаза.

— Ты тоже можешь доверять мне. Никто ничего не узнает от меня. И скажи г-ну Риго, что, хотя мне известно его настоящее имя, он может быть уверен — я сохраню его incognito. Ведь твои друзья — это мои друзья.

На следующий день г-н Риго пришел к нам один, причем в неурочный час. У матери в это время был послеобеденный отдых, Ваннина отправилась на прогулку, а Антонио проверял работу своих виноторговцев. Мы с Лючией остались вдвоем. Я примеряла новое платье из голубой материи, обсуждая с Лючией, какой глубины следует делать вырез.

— Прошу простить мне мое вторжение, — послышался вдруг голос г-на Риго, остановившегося на пороге комнаты. — Но Карло прислал меня сюда с сообщением для вас.

Я тотчас же поняла, что цель его прихода состояла совсем не в этом. Теперь, когда я узнала его секрет, он пришел для того, чтобы поговорить со мной наедине.

— Ты можешь оставить нас, Лючия, — сказала я. Когда Лючия принялась было ворчать, что так не положено делать, я сердито топнула ногой, и она, обидевшись, ушла на кухню. — Итак, месье Риго, что вы хотели сказать мне? — спросила я, осторожно присаживаясь на кресло в своем платье, сметанном на живую нитку.

Он закрыл за собой дверь и продолжал стоять, не сводя с меня глаз.

— Вы и в самом деле необыкновенная девушка, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему Карло доверился вам. С вами можно разговаривать, как с мужчиной, и в вас можно влюбиться, как ни в одну другую женщину.

Я откинулась на спинку кресла. Лючия была права — эта беседа действительно выходила за рамки приличий, хотя и позволяла отвлечься от повседневности.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, месье Риго.

— Забудьте про месье Риго. Ведь мы одни. Меня зовут Джеймс. — Сейчас, когда он подошел вплотную и положил руки на подлокотники моего кресла, я оказалась его пленницей. — Я уже достаточно опытный человек и мог бы быть вашим отцом. Я даже не предполагал, что смогу встретить в этой корсиканской глуши такую девушку, как вы. Вы слишком хороши, чтобы прозябать здесь. Нет, ваше место там — в высшем свете.

А ведь именно это говорил и Наполеон, хотя и в несколько иных выражениях. Мне вдруг припомнилась моя прежняя мечта о Париже, о роскошной жизни и шелковых нарядах. Я ответила Джеймсу улыбкой.

— Мне льстит то, что вы так думаете, но здесь я родилась и здесь мне суждено жить. И еще я обручена с Карло, так что высшему свету придется обойтись без меня.

— А вот в этом я не уверен. — Уилберфорт покачал головой. — Не сердитесь, Феличина, но, по-моему, вы не любите Карло. Я не могу себе представить, что всю оставшуюся жизнь вы будете играть здесь, на Корсике, роль обычной хозяйки дома.

Я приняла холодный вид, но Уилберфорт лишь рассмеялся.

— Не надо изображать возмущенную леди. Вы сами знаете, что я прав. — Он снял руки с подлокотников моего кресла и уселся в другое кресло, напротив. — Как говорят в Англии, буду вести с вами честную игру. Я — женатый человек, однако это обстоятельство никогда не смущало меня. И сейчас оно не помешает мне признаться, что я влюблен в вас. Я всегда буду к вашим услугам в любом угодном вам качестве — как друг, любовник или свидетель на вашей свадьбе. Все зависит от вас.

Я не знала, что сказать на это.

— Но послушайте, этот разговор выходит уже за рамки…

— Приличий, — быстро закончил он. — Именно это бормотала та старая карга, что недавно была здесь. Но моя миссия на острове уже подходит к концу. Я не хотел возвращаться в Лондон, не сообщив вам о том, что я думаю и чувствую по отношению к вам.

Я поднялась.

— Все это так неожиданно. Я ценю ваше дружеское расположение, но…

Джеймс тоже встал с кресла.

— Но вы не любите меня. И даже не можете вообразить себя влюбленной в такого, как я. Но ведь и к Карло вы тоже равнодушны. Я знаю, вы любите другого человека. Я наблюдал за вами и понял это по вашим глазам и по вашим шепчущим губам. Вы переписываетесь с этим человеком. Я узнал его имя. Ведь в мои обязанности входит выяснение того, что необходимо знать. Я не выдам вашу тайну, а вы — мою. Мы можем пожать на этом друг другу руки? — Он улыбнулся.

— Честное слово?

Я протянула ему руку и посмотрела в глаза. Да, Джеймс Уилберфорт произвел на меня впечатление. Он чуть сжал мои пальцы в своей руке, покрытой веснушками.

— Может так случиться, что я понадоблюсь вам однажды. Мой дом в Лондоне находится по адресу: Кингс-Корт, пять. Его двери всегда будут открыты для вас, и я никогда не заставлю вас делать хоть что-то против вашей воли. Вам самой решать, кого вы пожелаете обрести в моем лице — друга, любовника или, — он стал серьезным, — своего защитника.

— Очень любезно с вашей стороны предложить мне покровительство, — заметила я, — но не думаю, что мне представится возможность им воспользоваться. Ведь Лондон так далеко отсюда.

— Вы еще будете совершать ошибки, Феличина. У вас чересчур решительный характер и столь же страстная натура. А страсть чаще ошибается, чем разум. И поэтому вам может понадобиться кто-то, кто поможет вам исправить ваши ошибки и чьим опытом вы сможете воспользоваться.

— Благодарю вас за ваше предложение, — сказала я, гордо вскидывая подбородок, — и хотя я не верю вам, я все равно запомню ваш адрес — на всякий случай.

— И еще не забудьте про меня, — сказал Уилберфорт и легко поцеловал меня в губы; я застыла на месте — в моей жизни еще ни один англичанин не целовал меня.

Этим вечером Лючия, мрачная, как грозовая туча, пришла ко мне в комнату и, не говоря ни слова, подала мне письмо от Наполеона. Я распечатала его и прочитала:

Моя прелесть!

Вот уже целый месяц мы торчим в Бонифачо из-за того, что здесь ничего не было подготовлено. Нет ни боеприпасов, ни провизии, ни денег, ни снаряжения. В моем батальоне два орудия, мортира и куча озлобленных недисциплинированных солдат. И все же я надеюсь на то, что мы скоро отправимся. Сначала я думаю занять остров Сан-Стефано, а затем — остров Ла-Маддалена. Я уже составил подробный план атаки и рассчитываю на полный успех. Прижимаю тебя к сердцу.

Нап.

Я была раздосадована краткостью письма. К тому же я не военный, и меня не интересуют всякие там пушки и мортиры. Мне хотелось узнать, когда он вернется и когда я смогу увидеть его. Я предпочла бы прочитать в его письме о том, что он любит меня, и узнать, каковы его планы в отношении нашего будущего. Однако его внимание целиком оказалось поглощено этой военной экспедицией, заранее обреченной генералом Паоли на полный провал. Он тратил время на эту пустую затею, и мне не подобало быть достаточно несправедливой, чтобы обвинить его в этом провале. Впрочем, уже в следующую минуту мне стало его жаль. Это будет для него ужасным разочарованием, но зато он начнет искать покоя и утешения в моих объятиях. Так что, если разобраться, сия неудачная кампания полностью отвечала моим планам. Я, разумеется, не знала, что мы с ним будем делать после его возвращения, но была уверена, что непременно должно все же найтись какое-то решение проблемы.

Лючия с шумом наводила порядок в моей комнате. Она захлопнула окна и принялась выказывать свое плохое настроение, гремя всем, что попадалось ей под руку.

— Что с тобой происходит, Лючия? — спросила я и спрятала письмо Наполеона между страницами Библии на полке.

— Хороша-а, нечего сказать, — проворчала она. — Отсылать меня из комнаты из-за того, что тебе понадобилось амурничать с этим краснолицым иностранцем. Тебе недостаточно, что у тебя уже есть жених и любовник, ты собираешься испытывать свои чары на каждом встречном мужчине.

Я постаралась успокоить ее:

— Лючия, о чем ты говоришь? Господин Риго — всего лишь безобидный друг.

— Чепуха. — Она с таким раздражением начала расчесывать мне волосы, что даже сделала больно. — Не надо заговаривать мне зубы. Между мужчиной и женщиной не может быть никакой дружбы, если этот мужчина еще не перестал быть мужчиной. А иностранец — самый что ни на есть мужчина, уж можешь мне поверить. Что бы он ни говорил тебе сейчас, он всего лишь старается одурачить тебя. Смотри, доиграешься с огнем — в два счета сгоришь, и все дела.

В зеркале мне было видно лицо Лючии — горестно сжатые губы, застывшее в глазах искреннее беспокойство за меня. Тронутая таким участием, я взяла и погладила ее руку.

— Лючия, поверь, — сказала я мягко, — я не делаю ничего дурного. А что касается господина Риго, он не представляет для меня никакой опасности.

«Небольшая война» Наполеона продолжалась всего несколько дней. Вначале его солдаты без боя взяли остров Сан-Стефано — двадцать пять швейцарских гвардейцев, состоявших на службе у короля Пьемонта, даже не подумали сопротивляться. Затем, воодушевленные первым успехом, они высадились на остров Ла-Маддалена. Однако, прежде чем они успели пойти в атаку, поступил категорический приказ к отступлению, причем это отступление было столь поспешным, что им пришлось «оставить неприятелю» обе пушки и мортиру.

Для Наполеона поражение явилось самым позорным и горьким, а для Карло — лишний повод для злорадного торжества. Он рассказывал мне об этой кампании с большим остроумием и во всех подробностях, а я слушала его со смешанным чувством. Наполеон уже должен был вскоре вернуться в Аяччо и, возможно, даже в Корте, но что будет после этого?

Мне не терпелось увидеть его — мое тело жаждало его объятий, тосковало по его любви. Карло между тем то и дело заводил разговор о нашей будущей свадьбе, желая назначить ее дату, принимался планировать подготовку к ней. А я придумывала все новые и новые отговорки — говорила, что не готово мое приданое, что я хочу сначала отпраздновать свой день рождения, говорила все, что только приходило мне в голову.

Но в конце концов я почувствовала, что не могу до бесконечности вводить Карло в заблуждение, что мне необходимо прийти к какому-то соглашению с Наполеоном и определить наконец свое положение.

Пока я безуспешно думала и размышляла над этой проблемой, Лучано Бонапарт, который находился в далекой Франции, сдвинул дело с мертвой точки. В своем выступлении в Революционном клубе якобинцев в Тулоне брат Наполеона обвинил генерала Паоли и его ближайших сподвижников, в особенности Карло, в государственной измене. Он поставил им в вину подготовку восстания против французских властей на Корсике и объявил об их исключении из числа делегатов Национального Конвента. По решению этого законодательного органа генерала и его сподвижников предписывалось немедленно доставить в Париж для судебного разбирательства в связи с выдвинутым против них обвинением. Когда я узнала, что Наполеон вернулся в Аяччо — и была вне себя от досады на то, что он так далеко от меня, — генерал Паоли решил действовать. На его стороне была основная масса населения Корсики, а революционную партию якобинцев, к которой принадлежали Бонапарты, поддерживала лишь кучка взбудораженных и крикливых местных жителей. Генерал открыто обрушился на этих революционеров и на все семейство Бонапарт.

— Сыновья Карло Бонапарта, — заявил он, — являются предателями интересов Корсики. И особенно этот мерзавец Наполеон. Если только он попадется кому-то, его следует немедленно расстрелять.

Я была настолько расстроена и обеспокоена подобным развитием событий, что перестала замечать, светило ли на улице солнце или шел дождь. Я не видела, что я ем или пью; ночью я не могла заснуть, а днем мечтала хотя бы ненадолго забыться сном.

Как раз тогда к нам зашел, чтобы попрощаться перед отъездом домой, Джеймс Уилберфорт, известный у нас дома как месье Риго.

— Я уезжаю, Феличина, — сказал он, когда мы на какое-то мгновение остались наедине. — Не забудьте наш разговор и мой адрес. Я буду ждать.

«Можешь ждать, сколько тебе будет угодно», — подумала я, хотя и сумела изобразить на лице улыбку. Но после того как Джеймс уехал, мне стало не хватать его. При моих напряженных взаимоотношениях с Карло он играл роль бодрого, уравновешенного посредника между нами. Теперь я осталась с Карло один на один и не могла уже больше рассчитывать на мудрую дипломатию Джеймса, ставшую для меня в последнее время чем-то само собой разумеющимся. А Карло, как и генерал Паоли, твердо был намерен уничтожить Бонапартов, особенно Наполеона. Может быть, это объяснялось его ревностью? Или он подозревал о том, о чем ему не следовало — вернее, нельзя было — знать? Или это была обычная борьба за политическую власть, схватка за собственное выживание?

Третьего мая, поздним вечером, в окно моей спальни ударился камешек. Я еще не спала, но не обратила на этот звук внимания — мне показалось, что это чья-то глупая шутка. Но когда то же самое повторилось несколько раз, я не выдержала и настежь распахнула окно. Внизу, в тени дома, стоял Наполеон. Мое сердце на секунду замерло, а затем меня захлестнула горячая волна радости.

— Боже мой, — прошептала я, как можно сильнее высовываясь из окна. — Ты здесь! Здесь!

Наполеон прервал мои радостные восклицания:

— Я убежал от них, Феличина! — Его голос срывался от волнения. — Меня преследуют люди Паоли. Я должен где-то укрыться… — Он замолчал, на его лице застыло выражение безысходности и отчаяния.

— Поднимайся ко мне, — сказала я быстро. — К сараю за домом прислонена лестница. Тебя никто не увидит. Здесь, у меня, ты будешь в безопасности.

Наполеон исчез в темноте. Я бросилась к двери и задвинула щеколду. Теперь я была абсолютно спокойна. Задув лампу, я снова подошла к окну и стала прислушиваться. Было так тихо, что казалось, я слышу в ночи шепот травы и деревьев. Затем послышались мягкие шаги. Высунувшись из окна, я придержала лестницу и почувствовала, что Наполеон поднимается по ее ступенькам. Лица не было видно, лишь доносилось тяжелое дыхание и смутно выступали очертания тела. И вот я уже обнимаю его, узнавая в темноте его губы, руки, кожу. Наш поцелуй продолжался, казалось, целую вечность. Когда наши объятия разжались, Наполеон хотел было что-то сказать.

— Молчи, — сказала я. — Иди сюда.

Я потянула его к постели. Неловкими движениями, ощущая дрожь в руках, мы стали раздевать друг друга в промежутках между поцелуями. Наконец-то наше желание сбылось: у нас была постель и целая ночь впереди. Мы любили молча и страстно. Исступленная любовь сменилась нежной любовью — мы были сначала страстными, а затем сентиментальными. Мы черпали эту любовь и не могли вычерпать ее до дна, объединенные одним общим стремлением преодолеть любые опасности, разлуку, ненависть и даже саму смерть. С тех пор в моей жизни было немало ночей, проведенных с мужчиной — ночей амурных, одурманенных, распутных, — но эта волшебная ночь не повторилась больше никогда.

За окнами уже начало светать, а мы все еще не смыкали глаз. Мы лежали рядом, утомленные и переполненные ощущением удовлетворения. При этом сумрачном свете я смогла рассмотреть лицо Наполеона — туго натянутая на скулах кожа, биение пульса на виске, сжатые в узкую полоску бледные губы.

— Скоро будет светло, Феличина, — сказал он негромко, — мне пора уходить. Оставаться в Корте для меня небезопасно. Вероятно, я смогу пробраться в Бастию, где собираются сторонники Конвента. Вероятно…

Я села в постели.

— Я еду с тобой, — твердо заявила я, отбрасывая в сторону одеяло, — больше я не отпущу тебя одного. Теперь мы всегда будем вместе — и в хорошие, и в плохие времена.

— Да, но… — попытался он возражать.

— Никаких «но». — Я стала торопливо одеваться. — Я знаю, что теряю привычную безопасность, обеспеченность, репутацию. Но все это уже ничего для меня не значит. Я хочу быть рядом с тобой, и мне ничего больше не нужно.

Я стала собирать самые необходимые вещи.

— Одевайся, нам пора отправляться, — поторопила я его.

Пока Наполеон одевался, я завязала в платок чистую блузку, нижнее белье, запасную пару обуви и подаренные мне когда-то по случаю крещения золотой дукат и серебряную чашу. В этот момент у меня мелькнула мысль о моем наследстве — аккуратной кучке золотых монет, хранящейся в железном ящике письменного стола отца. Уж если бежать из родного дома, то лучше с деньгами в кармане. Впрочем, я была уверена, что ухожу из дома не навсегда. Когда я вернусь сюда в качестве мадам Бонапарт, я получу все, что мне причитается.

Сейчас Наполеону необходимо было исчезнуть из поля зрения генерала Паоли. Если в управлении Корсикой будет участвовать Англия, я смогу попросить помощи у Джеймса Уилберфорта, с тем чтобы Наполеону предоставили возможность спокойно жить в своей родной стране.

— Ничего, со временем все уладится, — сказала я с уверенностью. — А теперь спускайся первым и подержи лестницу.

Наполеон посмотрел на меня сияющими глазами.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Мы станем мужем и женой, как только найдем священника, согласного обвенчать нас. Я никогда не забуду твою веру в меня.

Я кивнула, чувствуя себя счастливой.

— Пошли! — Я подтолкнула его к окну. — Мы должны уйти, прежде чем в доме начнут просыпаться.

Затем я подобрала юбку, зажала в зубах узел с вещами и стала спускаться вслед за Наполеоном. Пока он тащил лестницу обратно к сараю, я стояла и смотрела на небо, которое начало уже окрашиваться золотом на востоке. Я не сомневалась, что отец понял бы меня. Для Карло мой поступок навсегда останется загадкой; к тому же я оскорбила этим его гордость, его жизненные принципы и идеалы. Мне было его жаль, но я уже не могла — да и не хотела — ничего менять. Я попросту выкинула из головы все мысли о Карло. Свежий и влажный воздух был напоен весенним ароматом и предчувствием чего-то хорошего. С радостным настроением я направилась к Наполеону, который ждал меня за углом дома.

Мы разбудили Арриги, друга Наполеона, и он дал нам лошадей — крепких, выносливых животных, а также немного хлеба и воды на дорогу. К тому времени, когда взошло солнце, мы были уже под надежной защитой леса.

Целый день прятались в каменном гроте, а ближе к вечеру двинулись в путь и до наступления ночи достигли одной небольшой деревни возле города Пиджоло.

— Мы обвенчаемся, как только найдем священника, — сказал Наполеон.

Он остался охранять лошадей, а я отправилась на поиски дома священника. И вот я уже стою перед его скромным, покосившимся жилищем, которое прилепилось к столь же ветхой церквушке. Я постучала в дверь, и мне открыл полный, добродушного вида священник. Я спросила, не сможет ли он приютить двоих усталых путников.

— Мой дом открыт для всех добрых христиан. — Святой отец радушно развел своими пухлыми, с ямочками руками.

Я сходила за Наполеоном. Мы привязали возле колодца лошадей и вошли в эту гостеприимную обитель. Комната была небольшой и темной; в ней пахло испорченной пищей и старой одеждой. Священник, который сообщил, что его зовут Иеронимус Коста, со столь же доброжелательной любезностью приветствовал Наполеона и пригласил нас присесть за расшатанный стол.

Я сразу же перешла к делу и рассказала святому отцу трогательную историю о двух враждующих семействах, которые не позволяют своим детям — я указала на себя и Наполеона — любить друг друга и отказывают им в благословении на брак. Вот почему, подытожила я, нам пришлось бежать, чтобы совершить где-нибудь обряд венчания.

Коста утер слезы умиления на своих круглых щеках. Он с такой готовностью поверил моим словам, словно мы обсуждали все это с ним раньше. Святой отец объявил, что он готов обвенчать нас, а в качестве свидетелей могут выступить Филомена — его экономка — и церковный сторож; никаких особых приготовлений для этого не потребуется. А после обряда венчания мы с Наполеоном, уже в качестве мужа и жены, сможем выступить против вражды между нашими семействами.

В радостном возбуждении я сжала руку Наполеона, и он ответил мне твердым, ласковым пожатием. Впервые после нашей последней встречи с его лица исчезло напряжение, а на губах появилась знакомая нежная улыбка.

Затем священник Коста развил необыкновенно бурную активность. Он позвал Филомену и поручил ей привести церковного сторожа, а также зажечь на алтаре свечи. После этого он достал из шкафа свое церковное облачение, взял Библию, чистую бумагу, чернильницу и гусиное перо.

Я, конечно, представляла свое бракосочетание по-другому. Как любая другая девушка, я мечтала о красивом платье и венке невесты, о праздничном приеме с гостями, цветами и веселой музыкой. Сейчас я была бы рада возможности хотя бы немного освежиться, надеть чистую блузку и привести в порядок волосы. Но такой возможности мне, увы, не представилось. Никакого другого помещения там не было, а переодеваться в присутствии священника я не могла. Я ограничилась тем, что поправила пальцами брови и на ощупь пригладила выбившиеся пряди волос.

Главное — то, что я нравилась сейчас Наполеону и что мы станем супружеской парой.

Священник Коста грузно опустился за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Окунув гусиное перо в чернильницу, он спросил:

— Как зовут жениха?

Наполеон ответил. Перо медленно и неуклюже заскрипело по бумаге, заставив меня изнывать от нетерпения. Составление документа проходило с черепашьей скоростью — имена родителей, дата рождения, место рождения… Святой отец усердно выводил одну корявую букву за другой.

Затем наступила моя очередь подвергнуться этой процедуре. Почему он так медленно пишет — из-за своей неловкости? Наполеон спокойно стоял у окна и смотрел на горящую лампу. О чем он в это время думал? Может быть, о нас или обо мне одной? Или он размышлял о неопределенности нашего будущего? А может, он планировал маршрут бегства с Корсики? Я непременно спросила бы его об этом, если бы не присутствие священника.

Святой отец закончил наконец писать и принялся дуть на непросохшие записи. Снаружи послышались чьи-то шаги. Это, вероятно, Филомена хочет сообщить, что в церкви уже все готово к венчанию. Наполеон тоже насторожился; его лицо побледнело, а глаза казались сейчас почти бесцветными.

Священник Коста спокойно продолжал дуть на чернила, когда вдруг раздался громкий и угрожающий стук в дверь.

— Именем закона, откройте! — послышался чей-то грубый голос.

Священник поднялся из-за стола и, переваливаясь, направился к двери. Едва он прошел мимо Наполеона, как тот, мгновенно повернувшись, распахнул окно, прыгнул в него и исчез в темноте.

Я продолжала стоять, не в силах сдвинуться с места. Мне было слышно, как святой отец разговаривает на крыльце с пришедшими, которые оказались жандармами. Створки окна, распахнутые Наполеоном, все еще продолжали раскачиваться. На столе лежала бумага с нашими именами. Страх за Наполеона придал мне силы и решительности. Я быстро захлопнула окно, схватила со стола бумагу, скомкала ее и сунула под блузку. После этого я поплотнее закуталась в шаль.

Обыскав комнату священника, жандармы спросили, кто я, но священник Коста опередил меня с ответом. Он сказал, что я крестница отца Нарди, принесла ему вести и привет от его почтенного друга и завтра утром отправлюсь домой.

— Так это ваша лошадь привязана там, у колодца? — спросил один из жандармов.

Я кивнула. Он сказал «ваша лошадь»! Значит, Наполеону все же удалось скрыться от них на второй лошади.

Жандармы наконец ушли, а мне пришлось присесть — я была так измучена и обессилена от пережитого потрясения и разочарования. Закрыв лицо руками, я горько и безутешно разрыдалась. Когда у меня не осталось больше слез, святой отец произнес:

— Я помог вам, потому что мне стало вас жаль. Ведь вы — заблудшее дитя, вы сбились с пути. Завтра вернетесь в дом своей матери. Здесь вам нельзя оставаться — я больше не буду лгать ради вас. — Он отмахнулся от моих сбивчивых слов благодарности. — Можете спать здесь, на этой деревянной скамье.

Святой отец взял лампу и направился к выходу.

— Я буду молиться за вас, — добавил он, прикрывая за собой дверь.

В наступившей темноте еще острее стало ощущение безнадежности моего положения. Где-то сейчас Наполеон? Вернется ли он ко мне? А что, если нет? Где мне его искать? По дороге в Бастию? А если мы разминемся с ним в пути? Где он тогда будет искать меня? Если Наполеон не вернется сюда этой ночью, у меня не останется выбора, я должна буду ехать домой в Корте. Я чувствовала себя глубоко несчастной, и не хотелось даже думать о том, что ждет меня там. Я только до боли сжала пальцами плечи. Под блузкой зашуршал скомканный листок бумаги. Я достала его — это было наше брачное свидетельство. Осуществление заветного желания казалось совсем близким, а теперь я была далека от него, как никогда. И я порвала листок на мелкие клочки. После долгой бессонной ночи я отправилась в путь на рассвете. Начинавшийся новый день придавал мне мужества. Лошадь нехотя трусила по дороге, которой мы приехали сюда, а я придумывала все новые и новые оправдания для Наполеона. Он не мог поступить по-другому. Ведь ему пришлось спасаться, поэтому он был вынужден бросить меня — временно — в этом неопределенном положении. И я должна еще быть счастлива, что он остался жив. Теперь нам надо лишь найти друг друга, а если этого не произойдет… Но нет, я не хотела сейчас так далеко заглядывать вперед.

До наступления ночи я приехала в Корте и вернула лошадь хозяину. Голодная и усталая, медленно, с тяжелым сердцем приближалась к родному дому, в котором с виду царили тишина и покой. Мне так хотелось сейчас съесть тарелку горячего супа, а затем лечь и заснуть, но я знала, как только переступлю его порог, начнется невообразимый скандал.

Кухонные окна были открыты. У меня слюни потекли от запаха жарившегося там мяса и шипящего жира. У плиты спиной ко мне стояла Лючия. Когда я позвала ее, она быстро обернулась и, увидев меня, выронила железную кочергу.

— Матерь Божия! — Она сдавленно вскрикнула, приложив ладони ко рту. — Заходи сюда скорее. Никто не знает, что ты сбежала. Я сказала синьоре, что ты отправилась на денек в мой дом у крепости из-за своего месячного недомогания, что у тебя головная боль и головокружение и поэтому ты захотела побыть на свежем воздухе, чтобы прийти в себя. Она поверила мне.

Я смотрела на Лючию, словно потеряв дар речи. Она потянула меня за рукав.

— Скорее же. Беги в свою комнату и переоденься, а то ты похожа на цыганку. А затем иди к остальным в гостиную, как будто ничего не произошло. Это так и есть, ведь они ничего не знают.

В горле у меня пересохло, я с трудом сглотнула.

— Но откуда ты знала, что я вернусь? — с трудом произнесла я.

— Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Каждую ночь вижу во сне, как ты плачешь. А уж мои сны никогда меня не обманывают.

И в самом деле все было так, словно ничего не произошло. Матушка поинтересовалась, не лучше ли мне, и заметила, что я выгляжу осунувшейся и не вполне здоровой. Сестрица Ваннина отпустила в мой адрес несколько едких замечаний, а братец Антонио тактично воздержался от всяких комментариев. Семейный ужин прошел точно так же, как это бывало каждый вечер, и так же, как каждый вечер, Лючия проводила меня в мою комнату, чтобы помочь улечься в постель. Впрочем, спать мне не хотелось, я была в напряжении, и мне надо было выговориться. Я хотела снять с души этот камень, но Лючия не стала меня слушать.

— Не надо ничего говорить. Спи, — сказала она. — Я сама могу представить, как все это было, достаточно посмотреть на тебя. Спи и постарайся обо всем забыть. Это самое лучшее. — Она поправила мое одеяло.

— Я не могу спать, — пробормотала я. — Я так беспокоюсь… — Я хотела было добавить: «…за Наполеона», — но к этому моменту уже крепко спала.

На следующий день пришел Карло, как всегда, внимательный и не омраченный ни малейшей тенью сомнений. Воспользовавшись преимуществами той роли, которую придумала для меня Лючия, я сидела, развалившись в кресле, а в это время в моей голове теснились самые разнообразные мысли. Где сейчас Наполеон? Если его схватили, Карло должен быть в курсе дела. Как заставить его заговорить о Наполеоне, не выдавая своего глубокого интереса к данной теме?

Карло жил ради политики, и это его любимый конек. Поэтому мне не стоило особых усилий добиться своего.

— Поставленная генералом Паоли задача успешно решается, — сказал он с довольным видом, поигрывая своими изящными пальцами. — Сторонники якобинцев отступили в Бастию. На остальной части острова они уже не пользуются влиянием, и лишь несколько революционеров еще находятся на свободе. Среди этих беглецов и Наполеон Бонапарт.

Я опустила пониже голову, чувствуя, как краска заливает мое лицо. Но Карло не заметил этого и продолжал:

— Вчера его почти уже задержали. Он скрывался в доме священника в обществе какой-то женщины. Какая все-таки это карикатура — призывающий к ликвидации Церкви революционер ищет убежища не где-нибудь, а в церкви. Он позорно бежал через окно, и у нас есть сведения, что он уже находится в Бастии.

Я замерла — Наполеон жив и благополучно добрался до Бастии.

Возможно, я все же недооценивала Наполеона. Ведь ему удалось не только это — он сумел уговорить собравшихся в Бастии сторонников-якобинцев предпринять новую попытку захвата города и крепости Аяччо, которые на этот раз находились в руках генерала Паоли. С переданными французами — под его командованием насчитывалось несколько сотен солдат — он отправился туда на шести небольших суденышках, не подозревая, что генералу Паоли давно уже донесли о его намерении и что генерал успел направить в Аяччо полторы тысячи своих вооруженных людей.

Вскоре мы праздновали мой день рождения, и Карло подарил мне кольцо, золотое ожерелье своей матери и флакончик духов. Я была восхищена подарками — надела на палец кольцо, примерила ожерелье и слегка надушилась. На некоторое время я даже забыла о своей тревоге за Наполеона.

Однако уже на следующий день моему беззаботному настроению пришел конец. Утром в превосходном расположении духа передо мной появился Карло.

— Феличина, ровно через месяц состоится наше венчание, — объявил он. — Англичане уже послали войска для занятия острова. Можно считать, что поставленная нами цель достигнута.

Я непроизвольно сняла с пальца кольцо и стала вертеть его в руках.

— Но ведь ты ничего не говорил мне об этом вчера. Что же произошло за это время? — спросила я растерянно.

Карло рассмеялся.

— Вчера — это не сегодня. Генерал Паоли объявил общий сбор, на который прибыли более тысячи представителей со всего острова. Сегодня они единодушно высказались за независимость Корсики, что означает одобрение проводимой генералом политики. Последняя попытка французского отряда под командованием этого Бонапарта… — Карло уже даже не называл его по имени. — …захватить Аяччо закончилась полным провалом.

Я почувствовала дрожь в ногах и ухватилась за стул. Карло же невозмутимо продолжал:

— Все было кончено в считанные часы — французские наемники понесли значительные потери, и им не оставалось ничего иного, как искать спасения на своих судах и бежать на них обратно в Бастию.

Я не могла вымолвить ни слова, а Карло посчитал мое молчание признаком заинтересованного внимания.

— Французы должны наконец понять, что они просчитались на наш счет и проиграли. — Карло мерил комнату своими пружинистыми шагами, словно какой-нибудь генерал-победитель, и я готова была задушить его в этот момент. — Генерал Паоли сделал еще кое-что: он принял решение об изгнании Бонапартов из нашего общества, их высылают с острова. Вот его распоряжение: «Настоящим, в соответствии с волей общественности, члены семьи Бонапарт подвергаются отныне позору и подлежат высылке с Корсики». — Карло торжествующе потер руки. — Бонапартам запрещено теперь находиться здесь, они изгоняются отсюда, лишаются родины.

— Как, они все? — спросила я оцепенело.

— Все до единого, — утвердительно кивнул Карло. — Если они немедленно не покинут остров, то будут арестованы.

Тут он, похоже, заметил выражение отчаяния на моем лице и сменил тон.

— Я знаю, Феличина, — сказал он более мягко, — что это известие явилось для тебя ударом. Ведь ты была привязана к тете Летиции и детям. Но они не стоили этого.

Он говорил о членах семьи Бонапарт в прошедшем времени, словно уже сбросил их со счетов. Я вскочила на ноги, и мой стул с шумом опрокинулся.

— Где они сейчас?! — воскликнула я.

— Ты чересчур мягкосердечна, — укоризненно сказал Карло. — Не надо больше думать об этом недостойном семействе. Займись лучше подготовкой к нашей свадьбе. — Он посмотрел на меня и снова чуть смягчился: — Ну, хорошо, я узнаю, что с ними произошло, если ты пообещаешь мне, что не будешь больше расстраиваться из-за этого.

Не помня себя, я бросилась мимо него в свою комнату и упала на кровать, ожидая, что слезы принесут мне облегчение. Но слез не было — моя душа, казалось, высохла и умерла. Если бы в тот раз я поехала не домой в Корте, а к Бонапартам в Аяччо, я была бы сейчас с ними и могла бы разделить их судьбу. Ничего не может быть хуже мучений от сознания неизвестности.

Теперь у меня было лишь одно утешение: Наполеон не погиб. В противном случае его семья ни за что не подверглась бы такому суровому наказанию. Он был жив, но где он? Смогу ли я когда-нибудь найти его? Как ни странно это звучит, но единственной путеводной нитью в этих поисках оставался для меня Карло. Вот почему я умылась, привела в порядок платье, волосы и отправилась к своему жениху обратно в гостиную.

Не помню уже, что я там говорила, но мое поведение, безусловно, успокоило Карло, и он уехал от нас в хорошем расположении духа, без малейшей тени сомнений.

Мне удавалось скрывать мои подлинные чувства. Я примеряла свадебное платье, следила за тем, как раскладывается по сундукам и корзинам мое приданое, и делала все, что от меня требовалось. Но при этом я была похожа на лунатика — мои открытые глаза ничего не видели, уши ничего не слышали, а голова и тело словно окаменели. Я не чувствовала ни беспокойства, ни возбуждения — мне казалось, я уже умерла. И все же, пребывая в этом состоянии оцепенения, я ждала какого-то сигнала или сообщения, способного вернуть меня к жизни.

Лючия молча наблюдала за мной. Она как будто обладала какой-то тайной способностью определять мое внутреннее состояние; ей, казалось, было известно все, что со мной произошло или должно произойти. И именно Лючия вывела меня из этого оцепенелого состояния. Однажды она пришла ко мне в комнату, взяла за руку и повела в сад.

— Подставляй свой фартук и собирай в него травы, которые я буду срезать, — предложила она. — Мне надо с тобой поговорить, а так мы не будем привлекать к себе внимания.

И вот я уже послушно следую за Лючией, а она бросает в мой фартук чабрец, купырь, мяту и, не отрываясь от дела и не поднимая головы, говорит мне:

— Бонапартам удалось благополучно уехать во Францию. Здесь остались только двое младших — Мария-Антуанетта и Джироламо. Они сейчас у своей бабушки, Минаны Феш. Когда Бонапарты найдут, где остановиться, какой-нибудь надежный человек переправит детей во Францию.

Мои пальцы изо всей силы сжали фартук с лечебными травами, и я вдруг почувствовала их аромат и одновременно ощутила тепло солнечного света, увидела раскинувшееся надо мной голубое небо, услышала гудение пчел в поле и пение птиц. Ощущение полноты жизни проснулось во мне. Вот что я сделаю: я поеду во Францию с этими детьми. Таким образом, я смогу найти Наполеона и остаться рядом с ним. Никто и ничто не сможет отныне разлучить нас.

Лючия выразила вслух мои мысли:

— Я знаю, что ты хочешь поехать к нему и что в твоей крови кипит страсть. Что бы я ни говорила сейчас против него, все будет впустую. Хоть ты и собираешься действовать очертя голову, тебя уже не удержать. И все же послушайся моего совета: не уходи из дома тайно, как вор в ночи. Расскажи Карло все как есть — таким образом, ты выполнишь свой долг перед ним.

Я выпустила из рук свой фартук, шагнула вперед, наступая на упавшие лечебные травы, и обняла Лючию.

— Спасибо, — прошептала я сдавленно. — Спасибо тебе за все. — Я крепко поцеловала Лючию, коснувшись щекой ее сухой, обветренной кожи и колючих волосков над верхней губой. Это было наше прощание. Я могла уехать на следующий день или через неделю и наверняка еще не раз должна была встретиться с Лючией на кухне или в доме, но сейчас — в этот самый момент — я прощалась с ней, причиняя боль нам обеим.

На этот раз моя подготовка к побегу была более тщательной и продуманной. Ведь теперь я знала, что покидаю свой родной дом навсегда. Я собрала как можно больше одежды и белья в один узел — сколько могла унести — и засунула его под кровать. Затем, дождавшись подходящего момента, пробралась в кабинет отца, открыла ящик его письменного стола и набила золотыми монетами кожаный кошелек. Для долгого путешествия во Францию и для жизни там на первое время мне нужны будут деньги.

И это вовсе не было воровством, просто я взяла принадлежавшие мне деньги. У меня, конечно, не было права забирать также кинжал. Но этот кинжал, который отец всегда носил с собой, стал как бы частью его самого. Вот почему мне хотелось сохранить у себя эту вещь.

После этого осталось сделать еще кое-что — я должна была объясниться с Карло. Я сказала ему, что хочу с ним поговорить.

— Неужели это такой важный разговор, что его нельзя отложить? — спросил Карло, поддразнивая меня. — Ведь через какие-то две недели мы станем мужем и женой, и тогда ты сможешь разговаривать со мной хоть каждую ночь.

Он потянулся к моей руке, но я отдернула ее.

— То, что мне надо сказать тебе, не терпит отлагательств.

— Хорошо, я в твоем распоряжении, — подчеркнуто вежливо произнес он.

И вот мы снова сидим лицом друг к другу за письменным столом отца, и мои пальцы — в который уже раз — ощупывают его изрезанную кромку. Карло аккуратно сложил вместе ладони и стал ждать — его излюбленный прием состоял в том, чтобы заставить противоположную сторону потерять терпение и начать говорить. Наконец молчание было нарушено.

— Я не выйду за тебя замуж, — торопливо проговорила я и затем, проглотив комок в горле, добавила: — Потому что я не люблю тебя.

Карло вздохнул и положил руки на стол.

— Это что, девичьи фантазии, да? — спросил он. — Да что ты вообще знаешь о любви!

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Знаю — я люблю другого человека.

Брови Карло дрогнули, словно от внезапной боли, но он ничего не сказал. Он ждал продолжения моего признания, и я выпалила:

— Его зовут Наполеон Бонапарт.

Крепко сжатые кулаки стали единственным уязвимым местом, в чем проявилось его душевное волнение. Голос Карло оставался таким же спокойным и уравновешенным:

— Я не желаю слышать этого имени.

Его спокойствие разозлило меня. Если бы Карло начал кричать или бушевать, я могла бы перекричать его, и мой крик помог бы мне забыть о причиненном ему зле, дал бы выход накопившемуся во мне напряжению. Сейчас же я не хотела позволять ему использовать его ораторские способности для оскорбления того, кто был безгранично дорог мне.

— Хочешь не хочешь, но тебе придется слышать это имя, слышать его снова и снова, — сказала я резко. — И придется примириться с тем, что Наполеон любит меня, а я люблю его.

— Чепуха. Наполеон не любит никого, кроме себя самого. — На какое-то мгновение Карло утратил свою сдержанность, краска бросилась ему в лицо. — У него нет совести. Он вскружил тебе голову своими фантастическими проектами, потому что в твоем восхищении он нашел для себя источник самоутверждения. Для того чтобы возвыситься, он готов пойти по трупам. Такая девушка, как ты, не может любить подобного маньяка.

— Нет, я люблю его… — И у меня вдруг вырвалось: — Я уже доказала это себе и ему… В течение нескольких месяцев я была его любовницей.

Лицо Карло перекосилось. Впадины на его висках еще отчетливее обозначились, проступили черными тенями. Он медленно поднялся на ноги. Его голос прозвучал негромко и отчетливо:

— Завтра я сообщу семье свое решение. А сейчас отправляйся в свою комнату и оставайся там. Избавь меня от унижения запирать твою дверь на замок.

Выходя из комнаты, я обернулась. Карло неподвижно стоял и смотрел мне вслед. Я подумала, что сейчас мы видим друг друга в последний раз. Затем я взялась за ручку двери — и его лицо в моих глазах утратило свою прежнюю отчетливость…

Вскоре после полуночи с узлом в руке я выбралась из дома через кухню. Земля под ногами была влажной от росы. В небе висела тусклая луна, которую окружали редкие и далекие звезды. Я вошла в конюшню, торопливо запрягла ослика в двуколку. Затем бросила свой узел под сиденье, взяла под уздцы ослика и вывела его на улицу. Стараясь не создавать лишнего шума, я двинулась вниз по улице, а на повороте остановилась и посмотрела назад — туда, где стоял прочный дом родителей, построенный, казалось, на века. Его тщательно покрашенные ставни были закрыты, а на клумбах под окнами цвели первые весенние цветы. И снова почувствовала комок в горле. Когда начнется новый день, меня здесь уже не будет. Я влезла в двуколку и решительно взялась за вожжи.