Прочитайте онлайн Мадам Казанова | Глава четвертая

Читать книгу Мадам Казанова
3318+1553
  • Автор:

Глава четвертая

Для меня уже не было никакого смысла оставаться в Аяччо. Но куда я могу теперь отправиться? Обратно в Корте? Из двух зол я выбрала меньшее и решила все же остаться, несмотря на очевидную бессмысленность своего пребывания в этом городе — дело в том, что Карло уехал в Париж, где он должен был представлять интересы Корсики в Законодательном собрании. По-моему, его не особенно беспокоило, где я буду ожидать его возвращения — у Бонапартов или у себя дома. А может быть, он так же разочаровался во мне, как и я в нем? Мое сердце наполнилось возмущением и беспокойством за свое будущее, ведь при расставании Карло сказал мне:

— Эта короткая разлука облегчит наше ожидание. Не пройдет и года, как мы будем мужем и женой.

А я в этот момент подумала: «Боже мой, целый год — какой огромный срок…»

Но случилось то, что часто потом происходило в моей жизни: один мужчина исчез — другой появился.

Карло уехал во Францию, чтобы сделать себе карьеру в качестве представителя Корсики в Законодательном собрании, а Наполеон вернулся из Франции, чтобы сделать карьеру на Корсике.

Мы встретились с ним однажды вечером, как только он приехал домой. Я вдруг услышала возбужденные голоса, доносившиеся с верхнего этажа дома, а затем увидела тетю Летицию, которая перегнулась ко мне через перила веранды. Ее глаза сияли, а щеки раскраснелись от волнения.

— Оба моих сына приехали! Поднимайся скорее наверх, Феличина, — позвала она. — Поднимайся и познакомься со своими кузенами.

Вся семья собралась в зале. Во главе стола сидел какой-то молодой человек, а на коленях у него расположилась маленькая Мария-Антуанетта; она щекотала его толстую шею и визжала при этом от удовольствия. Когда тетя Летиция подвела меня к нему, молодой человек опустил девочку на пол и вежливо встал. Какой же из двух братьев стоял передо мной? У этого были карие глаза и приятное, ничем особенно не примечательное лицо. Капризно сложенные полные губы компенсировались его приятными манерами.

— Меня зовут Джозеф, — представился он, взяв мою руку. — Я счастлив увидеть свою прелестную кузину.

Джироламо с испуганным видом расположился между столом и стеной, ковыряя пальцем в носу. Вид старших братьев — двух незнакомых мужчин — привел его в смущение. Луиджи, облокотившись на стол, задумчиво жевал собственные толстые щеки. Тетя Летиция обняла меня; от переполнявшего ее чувства гордости голос счастливой матери стал выше на целую октаву:

— А вот мой сынок Наполеон, лейтенант.

Офицер, который стоял, опираясь на камин из желтого мрамора, был, пожалуй, даже ниже среднего роста. В своей простой офицерской форме темного цвета он выглядел худощавым, смуглое лицо — слишком бледным. На лицо нависали длинные спутанные волосы, и оно сохраняло необычайно напряженное выражение. В общем, я была разочарована. Не потому, что ожидала чего-то особенного, просто эта тонкая фигура имела действительно жалкий вид.

Когда я подошла к нему, Наполеон вдруг улыбнулся, отчего в его лице исчезло прежнее напряжение, оно словно помолодело. Его улыбка была неотразимо мягкой, привлекательной и одновременно требовательной. Когда он взял мою руку, я подумала, что с помощью одной лишь этой улыбки он может распоряжаться людьми, как только захочет.

Я почувствовала, как от его прикосновения по моему телу пробежала дрожь. Я словно ждала именно этого человека, ждала прикосновения его руки. С самого первого момента нашей встречи я желала только его одного — в этом не было никаких сомнений.

Наполеон не проронил ни единого слова, лишь в его глазах появилось внимательное и настороженное выражение. Я покраснела.

По случаю приезда сыновей тетя Летиция устроила роскошный ужин с вином, которого на этот раз не разбавила водой. За столом царило оживление, однако вскоре выяснилось, что единственным здесь оратором был Наполеон. Я взглянула на Джозефа — неужели ему нечего сказать? Но он продолжал сидеть со скучающим и отсутствующим видом, словно смирившись с тем, что роль говоруна за столом принадлежит его младшему брату. Наполеон же высказывал вещи, прямо противоположные тем, что когда-то говорил Карло. Он выступал против короля и всей аристократии.

— Я презираю высшие слои французского общества. Они находятся на грани распада, — заявил он. — В великой новой эре, которая вот-вот должна начаться, для них уже не будет места.

Карло говорил мне, что народ Франции восстает против своего короля, но я устала от рассуждений и не особенно вдумывалась в его слова. Мне надоела политика, а Франция вообще для меня находилась где-то по ту сторону луны. Однако сейчас я увлеченно слушала Наполеона — человека, который приехал из этой далекой страны и теперь объявлял, что Великая французская революция дает ему надежду на обретение Корсикой независимости, на автономию нашего острова. До сих пор я практически ничего не знала об истории Корсики, мне даже не приходило в голову, что другие страны сами творят свою историю. Честно говоря, мой кругозор был довольно узок — он ограничивался городами Корте и Аяччо ну да еще каким-нибудь новым платьем, красивым платком, а зачастую моими личными проблемами. О возвращении на остров нашего национального героя генерала Паоли я узнала лишь потому, что его доверенным лицом выступал Карло. «Политика существует для мужчин, а женщины созданы для любви», — так говорил когда-то мой отец. Поэтому я никогда особенно не интересовалась политикой. Однако при первой же встрече с Наполеоном в тот вечер я поняла, что интересным может быть все то, что интересует твоего мужчину. Всякие имена, даты, идеи, меткие выражения — все это вихрем закружилось в моей голове, и тем не менее я готова была слушать Наполеона хоть всю ночь. Я вся трепетала от взгляда его светлых глаз, от звучания его голоса, от самого его присутствия. Он нисколько не походил ни на одного из тех мужчин, которые когда-то нравились мне, и все же в нем самом, во всем его облике присутствовало нечто — какая-то энергия или тайная сила, — от чего приходила в волнение вся моя сущность.

Уже лежа в постели с закрытыми глазами, я все еще видела перед собой его лицо, его мягкую улыбку. Я попросту забыла о существовании Карло. Продолжая думать о Наполеоне, я забылась счастливым сном.

Первой моей мыслью на следующее утро была мысль о Наполеоне. Я обошла весь дом, но нигде его не нашла. Его исчезновение не давало мне покоя, и наконец я спросила об этом у Паолины. В ответ она злорадно хихикнула:

— Наполеон — в постели.

Я испугалась:

— Он что, заболел?

Паолина с таким радостным оживлением замотала головой, что ее кудряшки буквально взлетели в воздух.

— Нет, не заболел. Просто он не может встать. Мама сейчас стирает его одежду, и, пока она не высохнет, ему придется валяться в постели.

В кухне на веревке над печкой сушились две рубашки и пара кальсон, а тетя Летиция торопливо зашивала потрепанный офицерский китель. Ботинки Наполеона выглядели так, словно они сохранились исключительно благодаря покрывавшей их грязи и могли развалиться от попытки почистить их. Я поразилась тому, как он беден. Тысяча идей относительно улучшения мира — и лишь одна-единственная пара нижнего белья!

К вечеру Наполеон вышел из своей комнаты. Я встретилась с ним в прихожей. На нем была его потрепанная офицерская форма и грязные ботинки, которые он носил с небрежной самоуверенностью. При первом же взгляде блестящих глаз я забыла о его бедности.

— Я слышал, что вы обручены, — сказал он, — и что этот счастливец — Карло Поццо ди Борго.

Я кивнула и с раздражением подумала, что паршивка Паолина не теряла времени даром.

— Надеюсь, он вам не слишком наскучит, — иронически заметил Наполеон.

— А мне не бывает с ним скучно, — парировала я; не хотелось позволять ему брать над собой верх. — А как насчет вас? — продолжала я. — У вас есть возлюбленная?

Наполеон ничего не ответил. Он лишь пристально посмотрел на меня, отчего во мне закипела кровь.

Итак, я влюбилась в Наполеона. Не заметить этого мог лишь слепой и глухой, а ведь он не был ни тем, ни другим. В тех случаях, когда он по-мужски просто и ясно излагал мне свои мысли и проблемы, он ни разу не позволил мне забыть, что я женщина. И при этом не делал мне комплиментов — наоборот, то и дело упрекал меня за мое невежество.

— Просто поразительно, как многого вы не знаете. Да, можно научиться понимать поступки людей, как и то, почему они поступают таким, а не каким-то иным образом. И еще вы должны проникнуться значением времени, в котором живете.

В то время я не подозревала, что Наполеон вообще очень любит читать нравоучения и поучать других. Его потребность в разговоре я принимала за проявление личного интереса ко мне и старалась играть роль усердной и послушной ученицы. И все же следует признать, Наполеон был великолепным математиком. В отличие от него я в математике не преуспела, однако сумела понять, что цифры вполне могут заменять людей и их поступки во всевозможных расчетах и что наиболее важным элементом успеха, а также утоления собственных амбиций являются деньги.

Однажды, чтобы очаровать Наполеона, я украсила лиф платья цветами, смазала волосы репейным маслом для придания им блеска и набросила на плечи свой лучший платок. Однако он спокойно принялся рассуждать о том, что страна без солдат обречена и что мощь страны определяется численностью ее армии. Наполеон словно не заметил, как я в сердцах сорвала с лифа цветы, но уже на следующий день он, мягко улыбаясь, преподнес мне несколько диких роз. Хотя я исцарапала себе пальцы об их шипы, я снова была готова слушать и учиться уму-разуму ради того только, чтобы находиться рядом с ним.

— Политика — величайшая из наук, — сказал однажды Наполеон, когда мы сидели в его кабинете. Солнечный свет проникал сквозь щели в ставнях и золотистыми полосками испещрял пол. Я с удовольствием оказалась бы сейчас на улице, но Наполеон как будто не замечал, какая великолепная за окнами стоит погода. — Что вы знаете о политике? — спросил он.

— Немного, — ответила я бодро. — Я знаю, что генерал Паоли сражался за свободу Корсики — сначала против французов, а теперь вместе с французами. И мне это непонятно.

Наполеон неодобрительно посмотрел на меня.

— Иначе говоря, вы ничего об этом не знаете. Вам не ведомо даже, что в течение четырех столетий Корсику угнетала Генуэзская республика, пока наконец все корсиканское население не восстало с оружием в руках против угнетателей.

Я отрицательно покачала головой, и тогда он терпеливо начал просвещать меня:

— Генуя обратилась к Франции за помощью и подписала с ней договор, по которому Франция обязалась покорить и оккупировать Корсику до тех пор, пока Генуя не компенсирует ей военные расходы. В тот самый день, когда первый французский солдат ступил на землю Корсики, генерал Паоли объявил Франции войну.

По мере своего рассказа он приходил все в большее неистовство.

— Еще в утробе матери я слышал гром канонады! Отец и мать были друзьями Паоли и находились на его стороне, в его лагере. Французы располагали хорошо вооруженной армией, а у нас не было ничего, кроме собственного патриотизма. Чтобы захватить наш остров, генералу де Во хватило каких-то тридцати тысяч солдат. После трагического исхода битвы у моста через реку Голо, возле Понте-Нуово…

Я старательно повторила:

— Понте-Нуово.

— …французы погнали перед собой измученных пленников. Ощущение безысходности ослабило обороняющихся и морально, и физически.

Наполеон взлохматил рукой волосы.

— Вместе с остальными мои родители укрылись в гранитных пещерах в горах Раунд-Хиллс. Паоли удалось сесть на британский корабль в Порто-Веккьо, и, таким образом, он добрался до Лондона. А его сторонникам некуда было деваться — им оставалось либо заключить мир с Францией, либо приготовиться к возможному лишению свободы, страданиям, голоду. Потерпевшие поражение всегда оказываются виноватыми — в основном, именно по этой самой причине, которая определяет и все остальное в их судьбе. Каким-то образом моему отцу удалось ужиться с французами, благодаря чему моя мать родила меня здесь, в Аяччо, а не в какой-нибудь пещере в горах Раунд-Хиллс.

Наполеон вскочил на ноги и принялся ходить взад-вперед по комнате; его узкое лицо стало пунцовым.

— Но теперь все будет по-иному. Великая французская революция вернула Паоли из ссылки, а Национальное собрание Франции пригласило его в Париж. Корсика стала сегодня составной частью Франции, а Паоли является президентом нашей Ассамблеи. Ему нужны теперь способные люди. Наступило наконец наше время. И естественно, что я собираюсь служить Корсике, как и Джозеф. Я хочу быть в Национальной гвардии, а Джозеф — в местном правительстве.

Однако его энтузиазм оказался непродолжительным. Карло был прав — генерал Паоли сохранил довольно прохладное отношение к Бонапартам. Вот почему Наполеон сменил тон и принялся возмущаться:

— Генерал принимает нас за каких-то амбициозных революционеров-авантюристов, ставящих свои интересы выше интересов Корсики. По его мнению, в нас слишком много французского. А во Франции нас, наоборот, считали корсиканцами. Разве смогу я когда-нибудь чего-нибудь добиться, если мне отказывают даже в такой малости!

Я была возмущена допущенной генералом Паоли несправедливостью. Как же он может не замечать всех имеющихся у Наполеона достоинств? Я сказала в утешение:

— Ничего, вы еще свершите великие дела — если не здесь, то во Франции.

— Феличина, да как вы не поймете, — закричал он, — что у меня нет ни денег, ни положения, ни связей! Вот здесь у меня могут быть самые великолепные идеи, — он хлопнул ладонью по лбу, — но они ничего не стоят, если никто не желает услышать их!

— Вас услышат люди, — продолжала я утешать его. — Вы достигнете своей цели. Людям еще понадобятся ваш ум, ваш талант, ваш… — Я чуть поколебалась, а потом добавила: —…ваш гений.

Внезапно Наполеон улыбнулся.

— Так, значит, вы верите, что меня не сметут с пути и что я смогу каким-то образом пробиться наверх? Вы так безгранично верите в меня?

На его губах появилась знакомая мягкая улыбка, перед которой я не могла устоять. Я была уже без памяти влюблена в него.

Паолина первой обратила на это внимание. Она зашла как-то в мою комнату, села на кровать и сказала:

— Ты влюбилась в Наполеона. А это неправильно, ведь ты чужая невеста.

Я подскочила на месте.

— Какая чушь! Я хорошо к нему отношусь — вот и все, он ведь мой кузен.

Но Паолина покачала головой и понимающе усмехнулась.

— Не-ет, я все знаю и все вижу. — Она вздохнула. — Надеюсь только, что мама ничего не заметит, а то она немедленно отправит тебя обратно в Корте.

Мои руки похолодели. Уехать прочь от Наполеона, не видеть его и не иметь возможности разговаривать с ним…

Паолина наслаждалась моим замешательством.

— Вот если б ты подарила мне свой красный платок, — промурлыкала она, — я бы ничего никому не рассказала и помогла бы тебе.

— В чем бы ты мне помогла?! — вскричала я, потеряв терпение. — Что ты можешь рассказать? Тут нечего рассказывать.

— Нечего, — подтвердила Паолина, — пока нечего. — Она немного помолчала. — Так ты подаришь мне платок?

Я с удовольствием ударила бы ее сейчас, но вместо этого протянула свой красный платок.

Паолина накинула его на плечи и с довольным видом подошла к зеркалу.

— Красный — это цвет любви, — хихикнула она и вышла из комнаты так быстро, что даже ускользнула от брошенной вслед туфли.

Я подумала, что мне следует быть более осторожной. Если Паолина смогла понять, что со мной происходит, то как же быстро во всем разберутся взрослые? А сам Наполеон? Каждый раз, когда он рассказывал мне о политике, карьере и своих грандиозных планах, я воображала, что его глаза говорят мне что-то совсем иное. А может быть, он предпочитал видеть во мне всего лишь аудиторию — внимательного слушателя? Или он скрывал свое отношение ко мне из-за того, что я обручена с его — и моим — кузеном Карло? Надо будет как-то дать ему понять, что я вовсе не люблю Карло. Какие бы чувства я ни испытывала к Карло, это вовсе не любовь. Регулярно, раз в месяц, я получала от своего жениха письма, которые были столь же благородными, искренними и холодными, как и он сам. Карло, без сомнения, оставался верным мне. А я — неверная невеста — размышляла между тем о том, нет ли у Наполеона какой-нибудь возлюбленной во Франции. Ведь он не ответил тогда на мой вопрос, однако его взгляды помогли предположить именно тот ответ, который меня больше устраивал.

Так или иначе, я решила затронуть в разговоре с ним тему Франции. До сих пор стоило только Наполеону начать обсуждать какой-то вопрос, как он до крайности увлекался им. Может быть, таким путем я смогу узнать, есть ли у него какая-нибудь сердечная привязанность или он свободен от обязательств — во всяком случае, более свободен, чем я.

В течение следующих нескольких дней я старалась быть максимально осторожной и внимательно следила за тем, где в данный момент находится тетя Летиция. Но она, похоже, и не думала о моей тайной страсти. Тем временем Джозеф старался не отставать от Наполеона. Он использовал любую возможность, чтобы остаться со мной наедине, и при этом со значением смотрел на меня, пускаясь в важные и продолжительные рассуждения. Однако, как только в комнату входил Наполеон, Джозеф замолкал, на его лице появлялось то самое скучающее — и почти даже враждебное — выражение, которое я заметила в первый же вечер. Луиджи мне нечего было опасаться, ведь он думал только о еде и за кусок сыра или окорока вполне мог уступить собственную бессмертную душу. Таким образом, Паолина оставалась единственной, кто был в курсе дела. Интересно, как долго мой красный платок заставит ее держать язык за зубами?

Наполеон между тем заметил, что я начала избегать его. Вопрошающий взгляд моего кузена сопровождал меня каждый раз, когда я выходила из комнаты, чтобы не оставаться там с ним наедине. А вскоре он сам стал искать моего общества — вслед за мной приходил на кухню или стоял, опираясь на изгородь, и наблюдал, как я кормлю цыплят, помогал мне по вечерам загонять в хлев коз и осла. Наши беседы с ним постепенно приобретали все более личный характер. Наполеона интересовала моя прежняя жизнь, рассказ о ней не занял у меня много времени. Когда он стал расспрашивать о подробностях, я, конечно, не упомянула про Иль Моро — у всякой откровенности должны быть свои пределы — и описала ему наш дом. Чтобы удовлетворить его неутолимое любопытство, я припомнила каждый квадратный метр в доме, включая мою комнату, и даже упомянула про открывающийся из моего окна вид на виноградники. Он тут же поинтересовался, какой доход они приносили, но я не смогла ответить на этот вопрос.

— Об этом лучше спросить у Карло… — начала было я и запнулась. Карло…

Я с силой захлопнула за собой дверь хлева, что явилось выражением моей нечистой совести в отношении Карло. Однако, если я хочу завоевать Наполеона, мне волей-неволей придется предать Карло.

Наполеон чертил что-то палкой на песке во дворе. Похоже было, что он совсем забыл про меня и целиком погрузился в план какого-то воображаемого сражения.

— Вы умная девушка, но до сих пор вы жили растительной жизнью, — внезапно сказал он, не поднимая головы. — Вам надлежит жить осмысленно, с умом. Ведь все главное сосредоточено в вашей голове. Если вы не будете думать, вас поглотит толпа. Только благодаря уму вы сможете решать свою собственную судьбу и даже управлять судьбами других людей. — Он повторил: — Запомните, все главное — в вашей голове.

— Как, к любовь тоже? — быстро спросила я.

— Да, и любовь, Феличина. — Наполеон быстро взглянул на меня. — Если вы с равнодушием относитесь к мыслям, словам и делам вашего супруга, то это никакая не любовь, а… — Он запнулся и довольно грубовато добавил: — …а всего лишь общая постель.

Наполеон швырнул палку за забор и принялся стирать ногой начерченное на песке.

— Будет очень жаль, если с вами это произойдет, — сказал он, поглощенный своим занятием. — Вы могли бы быть единомышленницей мужа, а не просто существовать при нем. И вы вполне могли бы думать вместе с ним, а не повторять его слова, точно попугай. Вы слишком хороши для того, чтобы позволить толпе поглотить вас. — Он повернулся и прошел мимо меня в дом. Я молча посмотрела ему вслед, чувствуя себя смущенной и по-особенному счастливой. Неужели это было чем-то вроде объяснения в любви.

До самого вечера я терзалась сомнениями, а Наполеон не показывал даже вида, что в этот день между нами состоялся столь откровенный личный разговор. Сейчас тетя Летиция тяжело раскинулась в кресле — в конце дня, когда ее особенно донимала боль в спине, она сидела обычно тут, широко расставив ноги и скрестив на коленях руки, и наслаждалась вечерним отдыхом. Паолина играла в углу зала с самыми младшими, а Луиджи с унылым видом глядел в окно. Как только Наполеон заговорил, Джозеф постарался незаметно исчезнуть, его младший брат, заложив руки за спину и расхаживая большими шагами взад-вперед перед камином, принялся рассуждать о Франции. Как только он остановился, чтобы набрать в легкие воздух, я воспользовалась паузой и спросила:

— А как там жизнь в Париже?

Наполеон повернулся ко мне, недовольный моим вмешательством, но его лицо тут же прояснилось.

— Париж — это город, где даже не замечаешь, какая на дворе погода, — произнес он. — Он всегда красив — и при солнце, и при дожде. Парки, библиотеки просто бесподобны. Имея всего пять франков, можно пойти в любой театр. Великолепные кареты, изумительно ухоженные лошади, кучеры и лакеи в ливреях, множество людей на бульварах — вот такова жизнь в Париже.

— А какие в Париже женщины? — не отставала я.

На лице Наполеона появилась улыбка.

— Дамы высшего света — это весьма изысканные, влиятельные и неприступные создания. Они разодеты в бархат и шелка, их окружает благоухание дорогих духов, на них сверкают бриллианты. Эти дамы полны очарования, грации и остроумия, они любят роскошь и мужчин. Ведь это именно они задают тон, а мужчины с готовностью пляшут под их дудку. И даже если в Великую революцию эти благородные дамы исчезнут, их место обязательно займут другие, которые опять станут править с помощью своего очарования, грации и остроумия… Они тоже будут элегантными и обаятельными и тоже примутся водить мужчин на шелковых поводках. Новые парижские дамы будут влиятельными, всемогущими и изысканными — точь-в-точь как их предшественницы. Ведь Париж — это город, принадлежащий женщинам и созданный исключительно для женщин.

— Ну, хватит, хватит. — Тетя Летиция хлопнула в ладоши. — Хватит внушать девушкам подобные мысли. Бархат да шелка! Роскошь и духи! Женщина должна быть хорошей матерью и хорошей хозяйкой. Тогда у нее не останется времени для подобной чепухи, — ворчливо проговорила она. — Вон, посмотрите на Паолину. Делает такие гримасы, словно она принцесса и повсюду уже разъезжает в золотой карете, вся усыпанная бриллиантами, с головы до ног. Сколько мне еще придется втолковывать ей, что она не уронит своего достоинства, если помоет иной раз грязную посуду?

Тетя Летиция встала и потянулась, упираясь руками в ноющую поясницу.

— Ну ладно, уже поздно. Пора ложиться спать. А ты, сынок, как будешь в следующий раз говорить про этот самый Париж, рассказывай лучше про тех женщин, которые работают и растят детей, несмотря на все трудности и волнения, и которые живут ради своих мужей. Этих женщин не видят и не воспринимают, потому что они скромно живут для своей семьи и своей страны. Так вот эти женщины и есть самые главные.

В ту ночь я долго не могла уснуть и лежала с открытыми глазами, мечтая о Париже. В свежем воздухе, струившемся через окно, мне чудился запах куриного и козьего помета — привычный запах деревни. Невероятное известие о том, что женщины могут властвовать и править, что у них есть свое мнение и они могут открыто его высказывать, перевернуло мое представление о мире. Я уже почти поверила, что энергичность, остроумие и способность очаровывать значат для женщины больше, чем трудолюбие и добродетель.

Я села в постели. Казалось, я уже ощущаю нежное прикосновение шелкового платья и мягкое покачивание шикарной кареты и могу прикоснуться к окружающей меня роскоши. Наполеон ведь тоже стремится наверх, и он верит в свою судьбу. Ведь это он обращался к моему разуму, убеждал, что я могу выделиться из толпы. Мне надо быть с ним откровенной — я хочу увидеть нечто большее, чем оливковые и каштановые рощи, виноградники и пшеничные поля, каменные дома и узкие пыльные улицы Корте. Мне хочется видеть что-то еще кроме морского прибоя, ударяющего о стену причала в Аяччо, и кроме шторма, уничтожающего урожай и вынуждающего людей просить заступничества у Бога. Меня уже ничто больше не держит на Корсике. Когда Наполеон поедет обратно во Францию, он должен взять меня с собой. Моя цель в том, чтобы выбраться поскорее отсюда и попасть туда, где стоит жить, — в Париж.

Однако Наполеон и не думал возвращаться в Париж. Он приехал на Корсику, чтобы делать здесь карьеру, и не собирался никуда уезжать из Аяччо. К тому же французскими властями был принят указ, по которому офицеры всех родов войск, служившие на добровольной основе в Национальной гвардии Корсики, обязывались до 1 апреля 1792 года вернуться в свои части во Франции. Действию этого указа не подлежал лишь подполковник корсиканской Национальной гвардии. И вот Наполеон решил воспользоваться этой возможностью и попытаться одержать верх на этих выборах, предпочитая звание подполковника на Корсике возвращению в чине лейтенанта во Францию. Он был уверен в своих силах:

— Я выиграю выборы. У меня нет намерения возвращаться во Францию.

Хотя мои мечты о Париже подернулись дымкой, я была вне себя от радости — он никуда не уедет от меня! Неважно почему, главное то, что он остается и у него еще будет возможность объясниться мне в любви.

А Наполеон между тем развил невероятную активность. У него наконец-то появилась возможность пустить в ход свои теории, и он принялся воздействовать на людей, угадывая их настроение и включая их в свои сложные математические расчеты.

Дом Бонапартов стал местом, куда стекались сочувствующие революции со всего острова — крестьяне, ремесленники, пастухи — в весьма живописной одежде, а попросту — в лохмотьях. Тетя Летиция с гордостью называла их «партизанами» и шла на большие расходы с тем, чтобы для них всегда были еда и вино.

Эти самые «партизаны» заполнили собой весь дом, располагаясь на ночлег в гостиной и даже на ступеньках лестницы на верхнем этаже. Наполеон почти всегда был окружен людьми; похудевший, с осунувшимся лицом и фанатичным выражением в глазах, он постоянно находился в движении. Мимолетная улыбка или случайно брошенный теплый взгляд — вот и все, на что я могла рассчитывать.

Если бы я не была увлечена Наполеоном настолько, что видела лишь то, что хотела видеть, я бы уже на той ранней стадии сумела разглядеть основные черты его: стремление к власти, непомерные амбиции, склонность к интригам и лживость обещаний, которыми он увлекал легковерных людей. Еще тогда я смогла бы по достоинству оценить те угрозы, с помощью которых он держал в повиновении своих непослушных сторонников.

Для наблюдения за грядущими общественными выборами подполковника французское правительство назначило троих корсиканцев — уполномоченных. Наполеону удалось вскоре перетянуть на свою сторону двоих — Квенцу и Гримальди, тогда как третий, по имени Мурати, еще не определил своего отношения ни к одному из кандидатов. Однажды вечером Бонелли, наиболее рьяный сторонник Наполеона, прибежал сломя голову с сообщением о том, что Мурати прибыл в Аяччо и остановился в доме Перальди — главного соперника на предстоящих выборах. Наполеон был вне себя от возмущения.

— Какая неосмотрительность, — закричал он, — оставлять уполномоченного в руках оппозиции!

Не теряя времени, Наполеон приказал Бонелли и еще трем своим сторонникам доставить к нему этого Мурати и, если потребуется, применить силу. Его решительный поступок увенчался успехом, и через некоторое время перед ним появился бледный, но не утративший самообладания Мурати. Наполеон принял его с самой изысканной вежливостью.

— Сожалею, что вы сразу не оказали мне честь и не нанесли свой визит, — произнес он, увлекая в гостиную своего невольного гостя. — Здесь вам будет легко и удобно, у Перальди подобное просто невозможно. Чувствуйте себя, как дома. Никто тут не собирается обсуждать вашу миссию. И вы, разумеется, свободны воспользоваться нашим гостеприимством или перейти в любой другой дом…

Наполеон внезапно замолчал и улыбнулся своей очаровательной, требовательной и неотразимой улыбкой. Пухлое лицо Мурати вновь порозовело, он дружески улыбнулся в ответ и взял предложенный тетей Летицией бокал вина.

И вот 28 марта 1792 года эти общественные выборы состоялись наконец в церкви францисканского монастыря. Позаимствовав у Луиджи брюки и куртку и спрятав под шапкой свои длинные волосы, я в этом переодетом виде устроилась на скамье в самом последнем ряду. Мне не терпелось увидеть победу Наполеона.

Итак, всего были зарегистрированы 522 участника голосования. За столом на грубо сколоченном из досок помосте восседали трое уполномоченных и городской мэр Мутий, который выступал сейчас в роли председательствующего. Шум стоял оглушительный. Мутий безуспешно пытался навести порядок и звонил в колокольчик — гул голосов упорно не стихал. Я изо всех сил вытягивала шею, но не могла разглядеть в этой шумной толпе ни Наполеона, ни Джозефа. Сторонники Наполеона заполонили всю церковь, а в первом ряду, нервно разминая пальцы, с покрасневшими ушами сидел Перальди — его главный соперник. Марио Поццо ди Борго, наш дальний родственник, полез было на помост, чтобы выступить с речью в пользу Перальди, но его тотчас же окружили, схватили и выволокли на улицу.

В первом круге голосования Наполеон набрал 390 голосов против 101 голоса, отданного за Перальди. И тут же послышались громкие крики протеста.

— Обман! Мошенничество! — орали сторонники Наполеона, им явно хотелось, чтобы Перальди не собрал вообще никаких голосов.

Чтобы не пострадать в последовавшей за этим всеобщей свалке, мне пришлось залезть под скамейку. Столкнувшись со столь сильным противодействием, Перальди снял свою кандидатуру и удалился из церкви в знак своего полного поражения.

После этого порядок постепенно восстановился, и стало возможным повторить процедуру голосования. После подсчета голосов Мутий огласил протокол:

— Из пятисот двадцати двух поданных голосов господин Наполеон Бонапарт получил четыреста двадцать два голоса, господин Пьер Кунео — шестьдесят девять голосов, господин Орнано — тридцать один голос. Таким образом, подполковником избран господин Бонапарт.

Наполеон всегда призывал меня внимательно относиться к любым подсчетам. После удаления из церкви Поццо ди Борго и Перальди должно было остаться 520 голосующих, а вовсе не 522. Что-то явно было не в порядке с этими выборами, но, похоже, никто, кроме меня, не обращал на это внимания.

Я ожидала, что Наполеон будет удовлетворен своей победой на выборах и станет более мягким и спокойным, но я ошибалась. Он сделался еще более властным и эгоистичным, чем раньше. Малейшее замечание могло теперь рассердить его, а от любых возражений он попросту приходил в бешенство. С ним уже нельзя было обсуждать никакие проблемы, поскольку в расчет принималось лишь одно-единственное мнение — его собственное!

Он принял на себя командование батальоном и с утра до вечера занимался муштровкой своих солдат. Дом по-прежнему был наводнен его сторонниками, среди них попадались и такие сомнительные личности из порта, с которыми лучше вообще не встречаться темной ночью. Сбережения и запасы тети Летиции таяли, и обстановка в семье становилась все более напряженной. Я наблюдала, прислушивалась, и до меня постоянно долетали обрывки высказываний сторонников Наполеона и его самого:

— …правительственный наемник… тираны… не подчинившиеся моим требованиям должны быть уничтожены…

Что-то уже происходило, что-то готовилось — и это не сулило ничего хорошего.

Мои предчувствия оправдались. На Пасху Наполеон поднял мятеж, обратился за поддержкой к народу и отправился во главе своего батальона и в сопровождении сторонников штурмовать местную крепость, где находился французский гарнизон. Волнение охватило весь город, на улицах было шумно, распространялись всевозможные слухи. Я очень волновалась за Наполеона.

Французы упорно обороняли крепость. Даже на большом расстоянии отчетливо слышались хлопки ружейных выстрелов. Я не могла понять Наполеона — он что, потерял рассудок? Ведь он, французский офицер, атакует французских солдат. И новоявленный стратег надеется одержать решительную победу с горсткой ненадежных солдат и этой неорганизованной толпой?! Генерал Паоли не отдавал приказа о штурме крепости, на его помощь не приходилось рассчитывать. Вся затея — чистое безумие, и исходило оно от Наполеона. Даже если он останется жив, его отдадут под суд, им займется военный трибунал — французский или корсиканский — и предъявит обвинение в заговоре, вооруженном мятеже против законных властей, использовании силы, нарушении воинского устава. По любому из этих обвинений он может быть немедленно приговорен к расстрелу. Чем больше я думала об этом, тем больше впадала в отчаяние. Наполеон погубил и свое, и мое будущее. Он вовлек себя в ситуацию, из которой не было выхода.

В тот же вечер мятеж провалился. Французский гарнизон успешно отразил все атаки, и в конце концов атакующие во главе с Наполеоном обратились в бегство, оставив у стен крепости с десяток раненых. Когда наступили сумерки, я осторожно спустилась вниз и стала ждать у входной двери. И вот я увидела Наполеона: лицо бледное, глаза лишились обычного блеска, по обе стороны рта залегли глубокие складки — свидетельство пережитого отчаяния и разочарования. Он прошел мимо, даже не заметив меня. «Слава Богу, остался жив», — подумала я. Но надолго ли?

Нет худа без добра. Наполеон не был немедленно арестован, приговорен военным трибуналом к смерти и расстрелян исключительно благодаря беспорядку, царившему тогда во Франции и на Корсике. Дело в том, что Франция объявила войну всем монархам Европы, а когда происходят такие крупные события, мелкие остаются в тени. В Военное министерство в Париже было направлено официальное сообщение о вооруженном мятеже в Аяччо, однако французская столица находилась в состоянии лихорадочного возбуждения и крайней дезорганизации. Военному министру приходилось решать множество более важных проблем, чем наказание непокорного нарушителя спокойствия. А поскольку со стороны Парижа не было никакой реакции, на Корсике тоже пока ничего не происходило. Прежние друзья и сторонники Наполеона, разочарованные неудачей, бесследно исчезли, и он вдруг обнаружил, что вокруг не осталось никого, кроме врагов и соперников. Все они тут же принялись сурово критиковать его политические шаги и выражать сомнение в его способностях военачальника. Осуждаемый, презираемый, он оказался в печальном одиночестве. Зато теперь у него снова нашлось для меня время и он опять с благодарностью принимал любой знак дружеского расположения к нему.

Постигшее Наполеона несчастье открывало передо мной возможность доказать свою сердечную привязанность к нему. Если я сумею убедить его, что моя вера в него неизменна и что я остаюсь на его стороне и в хорошие, и в плохие времена, не заставит ли это Наполеона полюбить меня? Ведь любовь начинается с восхищения — он сам так говорил.

Наступила весна. Деревья и кусты стояли, окутанные желто-зеленой дымкой, повсюду распускались почки, а в высоком и чистом небе светило солнце, с каждым днем все сильнее и сильнее пригревая землю. Держа в руке туфли, я бежала босиком по сухой, растрескавшейся почве и чувствовала, как первые травинки щекочут ступни. Я торопилась в рощу. Недавно, выглянув в окно, я увидела, что именно туда направляется Наполеон. Он шел, опустив голову и заложив руки за спину, весь вид его говорил о состоянии глубокого уныния и покинутости. И при этом он был один.

Надо воспользоваться этой возможностью. Наступило время сиесты. Я выскользнула из дома незамеченной и сейчас неслась во весь дух за Наполеоном. Однако он нигде не попадался мне на глаза, а я уже с трудом переводила дыхание. И все-таки я должна его найти.

В роще было прохладно, царил полумрак. Лишь кое-где сквозь просветы в густой листве пробивались тонкие лучики солнца. В тишине слышалось только мое учащенное дыхание. Неужели я проскочила мимо него? А может, он поднялся еще выше в гору или, наоборот, спустился к морю? Я решила идти дальше — до самой вершины. Ноги мои уже ныли от усталости и были в кровь исцарапаны сухим кустарником. Наконец я выбралась на небольшую полянку. За тонкими высокими соснами открывалось море. Я остановилась, ощущая дрожь в коленях. Наполеон стоял, прислонившись к стволу, и внимательно изучал сверху город. Проследив за его взглядом, я поняла, что он смотрит на крепость. Когда я окликнула его по имени, он, похоже, нисколько не удивился моему внезапному появлению. Мельком взглянув на меня, он снова перевел взгляд на город.

— Я в ужасном положении, Феличина, — произнес он монотонным голосом. — Если бы не жуткая анархия в Париже, я бы уже давно стоял перед военным трибуналом. Я просрочил возвращение из отпуска на четыре месяца, и мне сообщили, что на мое место назначен другой офицер. Если я появлюсь в своем полку в Валансе, меня могут объявить дезертиром. Даже не знаю, что мне теперь делать. — Его щеку исказила судорога; казалось, он старается сдержать слезы. — Я потерпел поражение.

— Неправда, — быстро сказала я. — Я верю в тебя. Верю в то, что тебе суждено свершить великие дела, обрести величие. Сейчас тебе нужно просто принять решение. Ты должен поехать в Париж — там ты сможешь продвинуться. Для этого у тебя есть и ум, и талант, и воля. Нельзя терять мужество — это главное. Никто не сможет изменить твою собственную судьбу.

Он тотчас же повернулся ко мне и сильно, до боли, сжал мои плечи.

— Да, — проговорил он, задыхаясь, — ты тоже чувствуешь это, правда? Я знаю свою судьбу и уверен в своих способностях. И знаю, что могу убеждать, вести за собой людей. Я мог бы укрепить государство, сделать его непобедимым. Но для этого мне нужна власть, и прежде всего возможность доказать, что я не такой, как все, что я лучше всех. — Его лицо снова порозовело, глаза заблестели. Я подумала, что он и в самом деле какой-то одержимый. Он же отчаянно стиснул меня в объятиях, как будто просил утешительных слов, желая обрести уверенность и надежду.

— Я буду верить в тебя, — прошептала я у самых его губ, — что бы ни случилось.

Наполеон поцеловал меня — и весь мир вокруг словно перевернулся. Он еще крепче прижал меня к себе и принялся целовать так, словно мои губы могли дать утешение и мужество, в которых он так нуждался. Я закрыла глаза — сейчас я была готова на все. Наполеон был первым мужчиной, к которому меня влекло всем сердцем, душой и телом. И он стал первым мужчиной, которому я отдала себя, потому что мне самой этого хотелось. Он взял меня на руки и понес туда, где землю под деревьями устилал мох. Я забыла обо всем на свете, получая наслаждение от его ненасытных губ и рук, которые ласкали меня и которые знали, как пробуждать, как удовлетворять желание. Не существовало больше ни стыда, ни соображений рассудка. Он искал утраченную уверенность в себе, а именно я нашла ее. Вокруг больше не существовало ни времени, ни пространства — осталось только это удивительное ощущение утоления внезапной страсти, которую я приняла тогда за любовь.