Прочитайте онлайн Любовь неукротимая | Глава 19

Читать книгу Любовь неукротимая
4618+3168
  • Автор:
  • Перевёл: М. О. Новикова
  • Язык: ru

Глава 19

Габриэль прижимал руки к вискам, изнемогая от пульсирующей боли. Он сидел на кровати в своих покоях, где его держали взаперти уже двое суток – насколько он помнил. Для его же блага, сказали ему. В этот раз приступ наступил стремительно быстро и был гораздо сильнее любого из прежних, сказали они. И Бромвич верил. Боль в голове, тошнота и дрожь во всем теле служили тому подтверждением.

«Я ударил Пенелопу».

Резкая боль сковала его сердце. Он бы никогда не сказал этого раньше, но слава богу, что приступ произошел сейчас. Случись он завтра, послезавтра, на следующей неделе или в следующем году – какая разница, – Пенелопа была бы связана узами брака с безумцем. Хорошо, что ей удалось избежать этой ужасной участи.

Сердце сдавил очередной спазм боли, сильный, резкий, тяжелый; Габриэль предположил на миг, что эта боль не пройдет никогда. Она навсегда поселится в его сердце, пугающая, как меч палача, – заставляющая трепетать в ожидании долгой мучительной казни. Именно это ждет Бромвича в будущем – ноющая, неугомонная боль, просыпающаяся всякий раз, когда перед его взором предстанет Пенелопа, – и так будет каждый день, до самой его смерти.

Ощущение бремени, обрушившегося на него с самого утра вчерашнего дня, сегодня оказалось еще более острым. Его жизнь! Все теперь кончено, и Бромвич знал это. Все планы, мечты и стремления ушли вместе с его свободой. Все, что осталось в его жизни, – это томительное ожидание момента, когда безумие захлестнет его разум целиком, и тогда от прежнего Габриэля не останется ничего. Теперь он совсем один. Вероятно, всего несколько недель назад Бромвич не воспринял бы это так тяжело, как сейчас, когда его поманила надежда на лучшее.

Габриэль корчился от ноющей тяжести в груди, словно его душу, как грязное белье при стирке, сдавливали, перетирали и стискивали; дышать мешал ком, образовавшийся в горле. Если в будущем его ожидают лишь одиночество и полное помешательство, то нужна ли вообще эта жизнь?

Этот вопрос не давал ему покоя, навязчивый голос нашептывал Габриэлю, что если он не хочет терпеть эту душевную муку, то и не нужно. Голос твердил, что у него есть выбор. И что он может покончить с этой проклятой жизнью до того, как его лишат выбора.

Бромвич поднял голову, услышав голоса из коридора. Он прислушался, но не узнал говорящего и не разобрал ни единого слова. Но потом он услышал голос Эдварда.

– …что также возможно. А слушание уже завтра.

– Завтра не сегодня, – услышал Габриэль другой голос, очень напоминающий голос графа Стратфорда. – А теперь откройте эту проклятую дверь.

Габриэль резко встал и едва не согнулся от внезапно усилившейся боли. Почему же Стратфорд пришел сюда? Неужели Пенелопа ему все рассказала?

Дверь отворилась. В комнату проскользнула Пенелопа. Она едва ли не подбежала к Габриэлю и остановилась близ него, раскрыв объятия.

– Габриэль, – проронила она, прильнув к нему, и голос ее сейчас казался Бромвичу особенно сладким – вероятно, звуков прелестней он в жизни не слышал.

Он не смог сдержаться и обнял ее в ответ, уткнувшись лицом в ее волосы и вдыхая цитрусовый аромат, самый родной его сердцу запах. Габриэль закрыл глаза и вновь глубоко вдохнул, точно стараясь навеки запечатлеть это восхитительное благоухание.

Но вскоре – слишком скоро – она отстранилась и взглянула ему в глаза. Бромвичу показалась, что сама его душа вывернулась наизнанку, когда он увидел ее лицо. Яркая рана, с дюйм длиной, красной полосой рассекала лоб любимой женщины. Тонкая и неглубокая, но от нее мог остаться шрам. Господи, он изуродовал ее прелестное лицо!

– Я боялась, что больше не увижу тебя, – сказала Пен; взгляд ее казался обеспокоенным, но одновременно выражал облегчение. – Я пыталась попасть к тебе вчера весь день, но твой проклятый братец даже на порог пустить меня отказывался.

Габриэль чуть не задохнулся от гнева, осознав, как мерзко поступает его родной брат. Как он мог так обойтись с Пенелопой?! А Пен… наплевав на свою гордость и честь, старалась пробиться к нему через оскорбления и унижения, несмотря на то, что Габриэль сделал с ней… Бромвич с трудом сдержал дрожь от ненависти к самому себе.

– Но теперь я здесь, – продолжила Пен, взяв его за руку. – И я заберу тебя с собой.

– Что? – Габриэль отдернул руку. Она взглянула на него с осторожностью, и огонек упрямства загорелся в ее взоре: именно так она смотрела на него, когда уговаривала сесть в карету за лесом, чтобы бежать из Викеринг-плейс.

У Бромвича перехватило дыхание от закипающих чувств, таких противоречивых. Он был, бесспорно, счастлив, что любимая приехала за ним. Пенелопа столько для него сделала, без ее участия он, вероятно, остался бы без тени рассудка. Но вновь пойти с ней? От одной мысли об этом ему хотелось кричать.

– Пен, ты не можешь просто так похитить меня отсюда, – начал он.

Она упрямо вздернула подбородок.

– Я и не собираюсь тебя похищать. Мне пришлось хорошо постараться, но я забираю тебя отсюда совершенно легально. Я уговорила Джеффри убедить солиситора суда справедливости, что содержание тебя под замком незаконно, покуда тебя официально не признали невменяемым. Мы пришли сюда в сопровождении представителей закона. Так что собирайся, нужно спешить. У нас еще много дел перед завтрашним слушанием, нет времени на пустые беседы.

Душа его ликовала. Пен готова была горы свернуть, когда Габриэлю понадобилась помощь. Но рассудок находился во власти мрачной реальности.

– Ты действительно думаешь, что у нас остались шансы доказать мою адекватность?

Пенелопа опустила глаза, но лгать не стала:

– Нет. После того, что произошло в гостиной на глазах всех этих людей, комиссию вряд ли сможет что-то переубедить.

Хотя Габриэль заранее знал ответ на свой вопрос, вопреки его ожиданиям эти слова ранили его сильнее, чем собственное осознание безысходности.

– Совершенно справедливо. Ведь я сумасшедший.

– Я не верю в это.

Бромвич почувствовал, что ее упрямство начинает его раздражать.

– Проклятье, Пен! Когда же ты откроешь глаза и взглянешь в лицо фактам? – Его взор вновь остановился на ссадине, уродующей лоб Пен. Рана уже начала заживать, но кожа вокруг нее приняла болезненный фиолетовый оттенок, и Габриэль еще сильнее возненавидел себя.

– Когда они будут действительно что-то значить! – в гневе прокричала она. – Это был рецидив. Не больше.

– Рецидив? – прорычал он, не сводя глаз с ее лба. – Я мог убить тебя! Ты подумала, что с тобой стало бы, толкни я тебя сильнее? Что было бы, ударься ты об этот чертов стол не лбом, а виском? А если бы я задушил тебя? Или сломал шею? – Образ бездыханной Пенелопы, лежащей у его ног, молнией сверкнул в сознании Габриэля, отчего у него подкосились ноги. – Рецидив? – Он фыркнул, не веря своим ушам.

Пенелопа округлила глаза, слушая его монолог, но, кажется, эта пламенная речь не оказала желаемого эффекта.

– Рецидив, – медленно повторила она. – Такое бывает даже в самых удачных случаях. А на этот раз… – Ее голос дрогнул, глаза увлажнились.

Гнев Габриэля моментально отступил – он не мог видеть ее слез.

– …это моя вина, Габриэль, – продолжила Пен, и одинокая слеза скользнула вниз по щеке. – Мне не следовало заставлять тебя так углубляться в воспоминания, заново переживать все кошмары своего прошлого, особенно по пути в карете, где ты и без того с трудом держал себя в руках. Я должна была прекратить. А теперь… видишь, что я сделала с тобой. – Ее губы задрожали.

Проклятье! Габриэль ведь знал, что Пен будет винить себя, если что-то пойдет не так. Его сердце сжалось от боли. Он в очередной раз проклял себя за то, что согласился поехать с ней. Если бы прошлое можно было вернуть, Бромвич никогда не сбежал бы из Викеринг-плейс – лишь ради того, чтобы спасти Пенелопу.

Он шагнул к ней и обнял за плечи.

– В этом нет твоей вины, Пен. Ты старалась вылечить меня всеми возможными способами.

– Тогда пойдем со мной, – не отступала Пенелопа.

– Зачем? – спросил Габриэль, отпуская ее. – Слушание состоится завтра. Все кончено.

А если и нет, Бромвич не позволит себе быть в обществе Пенелопы – этот «рецидив» может повториться в любой момент.

– Но остается шанс все изменить, – не сдавалась она. – Мы можем попробовать уговорить твоего брата отменить или по крайней мере отложить заседание на определенный срок. Ты поселишься в коттедже где-нибудь вдали от города, в тихом и уютном месте, где мы продолжим лечение. Это займет некоторое время…

– Эдвард, то есть Амелия, – мрачно перебил ее Габриэль, – ни за что не согласятся на это. Они еще никогда не были так близки к тому, чтобы прибрать все к рукам.

Пенелопа презрительно фыркнула.

– Ты прав.

Она закрыла глаза, словно что-то обдумывая. Габриэль пристально смотрел на нее, гадая, что у нее на уме. Открыв глаза, Пенелопа твердо посмотрела на него.

– Есть и другой выбор, – монотонно произнесла она. – Мы можем пожениться.

– Нет, Пен, – отрезал он.

– Да, – не сдавалась она. – Ты ведь уже подготовил все необходимые документы. Если мы поженимся сегодня, брак будет законным. И если тебя признают невменяемым, твой брат все равно получит все, что хочет, и вряд ли станет заботиться об аннулировании брака. А я получу то, что нужно мне. Я буду решать, кому, как и где тебя лечить, куда тебя помещать, а куда – нет. Ты никогда не попадешь в Викеринг-плейс, и никто не посмеет применять на тебе такие варварские методы, как ледяные ванны или обжигания. Ты не будешь больше страдать.

Габриэль замер, ошеломленно глядя на Пенелопу. Она не пошла бы на такую жертву, если бы не любила его, так ведь?

– Зачем тебе все это? – шепотом спросил он; ему, как воздух, требовался ответ. – Зачем тебе связывать свою жизнь с безумцем?

Пенелопа раздраженно поджала губы.

– Я же говорила, что не считаю тебя безумцем.

– Но если я…

– Тогда ты псих! – прокричала она, окончательно шокируя его. – Но я все равно за тебя выйду! По крайней мере я буду знать, где ты, что с тобой. Ты хоть можешь представить себе, что я испытала за последние полтора дня? Ты представляешь, каково мне было смотреть, как люди, которым я не доверяю, уводили тебя от меня? Понимаешь, каково мне было сознавать, что я бессильна, никак не могу их остановить? Они ведь даже слушать меня отказывались!

Пенелопа говорила это так искренне, с таким чувством, что у Габриэля перехватило дыхание.

– Постоянно пребывая в неведении, я не могла задремать даже на минутку, – продолжала она, голос ее дрожал. – Прекратился ли приступ или ты по-прежнему страдаешь в его путах, прикованный к кровати с завязанными глазами? Проснулся ли ты, окруженный врагами, или пришел в сознание, погрязший в отчаянии от вернувшегося безумия? – Глаза Пен блестели от едва сдерживаемых слез. – Или ты просто лежал тут один, думая лишь о том, что я бросила тебя? – Ее подбородок задрожал, казалось, она вот-вот разразится рыданиями.

– Нет, Пен, – прошептал Габриэль. – Что ты…

Пенелопа успокоилась, во взгляде засияла прежняя решительность.

– Хорошо. Потому что я никогда тебя не брошу. И мне наплевать, сумасшедший ты или нет, Габриэль. Если тебя полностью не излечить никогда, то мы будем жить с этим. И научимся с этим бороться. Вместе.

От этих слов сердце Габриэля преисполнилось жгучей, горькой радостью. Она любит его! Не могла не любить – что еще может заставить женщину осознанно вступить в брак с безумцем? Заставить ее жить каждый день в ожидании очередного приступа?

Бромвич решился прикоснуться к ней в последний раз.

– Я поражен, – тихо промолвил он. – Глубоко. Искренне. Но я не приму этой жертвы.

– Габриэль… – Пенелопа закрыла глаза.

– Посмотри на себя, Пен. Раненая. Утомленная. Последние два дня совершенно истощили твои силы. Своим желанием помочь мне ты погубишь себя.

Пен беспомощно смотрела на него, не в силах отрицать правду.

– А я не смогу жить, наблюдая, как ты страдаешь. – Он поцеловал ее руки. – Пока мы были вместе, ты многому меня научила. Как простить себя за то, чего я не в силах изменить. Как контролировать то, что мне подвластно. И я сделал свой выбор – я останусь здесь.

Слезы заструились из ее глаз.

– Ты не можешь просто бросить все и сдаться. Не можешь!

Габриэль мысленно вернулся к тому вечеру в Викеринг-плейс, когда он в первый раз пытался отправить Пенелопу домой. Но она с самого начала была такой упрямой… Он как тогда слышал ее пламенную клятву: «Я не знаю, получится ли избавить тебя от страданий. Но я знаю одно: пока ты борешься, я не сдамся. Клянусь». Они держались за руки, прямо как сейчас. Круг замкнулся. Габриэль знал слова, которые способны освободить Пен.

– Могу, Пен. Я больше не буду бороться с безумием. Такова моя судьба, и я принимаю ее.

Бромвич заставил себя отпустить ее руки. Боже, как же он любит ее! И только во имя этой любви он нашел в себе силы сказать остальное:

– И ты тоже должна оставить все как есть, Пен.

Пенелопа сжала кулаки, вонзившись ногтями в ладони, словно это могло помочь ей сохранить тепло его рук, ускользавшего от нее, как и он сам. Габриэль не пойдет с ней. Он не пойдет с ней, и она ничего не может с этим поделать. Он останется здесь, и ей придется смириться с этим. Завтра семья доставит его в суд, и уже к вечеру его вновь отправят в Викеринг-плейс.

Пен закрыла глаза, вновь полились слезы. Господи, никогда прежде она не чувствовала себя такой беспомощной!

Она даже не могла злиться на Габриэля. Он был убежден – его жизнь сломана – и считал своим долгом уберечь ее. Он совершал страшную ошибку, но из лучших побуждений, и Пенелопе казалось, что из-за этого любовь к нему лишь возросла.

Пенелопа все еще не могла поверить, что он сумасшедший. Несмотря на рецидив, она чувствовала: за его приступами скрывается нечто, не имеющее никакого отношения к безумию. Но даже если Габриэль и страдает психическим расстройством, она все равно хочет остаться с ним.

Ей не было страшно. Габриэль не похож на Майкла. Майкл держался за свое безумие, точно оно единственное во всем мире могло принести ему счастье. И он провоцировал приступы, не заботясь о том, чем это может обернуться для него – и для нее.

Слова Габриэля не имели для нее большого смысла. Человек, которого она знала, никогда не посмел бы опустить руки и сдаться. Сейчас он этого не понимает, но вскоре вновь начнет бороться за себя. А Пенелопа должна убедить его, что, чем бы ни оказалась вызвана эта болезнь, вдвоем преодолеть ее будет намного проще. Она открыла глаза, моля Бога, чтобы тот помог ей подобрать верные слова.

– Габриэль, я…

С громким скрежетом открылась дверь – вошла служанка, с подносом. Пенелопа отвернулась и постаралась как можно более незаметно смахнуть слезы с лица. Она услышала, как прислуга поставила поднос с чаем на столик, и едва нашла в себе силы подавить раздражение. Бедняжка ведь просто выполняла свою работу. Откуда ей знать, что она прерывает судьбоносный разговор, от которого зависит будущее и счастье двух людей.

Служанка подошла ближе и сказала:

– Ну вот, милорд. Все, как вы любите.

Пенелопа обернулась, и казалось, только сейчас девушка заметила ее присутствие.

– О! – От неожиданности она прижала к груди предложенную Габриэлю чашку. – Прошу меня извинить, сэр. Я не знала, что у вас посетитель. Мне принести еще одну чашку?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо, Дженни. Леди Мантон уже уходит.

У Пенелопы упало сердце. Нет, она не собирается уходить – просто не может сделать этого. По крайней мере до тех пор, пока не переубедит Габриэля.

Служанка смущенно смотрела то на Пенелопу, то на Габриэля, по-прежнему не отдавая чашку с чаем. Так, с чашкой в руках она и направилась к выходу. Пен удивило, что она не выполнила того, за чем пришла.

– Я… я вернусь тогда… попозже.

По коже Пен пробежала ледяная дрожь. Что все это значит? Почему девушка заикается? Неужели ее настолько смутило то, что она застала господина в компании плачущей незнакомки? Пенелопа прищурилась, стараясь рассмотреть лицо служанки.

– Подождите, – выпалила она. Габриэль и прислуга изумленно взглянули на нее, и Пен зарделась. Вероятно, сейчас она выставляла себя дурой, но все же что-то вызывало у нее подозрения.

Пенелопа не отрывала взгляда от лица служанки. Что-то в ее лице казалось ей знакомым…

– Тем вечером вы были в гостиной, – проговорила Пен. – Вы делали мне компресс после того, как я упала.

Девушка раскраснелась и опустила глаза, нервно сжав чашку.

– Да, миледи.

– Благодарю вас за помощь, – сказала Пенелопа и в этот момент готова была поклясться, что в глазах служанки промелькнуло чувство вины. Странно.

Разве не эта ли девушка подавала Габриэлю бренди тем же вечером? Во рту Пен пересохло. У Габриэля не было ни единого приступа на протяжении недель, пока он не приехал сюда…

Она опустила взгляд на чашку, которую служанка все еще держала в руках. Почему девушка не отдала ее Габриэлю, как и собиралась, при Пенелопе? Неужели там не просто чай?…

Нет. Нет! Лилиан говорила лишь, что, возможно, приступы Габриэля были вызваны каким-то веществом, но она так и не разгадала, чем это может оказаться. К тому же приступы повторялись и в Викеринг-плейс. Вероятно ли, чтобы и в клинике ему подмешивали в напитки ту же субстанцию?

Пенелопа вновь взглянула на служанку. Ну конечно, эта девушка кажется ей знакомой! Они встречались и раньше.

– Мисс Крибб?

Щеки девушки запылали.

– Извините, не признала вас сразу. – Пенелопа постаралась скрыть изумление обыкновенной вежливостью, чтобы служанка не догадалась, что ее в чем-то подозревают. – Униформа так меняет женщин. – Пен запомнила ее в том плаще, который был на ней в саду Викеринг-плейс.

– А я не ожидала увидеть вас здесь, миледи, – пробормотала мисс Крибб.

Вмиг в голове Пенелопы пробежали тысячи мыслей. Она вспомнила, что Габриэль помог сестре обезумевшей вдовы в прошлом году, но и предположить не могла, что эта сестра работает прислугой в его доме. Он пристроил ее в своем поместье в Бирмингем, чтобы она могла жить недалеко от больной родственницы.

Приступы Габриэля начались девять месяцев назад… в Бирмингем… приступы, которые сразу показались Пенелопе странными, не похожими ни на одно душевное расстройство.

Но что мисс Крибб делает в Лондоне? Служанки обычно не путешествуют из дома в дом вслед за хозяином, если это, конечно, не личная горничная какой-нибудь леди. Может быть, мисс Крибб служанка матери Габриэля? Или… Амелии?

Сейчас, однако, важнее выяснить другое. Пенелопа задержала взгляд на чашке, заметив, что мисс Крибб с нарастающим беспокойством косится в сторону двери, очевидно, желая уйти.

Дьявол! Все существо Пен кричало, что в этой чашке помимо чая есть что-то еще. Но как это доказать?

– Что ж, если это все, милорд, миледи, – откланявшись, пролепетала мисс Крибб.

Если она уйдет, Пенелопа никогда не узнает, обманывала ли ее интуиция. И Габриэль навеки уверится в мысли, что он безумец. Она нагнала девушку и выхватила из ее рук чашку, пролив немного содержимого на руки. Мисс Крибб изумленно вскрикнула.

– Пен! – удивленно воскликнул Габриэль.

Но Пенелопа не обратила на это никакого внимания. Она поднесла чашку ко рту и принялась жадно пить. Чувствовался приятный сладковатый вкус молока и небольшая доля бренди – это для маскировки опасного ингредиента?

Допив до дна, Пенелопа подняла взгляд.

– Извините. – Она выдавила фальшивую улыбку. – Очень хотелось пить.

Габриэль и мисс Крибб смотрели на нее, как на помешанную. Что ж, возможно, совсем скоро Пен таковой и станет. В гостиной приступ настиг Габриэля очень быстро.

Пенелопа заметила, что мисс Крибб выглядела не просто ошеломленной – напуганной. Заметно нервничая, она бросилась прочь из комнаты.

Не важно. Если предчувствие не обмануло Пен, то она потеряет над собой контроль очень скоро, и останется достаточно времени, чтобы поймать мисс Крибб и выяснить, на кого она работает. Впрочем, выяснять тут нечего: разумеется, на трижды проклятого братца Габриэля и Амелию, его женушку. Вероятно, в этом даже как-то замешан Аллен.

Габриэль стремительно подбежал к Пен, как только закрылась дверь.

– Что происходит с тобой, Пен? – все еще ошеломленный, спросил он.

– Просто захотела немного чаю, – легко ответила она.

– Очевидно, – бросил он, раздраженно сжав губы.

– Мисс Крибб часто готовила тебе чай во время своих визитов в Викеринг-плейс? – спросила Пенелопа. Боже, ей становится жарко. Она слегка оттянула лиф платья, жалея, что не оделась полегче.

– Да. Никто не делает чай лучше Дженни. Она всегда добавляет немного бренди, как мне нравится. Думаю, она будет навещать меня там и впредь.

Пенелопа слышала голос Габриэля словно издалека. О господи! Кожу нещадно кололо, словно тысячами тончайших игл. Пен принялась лихорадочно чесать руки. Посмотрев на них, она закричала: сотни муравьев ползали по ней, их количество все росло, пока все руки не стали казаться черными – на коже не осталось живого места.

– Пен?

Габриэль подбежал к ней.

Нет, нет! «Это какой-то наркотик, – твердила себе Пенелопа, но разум уступал панике, взявшей контроль над всеми ее чувствами. – Никаких муравьев нет!» Она хотела закричать, но горло словно что-то сдавило, а сердце колотилось, будто сумасшедшее. Муравьи выглядели совсем как настоящие, и они поглощали ее кожу. Боже, как ей хотелось пить! И этот свет – как же ярко кругом! Пенелопа сощурилась, но глазам легче не становилось, они начали жутко болеть от освещения.

Габриэль обхватил ее лицо ладонями и заглянул в глаза.

– Пен, господи, что с тобой? – кричал он. – Что с твоими глазами?

– Твое безумие, – прошептала она, перед тем как ее разум полностью сдался.