Прочитайте онлайн Любовь неукротимая | Глава 15

Читать книгу Любовь неукротимая
4618+3374
  • Автор:
  • Перевёл: М. О. Новикова

Глава 15

За два часа до праздника Пенелопа прошла в свою комнату и велела прислуге подготовить бальное платье, которое могло бы подойти для подобного увеселения. В гардеробе Пен таковое имелось только одно: простое платье из серого муслина с черными полосами и отделанное черным же атласом. Под лифом повязывалась элегантная атласная лента.

Конечно, надевать этот наряд было уже поздновато: Пенелопа купила его полтора года назад, на последние шесть месяцев траура, но с тех пор так и не облачалась в него. Теперь это не имело значения: Пен сомневалась, что кто-то здесь осудит ее за отстающее от моды платье.

Однако это облачение скорее всего расстроит Габриэля. Он уже знал, что Пен продала половину своего гардероба, и видел, как каждое утро она выходит из комнаты по-прежнему одетой в черное. Пенелопа замечала его разочарованный взгляд, однако была благодарна ему за то, что он не осуждал ее выбор.

Она сама уже устала от мрачных цветов, но пока так и не могла себя заставить надеть что-нибудь цветное, хоть и купила несколько таких нарядов на прошлой неделе. Пен целый час пыталась пересилить себя и примерить милое лавандовое платье, однако так и не смогла. После долгих размышлений она вспомнила, что была облачена в наряд точно такого же цвета, когда Майкл впервые сорвался на нее в своей студии в Лондоне – тем утром перевернулась с ног на голову вся ее жизнь. И Пен сомневалась, что сможет заставить себя впредь носить что-либо лавандовое.

Остальные же новые платья словно поддразнивали ее. Пенелопа созерцала их каждое утро: желтые, голубые, кремовые и розовые – тени ее прошлой жизни. Она поглаживала дорогую материю и представляла себя облаченной в них – когда-нибудь в будущем, не сейчас. А пока она вновь надела одно из черных платьев – знак раскаяния, спасавший ее после смерти мужа.

Пенелопа не могла поверить, что, излечивая других людей от скрытых негативных ассоциаций, в себе самой не замечала никаких признаков того же недуга. Вероятно, она просто перестала обращать внимание на себя, полностью сконцентрировавшись на чужих проблемах – в конце концов, именно они помогли ей забыть собственную боль. А возможно, она несознательно избегала легкомысленной жизни, которую вела в прошлом. И сейчас, узнав о своих болезненных ассоциациях, Пен все равно продолжала цепляться за черное, несмотря на уверения Габриэля в том, что этот цвет ей совершенно не подходит. Откуда он может это знать? Если даже сама себя она теперь не знает.

Пенелопа вошла в свою комнату и обнаружила, что прислуга уже на месте: готовит горячую воду, гребни и расчески для госпожи. Пен начала расстегивать лиф, когда обнаружила висевшее напротив платье.

Дыхание перехватило, а сердце едва не остановилось, когда она вместо ожидаемого серого платья увидела восхитительное творение бледно-желтого цвета. Довольно простое, однако с заниженной талией, более широкими юбками и ярко-желтой тесьмой.

– Это откуда? – спросила Пен, хотя ей уже был известен ответ на этот вопрос: платье прислал Габриэль.

– Не знаю, миледи, – растерялась прислуга. – Я приготовила серое, как вы велели. Потом я ушла за горячей водой, а когда вернулась, нашла вот это. Я решила, вы передумали, – объясняла она, неуверенно смотря на госпожу.

Пенелопа бросила взгляд на дверь, соединяющую ее покои с гостиной перед личной комнатой Габриэля, и вновь посмотрела на служанку.

– Что ж, вероятно, его только что доставили. Я заказала его на днях, – солгала она, – но и подумать не могла, что оно будет готово так скоро. Хорошо, что я ошиблась.

Служанка кивнула и вернулась к своему занятию.

– Оно прекрасно, миледи. И цвет этот вам подходит больше. Сегодня вечером вы будете выглядеть просто изумительно.

Пенелопе пришлось согласиться.

Она не могла поверить, что Габриэль купил ей бальное платье, и не представляла, как он это сделал. Ее верность черному цвету, должно быть, волновала его сильнее, чем она думала. И раз уж он сам решил справиться с этой проблемой, Пен должна повиноваться, так ведь?

Умываясь, она не переставала изумляться его поступку. Она вспомнила, как Габриэль окрасил в желтый цвет черное платье там, на холсте. «Вот как выглядит настоящая Пен, – сказал он тогда. – И, думаю, тебе давно пора стать прежней». С помощью платья Габриэль хотел положить начало этим переменам? Вероятно, он просто боится сегодняшнего вечера и надеется, что его «талисман» принесет удачу, только если будет облачен в яркий радостный цвет, проливающий свет на тьму внутри его.

Пенелопа не могла перестать думать об этом открытии. Также она не знала, как ей следует на это реагировать. Но если Габриэлю необходимо, чтобы сегодня она была в желтом, если это поможет ему чувствовать себя увереннее, то она, бесспорно, на один вечер отречется от черного.

Одевшись, Пен смотрела на свое отражение с некоторым удивлением. Неужели это может как-то помочь Габриэлю? Она вовсе не ощущает себя лучом летнего солнца. Хотя платье действительно было очень милым, а цвет – теплым и приятным. Значит, проблема в ней самой. Именно в ней зародилось нечто темное, то, чему не нашлось бы места прежде, и это мешало Пен. Странно, что Габриэль не заметил этого.

– Пен, – вздохнул он, когда она вошла в гостиную.

Пенелопа густо покраснела под его обжигающим взглядом. С тех пор как они стали любовниками, она часто ловила на себе подобные взоры, однако теперь в глазах Габриэля она видела нечто большее. Помимо страсти, они выражали нежность, ласку. И гордость – Пен не могла не заметить, как он рад, что она приняла его подарок.

Так как Габриэль по-прежнему избегал закрытых пространств, они наняли кабриолет. Вечер выдался прохладным, но не пасмурным. Бромвич заботливо укутал Пенелопу в плащ и взялся за вожжи – они не наняли кучера, чтобы никто не нарушил их уединения.

– Спасибо за платье, – сказала Пен, когда они свернули на дорожку, ведущую из Сомертон-Парка.

– Спасибо, что надела его, – ответил он низким и немного грубым голосом.

– Оно мне впору, – заметила она. – Как ты смог подобрать его для меня?

Свет от фонаря выхватил его сухую улыбку.

– Признаюсь, я украл твое старое платье. Отнес его портному из деревни и спросил, сможет ли он сделать с этим то, что я хочу. Ткань нашлась в соседнем магазине, и портной с супругой денно и нощно корпели над тем, во что ты сейчас облачена. Знаю, это не похоже на те платья, к которым ты привыкла…

– Нет! Габриэль, оно прекрасно! – Пенелопа говорила чистую правду. Да, это простое платье отличалось от остальных ее нарядов, однако она нашла его очень интересным и, что важнее, в какой-то степени почувствовала себя в нем прежней беззаботной Пен. Возможно, потому что его было не так уж сложно надеть в отличие от остальных ее платья.

Сухая ухмылка Габриэля преобразилась в искреннюю улыбку.

Всего через несколько минут они были у дома мистера и миссис Джеймс Белл – благодаря хорошо освещенным улицам этой части Шропшира отыскать верную дорогу не составило труда.

– Я много думал о сегодняшнем вечере, – начал Габриэль, поворачивая на колею, идущую вдоль коттеджей, – и пришел к такому выводу. Если цель поездки сюда заключается исключительно в проверке эффективности нашей совместной работы и подтверждении твоей теории ассоциаций, то мне следует отправится на вечеринку одному. Тогда и посмотрим, не наступит ли головокружение в этот раз.

Пенелопа, нахмурившись, посмотрела на спутника.

– Дело в том, – продолжал он, – что мне и прежде не становилось плохо на балах, если ты была рядом. Поэтому для уверенности мне нужно принять этот вызов в одиночку.

– Без своего талисмана, – нахмурилась она.

– Именно, – кивнул Габриэль, однако его голос звучал не слишком убедительно. – Мы войдем вместе, но после приветствия хозяев торжества ты отлучишься поправить прическу, чтобы я вошел в зал один. – Он улыбнулся. – Если минут через пятнадцать я не выбегу оттуда с криками, можем считать, что успех на нашей стороне.

– Хорошо, – согласилась Пенелопа, внутренне не одобряя его решения.

Кабриолет остановился возле богатого особняка. Пенелопу поразил размах происходящего: множество карет, из которых высаживались гости; экипажи, маневрирующие в поисках свободного места; только успевающие принимать поводья слуги – такого количества гостей она не ожидала здесь увидеть. Пен заметила недоуменные взгляды, оценивающие их выбор транспорта.

Габриэль слез первым и подал руку спутнице; под руку же они прошли к парадной двери дома, откуда доносились гул голосов, смех, музыка. Белл-Холл был не таким большим, как Сомертон-Парк, но по праву считался роскошным загородным поместьем. Пенелопа бывала здесь прежде и помнила, что бальный зал находится неподалеку от входа. На званых вечерах в Белл всегда собиралось много народу, и, как правило, гости плотно заполняли небольшой дом. Судя по тому, сколько людей толпится в фойе и в гостиной, шума этой ночью следует ожидать еще больше.

Пенелопа почувствовала, как Габриэль сжал руки в кулаки, но никак иначе своих чувств не показал. Она сдержала порыв подбодрить спутника, предоставив ему справиться со всем самому.

Слуга принял их верхнюю одежду, и они отправились в гостиную, где хозяева встречали приглашенных. Сразу за гостиной располагался бальный зал.

– Леди Мантон, – тепло сказала миссис Белл. – Как замечательно, что вы прибыли в гости к кузине как раз тогда, когда мы проводим наш скромный праздник.

– Да, большая удача для меня. – Пенелопа ответила улыбкой. – Леди Стратфорд очень сожалеет, что не смогла прийти, поскольку она совсем скоро станет матерью во второй раз и практически никуда не выходит.

Миссис Белл, женщина постарше, рассмеялась.

– О да. Я хорошо помню те дни, у меня самой пять детей – и все дочери, – сказала она, окинув взглядом Габриэля.

– Могу я представить вам лорда Бромвича? Габриэль, это мистер и миссис Белл.

Вряд ли была необходимость представлять неженатого маркиза. Новость о том, что Бромвич приехал в Шропшир, быстро облетела окрестности, и мать каждой незамужней дочери в радиусе двадцати миль знала, что маркиз ожидается на этом празднике. Вероятно даже, именно поэтому на балу в этот раз так много народу – ни на одном из балов Лондона Пенелопа такого не видела.

Она обеспокоенно взглянула на Габриэля. Возможно, оставлять здесь его одного – не такая уж хорошая идея.

Однако после приветствия Бромвич обменялся несколькими фразами с мистером Беллом и извинился, последовав прямо в бальный зал. Мистер Белл также удалился, и миссис Белл, оставшись с Пенелопой, засыпала гостью вопросами о ее спутнике. Многие дамы, уловив тему беседы, постепенно сгрудились вокруг них с целью удовлетворить свое любопытство и узнать о завидном женихе побольше.

Пенелопе же поддерживать этот разговор было нелегко. «Да, это маркиз Бромвич». «Нет, я не знаю, ищет ли он себе жену, и понятия не имею, какого типа женщин он предпочитает». «Да, он очень богат, владеет тремя поместьями, а также у него есть великолепный дом в Гросвенор-сквере». «Нет, я не знаю, есть ли у него любовницы или внебрачные дети». Отвечая на бесконечные вопросы, Пен не сводила глаз с двери, ведущей в бальный зал. Она слышала, как Габриэля объявили несколько минут назад – и ничего больше. Время для нее текло мучительно медленно, а внутри все переворачивалось. Как он там? Изо всех сил борется с приступом головокружения, или же ему удалось разорвать связь между балом и полем битвы? Пен сжимала зубы все сильнее с каждым ударом стоявших поблизости часов. Как ужасно ожидание!

Едва выдержав семь минут, Пенелопа поняла, что больше не может ждать. Извинившись перед собеседницами, она быстро направилась в бальный зал. Ей пришлось проталкиваться сквозь толпу, внимавшую звукам задорной кадрили. Наконец Пен пробилась в зал и начала высматривать во множестве лиц Габриэля.

Отыскала она его почти сразу, и от увиденного у нее перехватило дыхание. Габриэль был не просто в бальном зале, он танцевал! И даже более того, он улыбался – широко, от уха до уха. Пенелопа поднесла руку к груди: сердце кольнуло. Габриэль улыбался, как человек, наконец избавившейся от тяжкой ноши. Глаза Пен наполнились слезами. Как восхитительно было сыграть хотя бы малую роль в его жизни, помочь ему стать хоть чуть-чуть счастливее.

Их глаза встретились, словно он почувствовал ее присутствие, и Пенелопа заметила во взгляде Габриэля некое сильное чувство. Но затем она перевела взор на его партнершу – старшую мисс Белл.

Пенелопа не ожидала от себя такой реакции: по какой-то причине радостное оживление Габриэля больно укололо ее, настолько, что ей сию же минуту захотелось затеряться в толпе. Он найдет ее, если потребуется. Она облюбовала неплохое местечко возле огромного комнатного растения и встала, опираясь о стену – здесь вряд ли кто-то ее заметит, зато отсюда хорошо видно Габриэля.

Ему явно стало лучше. Прогресс налицо, даже если впереди все еще полно трудностей. Облегченно вздохнув, Пенелопа почувствовала, как подступают слезы, и, надеясь сдержаться, до дрожи сжала кулаки. Она поступила правильно, забрав Габриэля из Викеринг-плейс. Только сейчас она осознала, какую ужасную ошибку совершила бы, оставив его там. Непростительную ошибку. Как тогда, с Майклом.

Она вновь посмотрела на Габриэля. Он смеялся какой-то шутке партнерши. Пен вздрогнула, вспомнив, как он повел бы себя в подобном месте всего несколькими неделями ранее – происходящее потрясло бы его до спазмов в горле. А что сейчас? Сейчас Пен – не Габриэль – стоит в дальнем углу зала и дрожит, будто лепесток на ветру.

Кадриль заканчивалась. Пен наблюдала, как Габриэль провожает мисс Белл к группе юных леди. Они весело щебечут и смеются, а Пенелопе уже никогда не быть такой беззаботной – если она таковой и являлась когда-нибудь.

Внезапно в сердце Пенелопы поднялся гнев, к которому вскоре присоединились смущение и чувство вины. На кого она так злилась? На Майкла? На мисс Белл и ее подруг? Нет, Пен злилась только на себя – за то, во что превратилась ее жизнь. Прежде она и помыслить не могла, что когда-то сможет чувствовать себя на балу столь скованно. Когда она стала такой? Пенелопа не находила ответа на этот вопрос. Она избегала праздников после смерти Майкла, и теперь ей уже совсем не хотелось возвращаться к прежнему образу жизни. Но Пен никогда не обращала внимания на эти перемены в себе, как не замечала и привязанности к черному. Она просто жила.

– Все в порядке?

Вопрос Габриэля застал Пен врасплох. Она так углубилась в свои мысли, что не заметила, как он покинул щебечущую стайку и направился к ней через весь зал.

Нет. Все плохо. Но Пен не хотела говорить об этом, тем более здесь. Она хотела вернуться в Сомертон-Парк.

Пенелопа выдавила улыбку.

– Конечно. Более важно, как чувствуешь себя ты.

Обеспокоенность за Пенелопу не покидала лица Габриэля, но затмилась яркой триумфальной улыбкой.

– Никогда еще мне не было так хорошо. Правда. – Он медленно вздохнул, словно впервые в самом деле осознал, каково это – чувствовать себя хорошо. – Спасибо, Пен. Твой метод работает.

Пен улыбнулась, на этот раз искренне.

– Да, кажется, работает.

В зале раздались звуки вальса, и Габриэль протянул руку.

– Можно пригласить вас на вальс, миледи?

Пенелопа долго смотрела на его пальцы. Она очень любила вальс, но и его не танцевала с момента смерти Майкла. Эта частичка ее души оказалась безжизненной: Пен была не в силах воспротивиться своим чувствам и не могла согласиться на этот танец даже ради Габриэля. Вновь проснулся гнев – и сразу ушел, оставив после себя ощущение еще большей подавленности.

Пенелопа отрицательно покачала головой.

– Может, в другой раз?

Взгляд Габриэля вновь выдал его волнение, однако он медленно убрал руку.

– Разумеется.

– Вообще-то, – неуверенно начала она, проведя пальцами по лбу, – мне бы хотелось вернуться в Сомертон-Парк. Если не возражаешь.

Бромвич озадаченно нахмурился и сжал губы.

– Конечно. – Он галантно предложил ей свою руку. – Пойдем.

Габриэль провел Пенелопу сквозь толпу, каждая частичка его излучала напряжение. Но почему-то она знала: настроение маркиза имеет прямое отношение к ней. Пен с благодарностью приняла плащ и, когда они подошли к входной двери, едва ли не на лицо натянула широкий капюшон. Всего через пару минут они уже мчались назад к Джеффри и Лилиан.

В дороге Габриэль ни о чем не расспрашивал спутницу, хотя по его взглядам Пенелопа поняла: он сгорает от беспокойного любопытства. Но она лишь плотнее укуталась в плащ и отвернулась в сторону, наблюдая за ночным пейзажем. Ночь выдалась холодной и влажной, в лунном свете на листьях блестели капли воды. Все кругом было таким же хмурым и угнетенным, как чувства Пенелопы.

Когда они прибыли в Сомертон-Парк, Пен сама вышла из экипажа и поспешила к входной двери. Она не ждала, что их будут встречать, и едва ли не бегом направилась в свою комнату и заперлась на ключ. Впервые за последние две недели она собиралась лечь спать одна.

Габриэль стоял посреди гостиной, располагающейся между его комнатой и покоями Пенелопы. Он подошел к ее двери и протянул руку, чтобы постучать – как он уже делал трижды, – но опустил кулак. Какой в этом смысл? Она ведь велела ему уйти, но он не послушал. Он в любом случае войдет к ней в комнату.

Именно это Габриэль и сделал. Хорошо, что Пен не заперлась. Ему бы очень не хотелось объяснять Стратфорду, зачем понадобилось выбивать дверь.

Бромвич нашел Пенелопу не сразу – в комнате оказалось очень темно, лишь огонек камина давал легкое освещение. Сначала Габриэль посмотрел на кровать – но Пен там не было. Не нашлась она ни возле туалетного столика, ни у окна.

Наконец он заметил ее, сжавшуюся калачиком на стуле в дальнем углу. Пен обхватила колени руками, спрятав лицо; светлые локоны разметались по рукам и спине – она выглядела совсем как маленькое беззащитное дитя. Сердце Габриэля замерло.

Он быстро направился к ней и упал на колени перед ее стулом.

– Пен? Что происходит?

Когда Пенелопа подняла голову, Бромвич опешил. Плакать она уже перестала и слезы высохли, но оставили под глазами темные круги. Пен шумно втянула воздух.

– Я не могу больше вальсировать, – проговорила она, словно это могло все объяснить.

– Ничего страшного, – осторожно начал Габриэль.

– Я… я не выношу балов, и меня раздражает яркая одежда! – Пен кивнула в сторону сундука, где в беспорядке были сложены платья. Новые слезы заструились по ее лицу, и она, стыдясь их, крепко сжала губы и задрожала. – Как же я злюсь на себя!

– Ничего страшного, – мягко повторил Габриэль, стараясь успокоить возлюбленную.

Он не совсем понимал, что все это значит, но видел: ей необходима поддержка. На войне он часто встречал людей, терзаемых самыми разными чувствами – от отчаяния до гнева – и также знал, что они порой резко сменяют друг друга.

– Ты злишься, – сказал Габриэль. – На меня?

– Нет! – недоуменно посмотрев на него, воскликнула Пенелопа.

Бромвич облегченно вздохнул, хотя и знал, что не мог причинить ей боль.

– На себя?

Она нерешительно кивнула, в ее взгляде читалась неуверенность.

Итак, Пен злится на себя, но не только. Габриэль вновь взглянул на ее переполненный сундук. Она все еще не может носить цветное, а это значит, что ей придется остаться в черном – все-таки ее терзает чувство вины, она никак не может выйти из траура.

– Ты злишься на Майкла, – заключил Габриэль.

– Да! – в отчаянии выкрикнула она. – Что же я за человек после этого? Как я могу злиться на него? Ведь он был просто болен!

Габриэль накрыл ладонью ее сжатые руки, холодные как лед.

– Конечно, можешь, Пен. Черт возьми, да я и сам на него злюсь!

Пенелопа округлила глаза от удивления.

– Злишься?

– Да. Когда я узнал, что он покончил с собой… – Он замолчал, не в силах выразить свои чувства. Габриэль злился на Майкла за такой глупый, бездумный поступок, понимал всю бессмысленность этой трагедии, но также осознавал, что, не покончи кузен с собой, Пенелопа никогда не начала бы лечить солдат и уж тем более не стала бы помогать ему. Разумеется, она ни за что не оказалась бы в его постели, и – боже, спаси его! – Габриэль сомневался, что смог бы отказаться от этой женщины даже ради жизни брата. Какой же человек способен на такой поступок? – Пенелопа, я думаю, твоя злость на него справедлива. Да, он был болен, но его смерть сломала твою жизнь! Все, на что ты надеялась, чего желала, было растоптано.

– Нет, ты не понимаешь! – Ее губы задрожали. – Смерть Майкла – моя вина. Он сам так считал – он оставил прощальное письмо, в котором винит меня.

– Что? – Потрясенный Габриэль не смог сдержать крика, но очень быстро ошеломление сменило гнев. Вот негодяй! Как он посмел оставить такое Пенелопе?

– Конечно, он написал не дословно так. Майкл написал, что он… – из горла Пен вырвался первый всхлип, и этот звук словно что-то переломил в душе Габриэля, – …что ему было очень жаль за то… что он так разочаровал меня. – Она вздохнула, более не сдерживая рыданий. – И что он не догадывался о своем недуге до тех пор, пока не встретил меня.

– Господи, Пен! – Габриэль потянулся к ней, но она оттолкнула его и прижалась к спинке стула, будто опасаясь его объятий.

– Он был счастлив, – продолжала Пен, – пока не появилась я. Он все еще был бы жив, если бы я… если бы я постоянно не изводила его, не давила на него так сильно, точно сама была той идеальной женой, которую из меня воспитывали. Если бы я оставила его в покое, как он просил меня… все было бы по-другому. А я подвела его даже в этом!

– Все это… – ерунда, хотел он сказать. – Это не важно. Не имеет никакого значения, понимаешь? Ты же любила его! Желала ему добра. Что в этом плохого? Даже если ты добивалась этого скандалами. Майкл сам сделал свой выбор. И вся ответственность лежит на нем.

Пенелопа судорожно замотала головой, и Габриэль не смог больше этого терпеть. Он схватил ее и потянул в свои объятия, попытался поднять на ноги. Пен сопротивлялась, старалась вырваться, но он не уступал. Габриэль крепко прижал к груди ее голову, нежно поглаживал волосы и шептал на ухо что-то бессмысленное, пока она не расслабилась в его руках, тихонько подрагивая от робких всхлипываний.

Так они простояли долго. Габриэль всем сердцем желал забрать ее боль и одновременно представлял себе, как он поднимает из мертвых кузена, чтобы пристрелить собственноручно. И повторить эту казнь пять, десять, пятнадцать раз подряд.

– Пенелопа, ты должна понять… В конце концов, боже мой, ты же была ребенком! – бормотал он, уткнувшись в ее волосы. – Ты еще не знала, как обращаться с такими людьми, как Майкл. К тому же он не делал ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то помочь себе. Он просто ни о ком, кроме себя, не думал до самой смерти. Я молю Бога, чтобы это оказалось правдой: он был просто больным человеком, не думающим о боли, которую причинял близким. Я надеюсь, что он просто не знал, как ранит его самоубийство тех, кому он был дорог, – особенно тебя. Ведь только бессердечный человек мог сделать бы это осознанно.

Пенелопа вздрогнула – раз, второй… Габриэль просто продолжал обнимать ее, и вскоре успокоилась. Когда она вновь попыталась отстраниться, он отпустил ее. Пен отступила, но не взглянула на него. Она просто смотрела поверх его плеча, словно ее мысли витали где-то далеко. Ее глаза казались испуганными. Габриэль иной раз ловил такой взгляд, неожиданно глянув в зеркало.

– Ты… – осторожно начал он; теперь, казалось, он начинает понимать, что происходит с Пенелопой. – Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что и ты можешь страдать от… некоторой утомленности? Как я – боевым посттравматическим синдромом.

Ее угасший взор обратился к нему.

– Нет, конечно, я об этом не думала, – прошептала Пенелопа.

– Ты многое пережила, Пен. Уверен, именно поэтому ты так преуспела в исцелении больных солдат, даже при отсутствии соответствующего образования и необходимых знаний по психологии. Ты интуитивно понимаешь, отчего они страдают, что именно они чувствуют.

В этот момент Пенелопа смотрела на Габриэля так, как не смотрела никогда в жизни, и множество эмоций одновременно отразилось на ее лице. Через пару мгновений она, словно осознав все услышанное, задумчиво кивнула.

– Вероятно, ты прав. – Габриэлю показалось, что в ее голосе звучит удивление.

– Да! Ты преодолела многое, как и твои подопечные. – Он погладил Пен по щеке. – Как и я. И ты решаешь, как выходить из этого состояния. Только ты можешь совладать со своим прошлым – как это делаем мы. Поэтому, если хочешь снова носить цветное, ты сможешь. Если хочешь посещать балы, то должна заставлять себя. А если хочешь вальсировать…

Габриэль приобнял ее за талию, принимая позицию классического бального танца. Одинокая маленькая слеза скатилась по щеке Пенелопы; она неуверенно взглянула на партнера, но положила на его плечо руку, легкую и хрупкую, как бабочка.

– …мы будем вальсировать! – завершил он, начиная медленно кружиться.

Бромвич чуть слышно напевал, пытаясь попасть в ритм; это было трудно назвать мелодией – у него совершенно отсутствовал слух. И они вальсировали в темной комнате до тех пор, пока он совершенно не лишился сил.

Они обнимались во сне. А когда Габриэль проснулся, он начал поглаживать ее кожу, благодаря Небеса за то, что дали ему шанс сделать эту женщину своей. Пенелопе был необходим близкий, понимающий человек. Ее душа слишком нежна и прекрасна, чтобы страдать от того, в чем не виновата. Как же Габриэль был счастлив, что именно ему представилась возможность помочь ей, хотя бы такой мелочью отблагодарить ее за то, что она для него сделала.