Прочитайте онлайн Любовь неукротимая | Глава 13

Читать книгу Любовь неукротимая
4618+3357
  • Автор:
  • Перевёл: М. О. Новикова

Глава 13

– Я помню, что согласился следовать твоим советам, но как именно они помогут мне? – спросил Габриэль, окидывая Пенелопу скептическим взглядом.

День близился к вечеру, и они сидели вдвоем в продолговатой галерее Сомертон-Парка. Огромное помещение с высокими потолками было уставлено удобными скамьями с мягкой обивкой, банкетками; находилось там и фанерованное орехом фортепьяно, рядом с которым стоял мягкий стул. Противоположная стена представляла собой ряд высоких окон, между которыми располагались портреты и пейзажи в золоченых рамах.

Но Габриэля заинтересовал лишь один холст, стоявший прямо перед ним на мольберте.

Пенелопа улыбнулась ему, открывая крышку керамической емкости цилиндрической формы размером с большую тыкву.

– Когда я только начала проводить беседы с бывшими солдатами, то понятия не имела, как с ними обращаться. – Опустив руку внутрь, она достала мешочек объемом не более грецкого ореха. – Зачастую мы просто разговаривали о жизни, о самых разных вещах. А потом они узнали, что я своего рода художник, – Пен проткнула мешочек булавкой, – и попросили меня показать что-нибудь из моих работ.

Из крошечной дырочки просочилась красная краска, и Габриэль ощутил отчетливый запах льняного масла. Пенелопа выдавила несколько капель на деревянную палитру, а после зажала мелкое отверстие пробкой, прежде чем поместить мешочек обратно в емкость.

– После нескольких долгих и содержательных бесед об искусстве джентльмены пожелали взглянуть на мои работы. Поэтому я написала несколько картин специально для них. – Она вынула другой мешочек, на этот раз – с зеленой краской. – А после я убедила их попробовать нарисовать что-то свое и через несколько недель открыла для себя множество интересных вещей.

Пенелопа достала желтую краску.

– Понимаешь, я ведь к тому моменту уже знала, что мне самой становится значительно легче во время занятий живописью. Я словно излила свои эмоции на холст, когда попробовала впервые. К счастью, – она лучезарно улыбнулась ему, – мелодраматические работы своей юности я уже уничтожила.

К цветам на палитре прибавился и синий.

– Итак, некоторые бывшие солдаты взялись за кисти. И в их работах я со временем начала отмечать характерные символы. Многие воплощали в живописи свои эмоции. И когда эти чувства оказывались на холсте, солдаты отделяли свое внутреннее состояние от готовой картины и с легкостью обсуждали собственные переживания. – Пенелопа добавила фиолетового цвета. – А остальные во время работы просто освобождались от черных дум и весь оставшийся день чувствовали себя прекрасно.

Габриэль скрестил руки и задумчиво наклонил голову.

– И ты хочешь, чтобы… я изобразил свои чувства?

Она улыбнулась и добавила к палитре еще один цвет.

– Я верю, что уже один процесс создания произведения искусства способен помочь человеку настроиться на позитивный лад. И изучение собственных картин в ряде случаев способствует пониманию самого себя. И я считаю, что порой творческая работа может помочь нам разобраться в своих чувствах, даже если мы сами того не желаем. А когда мы видим свои эмоции со стороны и вполне объективно, то можем побороть их.

Последняя капля – на сей раз белая – и Пенелопа закрыла емкость.

Поместив палитру рядом с мольбертом, она взяла кисти.

– Лилиан просила записывать мои выводы, – говорила Пенелопа, распушая пальцами тонкие волоски соболиного меха. – Но даже если я это сделаю, представляю, каким смехом зальется все Лондонское королевское общество, едва прочитав заголовок. Праздная вдовушка пытается выглядеть выдающейся личностью.

Габриэль посмотрел на Пенелопу, занятую кистями и красками, и пылко рассказывающую об открытых ею способах лечить людей от страданий – таких людей, как он. Неужели она не понимает, что она и есть выдающаяся личность? И более того – Пен умела искренне сочувствовать, была по-настоящему доброй. Холодный рассудок ученого оказался бы бесполезен хотя бы без толики тех качеств, которых Пенелопе хватало с избытком.

Однако выразить все это сейчас было непосильно для Габриэля, поэтому он выдавил сухую фразу:

– Ты все-таки хочешь, чтобы я изобразил свои чувства.

Пенелопа сжала губы, но уголки все же приподнялись в улыбке, несмотря на ее попытки выглядеть серьезной.

– Уверена, это поможет тебе.

Габриэль фыркнул, опустив руки, и подошел ближе к мольберту.

– Сомневаюсь, что родился великим художником.

Пенелопа накинула халат поверх платья.

– В каждом живет художник.

– Только не во мне, – упирался Бромвич. – У меня крайне скудное воображение, уверяю тебя.

Она приподняла бровь, завязывая пояс.

– Не сомневаюсь, мы найдем для тебя что-нибудь вдохновляющее.

Габриэль перевел дыхание. Пенелопа теперь не смотрела на него, всецело увлекшись подготовкой кистей. Он знал, что она говорила без намеков, но, наблюдая ее грациозные движения, подумал: «Ты, Пен. Ты можешь вдохновить меня на все что угодно». И Габриэль готов даже рисовать, если она того пожелает. Ради нее он готов петь. Да, для нее он готов возвести дворец, один он, своими собственными руками! Он бы сам отесал каждый камешек. Ложкой.

– В любом случае я буду писать сегодня, – сказала Пенелопа, отвлекая Бромвича от его мыслей. – А музой моей станешь ты.

– Что?

– Я много думала о твоих многочисленных симптомах. Хоть они и являются частью сложного целого, но я намерена атаковать их поодиночке. И начну с головокружения, которое ты испытываешь на балах.

– Вот как. – Габриэль схватился за кисть с длинной ручкой. Но шутить было проще, чем совладать с узлом страха, растущим у него в солнечном сплетении.

Пенелопа рассмеялась и отобрала у Габриэля его «оружие».

– Помнишь, я рассказывала об ассоциациях, которые отсылают наш разум к тому или иному пережитому опыту?

Бромвич кивнул.

– Полагаю, каждый раз, когда ты входишь в бальный зал, твой разум связывает нечто совершенно безобидное с чем-то ужасным, ассоциирующимся с опасностью, и заставляет твое тело реагировать соответствующе, хотя ты прекрасно понимаешь, что ничего страшного не происходит.

Габриэль нахмурился. Чем отчаяннее он хотел, чтобы стратегии Пенелопы сработали, тем больше запутывался: ее объяснения с каждым разом становились все более непонятными.

– Как такое возможно?

– Мне кажется, что нечто, с чем ты столкнулся на балу, напомнило тебе об опасности: это может быть цвет или форма чего-либо, запах или звук… И с тех пор на каждом балу ты невольно вспоминаешь об этом, что и вызывает головокружение.

– Интересная теория.

«И пугающая», – мысленно закончил он. Если его разум и организм реагировал так на балы помимо его сознания, то как с этим бороться?

– Допустим, ты права. И как же нам отучить мой разум посылать мне эти сигналы?

– Прежде всего нужно выяснить, что именно твой рассудок ошибочно связывает с опасностью. Как только ты поймешь, в чем заключается эта ошибка, ассоциация разорвется. И сейчас я хочу, чтобы ты закрыл глаза.

Габриэль изумленно приподнял бровь.

– Просто верь мне, – подбодрила его Пенелопа.

– Ну раз ты так просишь. – Он опустил веки, чувствуя себя полным глупцом. – Думаю, большего вреда, чем ожоги, это не принесет.

– Очень смешно, – возмутилась она, но Габриэль почувствовал улыбку в ее тоне. – А теперь я хочу, чтобы разумом ты перенесся на свой первый бал на Пиренейском полуострове и в подробностях описал мне все, что ты видишь и чувствуешь. Я буду изображать все, что ты скажешь. Когда мы закончим, ты встанешь напротив полотна и назовешь первое, что привлечет твое внимание. Надеюсь, это поможет нам выяснить, что именно на балах так пугает тебя.

Габриэль приоткрыл один глаз и с сомнением взглянул на Пенелопу. Она же подняла кисть. Он вдохнул и снова зажмурился.

– Итак, ты говорил, что головокружение наступает по мере приближения к залу. Может это быть простым совпадением? Или, вероятно, сама обстановка напоминает тебе о чем-то?

Бромвич постарался вспомнить. Сырой воздух; с реки дул промозглый ветер, несмотря на теплые июньские деньки. Он прошел на территорию усадьбы через старинную каменную арку, предвкушая долгожданный пир после выигранной битвы.

– Вижу, ты вспоминаешь. Но ты должен озвучивать свои мысли, чтобы я могла изобразить все на полотне, – напомнила Пенелопа.

– Была ночь, – сказал Габриэль, – но помещение хорошо освещало пламя многочисленных свечей и факелов – из-за этого огня все светилось золотом.

– Говоришь ты как художник, – подбодрила Пен. Он услышал, как она делает первые мазки на холсте, и это вдохновило его.

– Большая прямоугольная комната, стены которой сооружены из серых каменных блоков. Помещение очень походило на монастырь; повсюду – каменные арки.

Но той ночью в первую очередь Габриэль заметил шум. Какофония голосов, радостных голосов, но они приводили его в замешательство, особенно если кто-то вскрикивал совсем близко.

– Толпа… Очень много людей. Не только в бальном зале – во всем помещении и даже на лужайке перед зданием. Я направился в сторону танцующих, взглядом высматривая партнершу. Но как только я подошел…

Сердце Габриэля быстро заколотилось, на лбу появились капельки пота, хотя он знал, что здесь, в Шропшире, находится в безопасности. Он почувствовал новый приступ головокружения и открыл глаза.

– Я не могу, Пен.

– Не смотри! – воскликнула она, рукой прикрывая ему глаза. От ее рук пахло маслами льна и грецкого ореха. – Ты можешь, – уверяла Пен. – Просто возьми меня с собой. Представь, что я рядом.

Бромвич представил Пенелопу. Однако она выглядела иначе, чем сейчас: не в черном платье, покрытом перепачканным красками халатом – в его воображении на ней красовалась та же одежда, что и на свадебном балу.

Габриэль кивнул, и Пен убрала ладонь с его лица.

– Все танцевали, – неуверенно продолжил он. – Играла веселая музыка. Танцующие кружились, подпрыгивали… – Бромвич выдавил смешок.

– Опиши мне этих людей. – Голос Пенелопы прозвучал так, словно она держала одну из кистей во рту. – Женщин было столько же, сколько и мужчин? Каких цветов на них была одежда?

Габриэль мысленно проследовал в зал, держа за руку Пен. Картинки в его голове не переставали кружиться, но теперь с ним была Пенелопа, и царящий вокруг хаос больше его не смущал. И действительно, сердце его стало биться медленнее и дыхание выровнялось.

– Мужчины вдвое числом превосходили женщин. Множество офицеров были в военной форме. Я также вижу пехотинцев, одетых в красные мундиры и серые штаны. Стрелков в зеленом и португальских офицеров в голубом. Некоторые носили черные кивера. Дамы же были в платьях самых разнообразных цветов – белых, лазурных, желтых…

– Хорошо, – сказала Пенелопа, но из-за зажатой в зубах кисти слово прозвучало странно и смешно. – Ощущаешь ли ты какие-нибудь запахи?

– Ты и их собралась написать? – нахмурившись, спросил Габриэль.

– Этого я не могу. Просто сделай мне одолжение.

– Запах табачного дыма, – ненадолго задумавшись, ответил он. Здание хоть и имело сложную структуру, но все же в нем было достаточно свободного места и полно свежего воздуха. Однако народу внутри собралось слишком много. Иные офицеры курили снаружи, некоторые – по окраинам помещения, но все же запах дыма чувствовался во всем зале. – Но запах был очень слабым.

– Хм-м. – Пенелопа задумалась, и звук кисти, выводящей что-то на полотне, значительно ускорился и участился, словно она бегло набрасывала короткие линии в самых разных частях холста.

– Это все, что я помню, – сказал Габриэль, некоторое время послушав, как Пен рисует. – Можно посмотреть? – спросил он, чувствуя себя полным дураком, оттого что просто стоит с закрытыми глазами.

– Еще чуть-чуть.

Наконец Бромвич услышал щелкающий звук, говорящий о том, что Пенелопа положила кисти и палитру на стол. Ее маленькие руки обхватили его плечи, и она отвела его туда, где он, по ее мнению, должен сейчас стоять. Пен отпустила Габриэля, и он услышал ее удаляющиеся шаги.

– Теперь, когда ты откроешь глаза, я хочу, чтобы ты озвучил первое, что придет тебе в голову.

Габриэль кивнул.

– Отлично. Смотри.

Он открыл глаза. Еще задолго до того, как его глаза успели сфокусироваться, Бромвич втянул воздух и процедил сквозь зубы:

– Это поле боя.

Конечно, никакой битвы на холсте изображено не было.

– Цвета… – прошептал Габриэль, сделав глоток, словно стараясь смочить водой пересохшее горло.

Но на полотне было нечто большее. Он с удивлением созерцал изображенную на холсте картину. Пенелопа в совершенстве воспроизвела цвета, сочетание которых Габриэль видел на балу – и оно напомнило ему то страшное вечернее небо, которое он наблюдал во время одной из битв в Испании. Запах табачного дыма, пропитавший бальный зал, походил на запах поля битвы – запах пушек после стрельбы и обгорелых, израненных тел, перемешавшихся друг с другом перед взглядом майора Деверо – именно эту картину вызывали у него в памяти цвета торжественного бала.

– Ты, наверное, и не подозревала, что поле боя может быть красивым, – сказал Габриэль, не отводя взора от холста, на котором он уже не видел бала – лишь застывшую битву. – Однако выглядит оно именно так. Множество армий, несчетное количество полков – и каждый следует под собственный барабанный бой, и все это… кружится…

– Думаю, – осторожно начала Пенелопа, подойдя к нему ближе, – это зрелище не может покинуть твой разум, поэтому каждый раз на балу ты вспоминаешь о том дне. О дне, когда произошла битва, в которой ты выжил. Вот почему твое тело так болезненно реагирует на праздничную суету: оно ощущает опасность, хотя сам ты и осознаешь, что бояться нечего.

Габриэль вспомнил весь кошмар, который обрушился на него на том балу: ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума. Таковой была первая ступень лестницы, приведшей его в Викеринг-плейс. Или он ошибается?

– Так разве это не было проявлением безумия?

Пенелопа взяла его за руку.

– Нет, – твердо сказала она. – Раз твой разум ассоциирует балы с битвами, то отрицательная реакция твоего тела на подобного рода празднества совершенно естественна. Вот и все. Никакого безумия.

Габриэль крепче сжал ее руку. Он был потрясен и, не зная, что ответить, некоторое время молча созерцал изображение на холсте.

– Неужели все действительно так просто? – наконец спросил он.

– Вполне вероятно, – ответила Пенелопа. – И теперь, когда ты знаешь об этой ассоциации, у тебя появилась возможность разорвать ее. Когда ты в следующий раз попадешь на бал и испытаешь прежнее чувство тревоги, просто напомни себе о нашем сегодняшнем разговоре – и тогда ты сможешь успокоиться, убедившись, что твой страх абсолютно необоснован.

Да, Габриэль вспомнит этот разговор, но он непременно подумает и о женщине, в обществе которой надеется пребывать на следующем балу: чтобы она была рядом с ним так же, как и сейчас. Бромвич оторвал взор от полотна и посмотрел на Пенелопу. Дорогая, милая Пен. Как же приятно держать ее за руку. Габриэль не может избавиться от уверенности, что никогда не отпустит эту женщину: она исцелит его, как Лилиан излечила Стратфорда в свое время.

Что плохого в надежде на это? Надежде на то, что Пенелопа захочет остаться с ним? Она, конечно, и сейчас рядом, но лишь потому, что верит в его исцеление – верит больше, чем сам Габриэль. Но даже если и его мечты о Пен ужасны и греховны, он все равно не в состоянии подавить свое желание. Оно сжигает его изнутри.

Вероятно, эти мысли отразились на лице Габриэля, так как Пенелопа смущенно раскраснелась и деликатно вынула руку из его руки.

– Разумеется, это всего лишь первый шаг на пути к твоему исцелению, – сказала она, принявшись возиться с кистями. – Разум человека устроен очень сложно. Может оказаться, что мы нашли далеко не единственную ассоциацию. Например, мне довелось иметь дело с джентльменом, который испытывал жутчайший приступ паники, стоило ему услышать запах пороха или резкий шум. Естественно, мы решили, что все это напоминает ему о поле боя. И стоит ли говорить, что на охоту он больше не ходит.

– И я не хожу, – буркнул Габриэль.

– Да. Но ассоциация может возникнуть и от чего-то совершенно невинного, о чем сразу и не догадаешься – например, от вкуса какого-либо блюда. Я знала человека, которого пробивала дрожь от простой баранины. Мы не сразу поняли, что вкус баранины напоминает ему битву при Фуэнтес-де-Оньоро. Тогда он потерял ногу. Так представь, о чем напоминал ему обыкновенный вкус мяса.

– И он перестал есть баранину? – осведомился Бромвич.

Пенелопа посмотрела на него, не отвлекаясь от чистки кистей.

– Вообще-то нет. – Она улыбнулась. – Видишь ли, ему нравится баранина. И он не смог отказаться от нее. Как только он осознал причину своего недуга, он начал бороться с ним. Конечно, это заняло некоторое время, но зато теперь он может есть любимое блюдо безо всяких проблем.

– Поразительно, – сказал Габриэль совершенно искренне. Подумать только: если он сможет побороть внезапные воспоминания о войне, он изменит к лучшему всю свою жизнь.

Бромвич внимательно посмотрел на прелестное лицо Пенелопы.

– Ты просто чудо, Пен. Как ты вообще додумалась до всего этого?

Она, поморщившись, помотала головой и положила кисти на стол.

– Никакое я не чудо. И не обладаю выдающимся умом. Просто теория ассоциаций заинтересовала меня сразу же, как только я о ней услышала. И, откровенно говоря, я не понимаю и половины из того, что прочла, а с половиной того, что понимаю, я в корне не согласна. – Она вздохнула, застыв на мгновение, словно подбирая слова. – Мне кажется, я уверовала в эту теорию именно благодаря моей наивности. Единственное, где я действительно включала разум и логику, – это сравнение и сопоставление постигнутых мной теорий.

Габриэль вздохнул.

– Ты вовсе не наивна. С первого дня нашего знакомства я понял: ты очень проницательна. А способность благодаря своей интуиции достигать таких результатов… Это потрясающе, Пен.

– Ну… – Нахмурившись, Пенелопа глубоко вздохнула и принялась вышагивать по комнате. – Пока мы узнали лишь то, что кроется за твоими приступами головокружения на балах. У нас впереди еще много работы.

Бромвич не стал возвращаться к прежней теме.

– Как я уже говорила, – продолжила Пен, – мы будем искать скрытые ассоциации, которые могут являться причиной других симптомов. Я также хочу выяснить, откуда у тебя боязнь замкнутого пространства. – Она остановилась и посмотрела на Габриэля. – Держу пари, к этому имеют отношение события, которые произошли в промежуток времени, выпавший из твоей памяти, – я говорю о той неделе после битвы при Ватерлоо. Может быть, если мы воскресим те воспоминания, ты перестанешь бояться маленьких темных помещений.

– Это было бы замечательно, – согласился Габриэль. – Просто прекрасно. Однако… – Он сжал руку в кулак так сильно, словно в этот момент ощущал очередной приступ безумия, готовый вот-вот вырваться наружу. – Мне кажется, мы забыли о другой, более важной проблеме.

– Твои приступы.

Бромвич кивнул.

– Я надеюсь, – Пенелопа снова начала шагать, – что они с помешательством вообще ничего общего не имеют, а причиной их является совокупность множества болезненных ассоциаций. Если мы перебьем всех мелких демонов, то найти главное чудовище станет значительно проще.

«Дай-то бог». Надежда и страх переплелись в сознании Габриэля.

– Ты прежде наблюдала подобное?

Пен не вздрогнула, но Габриэль почувствовал ее смущение.

– Как я и говорила, мне не приходилось никогда прежде сталкиваться с подобными приступами.

В ее голосе отчетливо слышалось сожаление. В какой-то момент Бромвич почувствовал, что страх берет верх над надеждой, но, черт бы его побрал, он не позволит себе унывать! Всего лишь несколько дней общения с Пенелопой помогли ему больше, чем месяцы пребывания в Викеринг-плейс; более того, уже несколько лет он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Если бы от лечения Пен не было никакого толку, это уже как-нибудь проявилось бы. Габриэль вновь потерял бы над собой контроль.

Пенелопа продолжила чистить кисти, а Бромвич встал напротив полотна, всматриваясь в изображение бала. Да, Пен прекрасно передала всю суть, решил он. Яркие чистые краски в виде россыпи точек и цветовые сполохи производили ни с чем не сравнимое впечатление. Стиль Пенелопы не оставлял сомнений: у нее определенно есть талант.

Габриэль знал, что его кузен и Пен познакомились в парке. Оба писали пейзажи, и Майкл, завершив работу, подошел посмотреть на ее холст. Она работала над изображением лондонского дома своей семьи.

Но эта картина написана для него, Габриэля.

– Могу я взять это себе? – спросил он.

Пенелопа окинула его недоуменным взором.

– Как напоминание. О том, что страх ненастоящий, – объяснил Габриэль, употребляя ее же слова.

– Конечно, – улыбнулась она. – Вообще это замечательная идея. Кстати, один из соседей устраивает бал через пару недель. Давай сходим туда вместе? Это прекрасная возможность выяснить, сработал ли наш сегодняшний эксперимент.

Габриэль ощутил приступ тревоги от одной только мысли об этом, однако, понимая, что Пенелопа будет в зале рядом с ним, успокоился.

– Возможно, если ты каждый день будешь видеть эту картину, тебе станет легче. – Пен встала напротив холста. – Видишь, ты в самом центре, вот здесь, – указала она. – Когда смотришь на полотно, старайся концентрироваться на себе, на твоем изображении. Даже если ты почувствуешь прилив страха, не отводи взора от картины и напомни себе, что это не поле боя, что ты в безопасности. Попробуй, если так можно выразиться, приучить свой разум к реальности.

Бромвич последовал совету Пенелопы и действительно обнаружил в самом центре мужчину. Позади него была изображена светловолосая женщина. Оба персонажа, кажется, держались за руки.

– Это ты? – спросил он, указывая на женщину.

Пенелопа внимательно всмотрелась в картину и зарделась от смущения.

– А, это… – Она засмеялась. – Да. Кажется, да.

Неужели Пен нарисовала себя ненамеренно?

– Ну… – Она облизнула губу. – Тебе ведь вроде помогли мысли о том, что я рядом с тобой. И… эм… кажется, поэтому я нарисовала и себя.

Габриэль с интересом слушал ее сбивчивые объяснения. Ведь что она говорила? Что порой художник может изобразить эмоции или символы, о которых никогда не упомянул бы вслух? Он вновь посмотрел на женщину, держащую его за руку, и ощутил, как по его телу пробежала волна тепла. И потом Бромвич заметил кое-что еще.

– Здесь ты в черном, – проговорил он.

– Что? – смущенно переспросила Пенелопа.

Габриэль дотронулся до невысохшей краски: на пальцах осталось черное пятнышко.

– Ты осознаешь, что не виновата в смерти Майкла, так ведь? – спокойно спросил он, копируя ее тон, каким она задавала ему вопрос в отношении погибших при Ватерлоо солдат.

Пенелопа вздохнула. Ее ясные глаза заблестели от слез.

– Ты не могла его контролировать.

Она отрицательно помотала головой.

– Я знаю, куда ты ведешь, но это не одно и то же, – прошептала Пенелопа. – Если бы я сразу поехала за ним в Лидс, он все еще был бы жив!

– Если б я выполнил эту миссию в одиночку, все те люди остались бы живы, – отозвался Габриэль. – И я мог отправиться один, ты это знаешь. Я достиг расположения Блюхера и передал сообщение. И мог бы сделать это без их участия не менее успешно, но все равно взял подкрепление.

Она сжала губы.

– Я просто хочу сказать, Пен: мы не в силах знать заранее, что произойдет. Мы делаем то, что, по нашему мнению, верно. И ты не убивала Майкла, как и я не убивал тех солдат. Многие люди ошибаются так же, но это не делает их убийцами.

Слеза пробежала по щеке Пен. Габриэль потянулся было смахнуть ее, вовремя вспомнив об испачканном пальце. Он вытер краску о штаны, но, к его сожалению, Пенелопа сама успела смахнуть слезу тыльной стороной ладони. Он тяжело вздохнул: как же ему хотелось найти предлог прикоснуться к ней…

– Ты сама говорила, Пен, что мы можем контролировать наше восприятие событий.

Она опустила голову, устремив взгляд в пол. Габриэль подошел ближе и поднял за подбородок ее лицо, с ужасом ощутив ее дрожь.

– К тому же только взгляни, сколько хорошего ты совершила, Пен. Посмотри на людей, которым ты помогла. Ты вернула к жизни меня, Пен.

Пенелопа закрыла глаза.

– Но это, – Габриэль указал на ее наряд, – ты, в черном… Это просто отвратительно.

Она открыла глаза и одарила его взволнованным взором.

– Такой внешний вид тебе совершенно не подходит. Это неестественно. Ты должна оставить траур в прошлом. Хочешь знать, о чем я подумал, впервые увидев тебя?

Медленно, словно против воли, Пенелопа кивнула.

– Я сравнил тебя с лучом летнего солнца. Для меня было счастьем лишь смотреть на тебя. Ты притягивала всех окружающих. И сейчас притягиваешь, но теперь вокруг тебя словно сгустился мрак. Это неправильно. Раскаяние, или… наказание, словом, туча, заслонившая твой внутренний свет, должна рассеяться.

Бромвич отпустил лицо Пен и отошел к столу, где лежала палитра. Он взял чистую кисть и окунул ее в краску. Затем подошел к холсту и занес кисть над изображением женщины в черном. Пришлось сделать несколько мазков, чтобы добиться желаемого эффекта, и когда Габриэль отступил, чтобы Пенелопа могла видеть полотно, мрачное прежде платье приобрело насыщенный желтый цвет.

– Вот как выглядит настоящая Пен, – мягко сказал он. – И, думаю, тебе давно пора стать прежней.

Она ничего не ответила. Она просто стояла и молча смотрела на тот маленький символ, на который Габриэль указал ей. Пенелопа будто ушла в себя: сжалась и закрыла лицо руками. Послышались тихие всхлипы, и Габриэль ощутил давящую боль в груди, холодная дрожь пробежала по всему телу. Он бросил кисти и подбежал к ней.

– Пен, не плачь, прошу тебя! Прошу, Пен, посмотри на меня! – молил он, стараясь отстранить ладони от ее лица.

Боль, исходящая из глубины ее глаз, нанесла ему большую рану, нежели копье, которым поразил его француз при Ватерлоо. Господи, ведь он не хотел обидеть ее! Он просто пытался помочь ей теми же методами, которыми помогала ему она.

– О, Пен… – проронил Габриэль, поглаживая ее лицо, мокрое от слез. Созерцание ее страданий разрывало его душу на части, хоть он и понимал: ей следовало знать правду.

И он нашел другой способ помочь ей – к этому же способу прибегла она недавно в карете, когда хотела привести в чувства.

Он поцеловал ее.