Прочитайте онлайн Лунный плантатор | Глава двадцать третья Из которой становится ясно, что шакал шакалу не волк, а друг и, можно сказать, соратник. И в которой читатель узнает о том, как на кончике пера может уместится миллион людей

Читать книгу Лунный плантатор
3116+1052
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава двадцать третья

Из которой становится ясно, что шакал шакалу не волк, а друг и, можно сказать, соратник. И в которой читатель узнает о том, как на кончике пера может уместится миллион людей

С Петром Алексеевичем Семибабой Родион познакомился случайно. В баре на третьем этаже Петербургского Дома журналистов. Настолько случайно, насколько случайность соответствует истине: «На ловца и зверь бежит».

… — Понимаете, молодой человек, — Семибаба вальяжно развалился на стуле и манерно щелкнув тонкой пластинкой платиновой зажигалки так же манерно прикурил длинную ароматную сигарку. — Журналистика, такая штука, — Семибаба помедлил выпуская дым. — Что заниматься ею могут либо умы чрезвычайно изощренные, либо совершеннейшие бездари. Вам понятно? — Петр Алексеевич пристально посмотрел на Родиона, так словно только, что открыл ему какую-то важную истину до которой Родион без него ни за, что бы сам не додумался.

Глаза у Семибабы были влажные и маслянистые. Странное сочетание глубочайшей мировой скорби по невинно убиенным и утонченной старческой похоти патологического импотента. Человеку попавшему под перекрестный огонь этого взгляда начинало казаться, что он совершил нечто постыдное и такое смывается только кровью.

Родик легко выдержал этот взгляд, но на вопрос Семибабы предпочел не отвечать давая понять, что вопрос этот, само собой, риторический.

Два кусочка сахара полетели в керамическую чашку с кофе. Родик невозмутимо принялся размешивать сахар ложечкой, предоставляя Семибабе возможность выдержать театральную паузу.

— А вы мне нравитесь, молодой человек, — сказал Семибаба и уголки его аристократического рта чуть вздернулись в усмешке.

— Вы мне тоже, — в тон ему ответил Родион и положив ложечку на блюдце сделал несколько глотков из чашки.

— Умница, — похвалил Петр Алексеевич и затянулся сигаркой. — Не теряете нить.

— Не сочтите за бестактность, — Родион продолжил разговор. — Вы относите себя к умам изощренным?

— Молодой человек, — Семибаба стряхнул с сигарки столбик бархатного пепла. — Я тридцать лет в журналистике. В разное время мои опусы награждались всевозможными государственными премиями. Я обласкан власть предержащими. Мое перо по праву можно считать золотым. Да, что золотым! Платиновым! — Петр Алексеевич многозначительно постучал пальцем по лежащей на столе зажигалке. — Но увы — я совершеннейшая бездарность. Так, что вы прощены. Хотя за комплимент — спасибо, — усмехнулся Семибаба, и элегантно повернувшись в пол оборота к буфетчице за стойкой громко произнес. — Аннушка, солнышко! Еще пол ста коньячку, будь добра!

— Хорошо, Петр Алексеевич, — ответил буфетчица и, оторвавшись от экрана телевизора заколдовала над бутылками в баре.

— Но знаете, что? — Семибаба наклонился к Родиону. — Если бы тридцать лет назад, мне, студенту журфака кто-нибудь осмелился бы сказать, что я бездарность — я порвал бы его на месте одними зубами, как лисица-полевка разрывает тушку хомячка.

— Я так понимаю, — сказал Родион. — Ваша снисходительность к самому себе — снисходительность мэтра увенчанного лаврами?

— Понятливый молодой человек? — улыбнулся Семибаба и, понизив голос добавил. — Просто копаясь в говне со временем сам начинаешь ощущать себя говном, — презренное эстетами слово «говно» Семибаба проговаривал со смаком воинствующего интеллигента. — Журналистика, молодой человек, обслуживает человечестве в его, так сказать, экскремнтальной части, — Петр Алексеевич сделал ударение на «метальной». — Репортеры — это ассенизаторы человечества увешанные перьевыми ручками, блокнотами, диктофонами, фотоаппаратами, видеокамерами — орудиями, так сказать, труда — совковыми лопатам, стальными ершами, вантусами, дезодорантами и туалетной бумагой разного колера. Вам понятно?

— Ирония — да, — улыбнулся Родик.

— К дьяволу иронию! — масло во взгляде Семибабы вспыхнуло. — Чему нас учили в институтах? За фактом видеть явление. Делать из говна конфетку! «Открытие единственного общественного туалета на Садовой улице ничто иное как очевидный прогресс в сфере культурного обслуживания населения!»

Чему научила меня моя репортерская практика? Чистить сортиры в головах, подтирать задницы сильным мира сего и считать гонорар столбиком. Вам понятно!?

Аннушка принесла коньяк и блюдце с лимонными дольками. Семибаба сходу опрокинул в себя стопку янтарной жидкости и закусил лимончиком.

— Повтори, пожалуй, Аннушка, — кивнул Петра Алексеевич тщательно пережевывая лимонную корку.

Аннушка пожала плечами и ретировалась за стойку.

Родик про себя отметил, что лимонные дольки тоже похожи на лунный полумесяц.

— Знаете, за что меня двадцать лет тому турнули из «Комсомольской Правды»? — Семибаба благодушно улыбнулся.

Влажная волна в глазах Петра Алексеевича затушила масляный пожар. А может быть это просто коньяк так умиротворяюще на него подействовал.

— За, что? — из вежливости спросил Родик.

— По заданию редакции меня отправили в Сибирь на строительство «Байкало-амурской магистрали». Освещать, так сказать, стройку века… Аванс выдали довольно приличный… Командировочные, опять же… Я, недолго думая, закатился с этим авансом в один из подмосковных домов отдыха, и ни в какую Сибирь, стало быть не поехал.

В течении пяти месяцев, каждую неделю я отзванивался в редакцию и надиктовывал машинистке по телефону репортажи про то как укладывают стальные рельсы и заколачивают золотые костыли победители социалистического соревнований. Описывал суровые будни молодежной стройки, жизнь в бытовках и тонны гнуса над непроходимыми топями Приамурья.

Все это в те редкие мгновения когда я был достаточно трезв, что бы связно излагать собственные мысли.

Раз в месяц я приезжал в Москву. Вид у меня был по настоящему изможденный разгульной жизнью, но вся редакция встречали своего сотрудника сочувственными взглядами, пологая, что я из-под накомарника не вылажу.

Получив гонорар, командировочные я снова отправлялся кутить по прелестным ресторанчикам Подмосковья, вместо того, чтобы делить со строителями тяготы и лишения таежной жизни.

И никто! Никто, молодой человек, об этом не догадался! Вся страна с замиранием сердца и легкой завистью к молодым героям труда читала мои репортажи.

Очарованные романтикой трудовых будней юноши и девушки бросали институты, группировались в молодежный стройотряды, вооружались комсомольскими песнями, садились в поезда и, полыхая сердцами, отправлялись в Сибирь, что бы стать соучастниками подвига.

Не знаю уж, что их там ожидало на самом деле, но меня за мой Байкало-амурский цикл выдвинули на премию Ленинского комсомола в области журналистики.

И я бы ее получил, если бы нос к носу, в совершенно непотребном состоянии хронического запоя не столкнулся в доме отдыха, как сейчас помню, «Золотая Осень» с главредом «Комсомолки», который прикатил туда ублажать свою любовницу.

В виду социальной значимости моих репортажей скандал спустили на тормозах, но меня из газеты турнули, ровно как и из Москвы… Вот так-то, молодой человек! Вам понятно?

— А сейчас вы… Мнэ… Практикуете? — спросил Родион после того как Семибаба принял в себя очередную порцию коньяка.

— Практикую ли я? — усмехнулся Петр Алексеевич. — Хе… Практикую… Практика — именно то слово которым сейчас можно охарактеризовать мою деятельность. Журналистика сама по себе давно перестала меня интересовать, точно так же как дантиста рано или поздно перестает интересовать особенности строения глазных премоляров у очередного пациента. С опытом исчезает, так сказать, академический интерес! И дантист просто практикует виртуозно орудуя бормашиной и козьей ножкой. Да, молодой человек, я практикую. Скажу вам по секрету, у меня огромная практика в самых крупных изданиях этого города…

Тонкая сигарка в руках Семибаба истлела на половину. Петр Алексеевич снова смахнул пепел, затянулся и хитро, с прищуром посмотрел на Родиона. Просто таки шакальим чутьем прожженного репортера он чуял в Родике потенциальную жертву…

Он был импозантен как демон, Петр Алексеевич Семибаба: дорогой костюм цвета «соль с перцем»; вязанная зеленая жилетка под пиджаком; накрахмаленная белая рубашка с платиновыми запонками; повязанный под рубашку шейный платок в тон желтке; дорогие швейцарские, платиновые часы на запястье; черные как крыло ворона, хорошо уложенные волосы с густой матовой проседью; приятная, не раздражающая пружинистая худощавость; острые, чуть угловаты черты благородного лица, идеально выбритого до последней щетинки; пронзительный, щемящий взгляд; аристократический тонкий рот… Все идеально. Если бы не зубы. Безобразные, желтые с черными щербинками. Длинные, редкие и острые. Просто таки созданные для того, что бы рвать и кромсать падаль. Настоящие зубы настоящего репортера. Когда Петр Алексеевич улыбался в уголках рта мелькали клыки отлитые из белого метала. Тоже, по видимому, платиновые.

— Можно посмотреть на ваше платиновое перо? — почему-то спросил Родик.

— Пожалуйста, — снисходительно согласился Семибаба, достал из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный футляр с перьевой авторучкой и протянул его Родиону.

В стиле Семибабе отказать было невозможно. Футляр был выполнен в виде маленького гробика из странной серой кожи с металлическим крестом на крышке и крохотными тоже металлическими ручками, как бы для переноски, по бокам. Нисколько не сомневаясь в том, что и крест и ручки платиновые, Родик бережно открыл футляр. Трупик авторучки лежал красном потертом бархатном ложе. Желтой кости, отполированной до блеска, со странными серыми прожилками. Родик взял ручку и снял колпачок. Перо походило на острие кинжала. У основания пера можно было различить некую монограмму. Свастика вплетенная в узор из латинских букв «Z» и «G».

— Знаете из чего выполнен корпус авторучки? — спросил Семибаба наслаждаясь неподдельным интересом Родиона.

— Нет.

— Человеческая берцовая кость… Эта ручка раньше принадлежала штун-бан-фюреру СС Зигмунду Гольденбергу… Тоже, так сказать, примечательная фигура. Личный куратор Гимлера. Курировал этот куратор концентрационные лагеря в Польше и Белоруссии. Говорят персонально не брезговал газ подавать в газовые камеры и кочергой в топках крематория шерудить.

Этой авторучкой был подписан смертный приговор тысячам, если не сотням тысяч людей. Люди шли в печь целыми эшелонами… Представляете сколько человеческих жизней висит на этом кончике пера? Вам понятно?

Родику было понятно. Таким пером нельзя было писать. Таким пером можно было разить, прокалывать, скальпировать, вырезать язычески руны на затылочной кости черепа осужденного к смертной казни. Эту авторучку нельзя было заправлять обычными чернилами. Только ядом фурий. Только желчью мегер. Только едкой кровью адреатических грифонов.

Родик осторожно одел на перо наконечник, положил авторучку в футляр, прикрыл его и вернул хозяину.

— Возможно, — сказал он. — Вы тот кто мне сейчас нужен больше всего.

— Почему вы так решили?

— Я уважаю таких людей как вы. Изощренности и извращенности вашей фантазии можно позавидовать.

— Я так и думал, — кивнул Семибаба и усмехнулся.

Родик внезапно почувствовал, что не он насадил на крючок этого странного человека. А Семибаба сам выследил и поддел на свои платиновые клыки добычу, как самка шакала поддевает за шиворот нерадивого щенка выползшего за пределы логова.

Словно не Родион два дня выслеживал по Дому Журналиста человека с отточенным пером и связями в издательском бизнесе, выпив не один литр кофе за праздными наводящими беседами, а этот человек сам затаившись ждал пока Родик попадется к нему в лапы.

— Мне понятно, — Родион впервые прямо ответил на вопрос-присказку Семибабы.