Прочитайте онлайн Лунный лик Фортуны | ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Читать книгу Лунный лик Фортуны
3216+1156
  • Автор:

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Жосс достиг аббатства Хокенли поздно вечером. Он не спешил. С одной стороны, было слишком жарко, а с другой – ему многое нужно было обдумать.

Когда он подъехал к воротам – они оказались запертыми, – поблизости никого не было. Но затем, услышав звук копыт, из конюшни вышел один из братьев-мирян и поспешил снять толстую цепь. По всей видимости, он узнал всадника – что было как нельзя кстати, хотя и неожиданно, так как Жосс не узнал его, – взял поводья, помог Жоссу спешиться и сообщил, что сестры находятся на службе.

Сердце Жосса упало. Он устал, проголодался, хотел пить и, по крайней мере, пять последних миль с нетерпением ждал того момента, когда усядется с аббатисой в ее прохладной маленькой комнате и во всех подробностях расскажет о семье бедной Гунноры из Уинноулендз, а аббатиса Элевайз, предложив ему хлеб и кружку восхитительного прохладного вина, будет слушать с неизбывным вниманием.

Конечно, картинка с самого начала казалась весьма далекой от реальности, но человеку позволено мечтать.

Не зная, как убить время, Жосс вдруг подумал, что, возможно, именно сейчас – самый удобный момент для того, чтобы спуститься в долину и взглянуть на святой источник.

Он выбрал тропу, по которой они с аббатисой шли накануне. Солнце стояло еще довольно высоко, и по случаю жары зверюшки и насекомые в высокой траве по обеим сторонам тропинки не проявляли никаких признаков активности, хотя, когда Жосс остановился, чтобы прислушаться, он различил далекое приглушенное жужжание, словно где-то в тени тысячи пчел были заняты своей невидимой работой.

В этот раз Жосс не стал сворачивать с главной тропы, и спустя несколько минут он уже стоял перед небольшой, но довольно прочной постройкой – жилищем монахов. Низкая и тесная мазанка под соломенной крышей располагалась в глубокой тени. Три ореховых дерева раскинули над ней свои ветви, усиливая сумрак. Как и в аббатстве наверху, здесь тоже никого не наблюдалось – наверное, монахи были на службе вместе с сестрами.

Любопытство овладело Жоссом, и он заглянул в приоткрытую дверь. Пол жилища был земляным, на нем стоял грубо сколоченный стол, по обе длинные стороны которого шли скамьи. Спальные места отделялись занавесками, но по причине дневного времени занавески были подвязаны кверху. Само помещение также было разделено – вероятно, для того, чтобы принявшие постриг монахи спали хоть чуть-чуть, но отдельно от братьев-мирян. И те, и другие использовали для ночлега тонкие соломенные тюфяки, а вид аккуратно сложенных покрывал говорил, что они вряд ли давали тепло, впрочем, мягкостью покрывала тоже были обижены. Даже сейчас, в середине жаркого лета, в комнате чувствовалась сырость и присутствовал слабый запах плесени. Наряду с плесенным ощущался и другой, еще более неприятный запах. Либо монахи поставили свой несессариум не очень далеко от домика, либо стоящая днем жара усиливала запах навоза, примешанного к глине, которой были обмазаны стены.

Должно быть, думал Жосс, выходя из помещения, зимой здесь еще хуже, особенно для тех монахов, которые имеют несчастье страдать от недуга, порождаемого сыростью, – боли в суставах. Здесь, внизу, в этой тенистой долине, поросшей высокой травой, в непосредственной близости от источника, воздух никогда не бывает сухим.

Он подошел к примитивно сделанной, накренившейся постройке, примыкавшей к Святыне. Внутри он увидел скамейки, очаг, сейчас погашенный и вычищенный, и деревянную полку, на которой стояли грубо вылепленные глиняные чашки и кувшины. Здесь тоже спали на соломенных тюфяках, но они были скатаны, аккуратно связаны и сложены под одной из лавок. Жосс отметил, что к пилигримам, прибывающим в Хокенли, здесь относились с должным вниманием, но при этом не допускалось ни малейших признаков роскоши. Это и неудивительно, ведь странники, которые приходили сюда как смиренные просители, с честными и набожными сердцами, несомненно, ничего лучше и не ожидали. Разве исцеляющая сила святой воды – не достаточный дар?

Услышав приближение Жосса, из-за постройки вышел брат-мирянин в длинном коричневом платье с поддернутым подолом. Рукава засучены, ноги босы. В руках он держал метлу. Казалось, он тоже знал, кто такой Жосс. Так или иначе, брат-мирянин не попросил Жосса изложить свое дело и не предложил ему, как пилигриму, святой воды. Вместо этого, одобрительно кивнув, он просто сказал:

– Вам, наверное, хочется осмотреть Святыню Богородицы изнутри? Идите вперед, сэр, там никого нет, и вам не помешают.

После чего брат-мирянин вернулся к своей работе – продолжил выметать мусор, накопившийся позади постройки.

Жосс прошел по утоптанной тропинке к Святыне. Хотя он не представлял, что именно ищет, у него было ясное ощущение, что он должен быть предельно внимателен, любая мелочь могла оказаться важной.

Несколько секунд Жосс постоял снаружи, глядя на высокий деревянный крест на крыше и изучая, как построена Святыня. Судя по всему, источник бил из маленького, но глубокого отверстия в земле, а сама постройка состояла всего из двух стен и кровли, роль оставшихся стен выполняли каменные склоны, ограждавшие источник. Рукотворные стены были такими же, как и в домике для монахов, – легкий каркас, обмазанный глиной и навозом, – но здесь они были еще укреплены каменными столбами.

Деревянная дверь под прочной по виду притолокой была приоткрыта.

Жосс толкнул ее и ступил во влажную прохладу Святыни.

Свет проникал сюда только из дверного проема, и, стоя на пороге, Жосс почти перекрывал его доступ. Он подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и шагнул вперед. Земля под его ногами была так же убита, как земляной пол в домике монахов, но что до каменных стен, то казалось, будто рука человека никогда не касалась их, и в результате создавалось приятное впечатление первозданности Святыни, словно бы все вокруг говорило: это – место Святой Девы, мы лишь ухаживаем за ним.

Вода просачивалась из расщелины в глубине Святыни, из того места, где соединялись две каменные стены. За те несчетные годы, что она поднималась и извергалась из земли, образовался водоем. Тихое журчание воды усыпляло и расслабляло, и на какой-то момент Жоссу захотелось прислониться к стене и отдохнуть.

Но нет. У него есть работа.

Он прошел вперед и заметил несколько ступенек, ведущих к краю водоема. Высеченные в скале ступени были влажными от испарений и к тому же – Жосс понял это, когда начал спускаться, – чрезвычайно скользкими. Чтобы удержаться, он оперся рукой о каменную стену, и у него возникло мимолетное чувство единения с бесчисленными посетителями Святыни, которые, как и он, потеряв равновесие, хватались за тот же самый выступ.

Жосс остановился на третьей снизу ступеньке и посмотрел на статую Святой Девы.

Это был единственный элемент Святыни, созданный человеческой рукой. Кто-то поработал на славу, чтобы элемент получился очень хороший. Мастер вырезал статую из какого-то темного дерева. Святая Дева возвышалась над источником, ее ступни были на уровне глаз посетителей, а протянутые к ним руки с обращенными вверх ладонями словно говорили: «Приди и испей моей целебной воды». Стройный, грациозный силуэт был искусно задрапирован в платье с капюшоном. Святая Дева стояла, склонив голову, на ее устах была сдержанная, но доброжелательная улыбка, а над головой сиял нимб – совершенный круг, подчеркивающий святость.

Не сводя с нее глаз, Жосс тем не менее отметил, что основание, на котором стояла статуя, было сделано с большим умом: его форма вторила форме нимба, а поверхность казалась зеркальной. Все выглядело так, будто, всматриваясь в водоем, Пресвятая Богородица могла видеть свое, окруженное нимбом лицо с улыбкой, которую она посылала себе самой.

Это был оригинальный и впечатляющий замысел. Спустившись еще на две ступени, Жосс присмотрелся получше. Основание было врезано в скалу, из которой оно выступало на четыре или пять ладоней; чтобы удержать вес деревянной скульптуры, под него были подведены подпорки, сверху не видимые. Основание было сделано из того же темного дерева, что и статуя, но его поверхность покрывал тонкий слой серебра. Хрупкие босые ноги Святой Девы составляли приятный контраст блестящему металлу. Жосс поймал себя на том, что рассматривает пальцы ее ног, и без особого удивления обнаружил, что улыбается.

Да, Святыня – это поистине впечатляюще место, решил Жосс, поднимаясь по каменным ступеням. Легко понять, какое благоговение она вызывает в людях. Легко поверить, что сама Пресвятая Богородица вдохновила людей на создание этого целительного убежища. Поддавшись благоговейному чувству, Жосс остановился на верхней ступени, еще раз обернулся, чтобы посмотреть на Святую Деву, и, упав на колени, начал молиться.

Элевайз доставляло беспокойство, что во время вечернего богослужения она никак не может сосредоточиться, такая неспособность была ей не свойственна. И дело не в том, что она не могла заставить свой мозг сфокусироваться на чем-то, дело в том, что ее мысли никак не фокусировались на молитве. Решительным усилием воли она отправила множество требующих ее внимания дел на задворки сознания и заставила себя слушать пение хора.

Позже, покидая церковь, аббатиса вдруг ощутила прилив сил, и, словно в этом и заключалась божественная награда за ее старания, мозг неожиданно обрел утраченную было способность. Когда она пересекала двор, направляясь к галерее, из конюшни вышел брат Майкл и сообщил, что Жосс Аквинский вернулся в аббатство, но пошел вниз, в долину, чтобы увидеть Святыню.

Поблагодарив его, Элевайз медленно прошествовала к тенистому местечку в западной части галереи и, опустившись на каменную скамью, которая шла вдоль стены с внутренней стороны, начала упорядочивать свои мысли.

У Жосса наверняка есть новости, которые он должен ей сообщить. По меньшей мере, он принес весть от отца Гунноры. Но явно будет и что-то еще.

Аббатиса давно пришла к заключению, что Жосс Аквинский не относится к числу людей, которые удовлетворяются тем, что им уделяют собеседники; он ни за что не удовлетворится, если есть хотя бы малейшая возможность вызнать что-нибудь еще.

«А я? – подумала она. – Что могу сообщить ему я?»

Теперь, получив возможность вернуться к делам, которые так настойчиво требовали ее внимания в церкви, аббатиса расположила их в порядке важности.

Самым главным, по ее мнению, был вопрос о новенькой, Элвере, которая за те дни, что прошли после смерти Гунноры, довольно сильно изменилась. Поначалу перемены были не столь заметны, но внезапно темп их резко увеличился, а за последние сутки юная девушка и вовсе стала совершенно другим человеком.

Я могла бы понять это, думала Элевайз, если бы изменения произошли сразу, как только мы узнали о смерти Гунноры. В конце концов, они, похоже, симпатизировали друг другу. Что может быть более объяснимо, чем состояние Элверы, потрясенной горем и ужасом от убийства подруги? Хотя Элвера не производила впечатления девушки, нуждающейся в чьей-либо помощи, – Элевайз сказала бы, что совсем наоборот, – но кто знает? Вполне может быть, что как раз перемены, произошедшие в жизни Элверы в стенах аббатства, и заставляют ее вести себя так странно, вселяют в нее чувство полной растерянности, вызывают необходимость в успокаивающем влиянии других сестер, которые более уверены, более надежны в религиозной жизни.

Но если это и вправду так, тогда Элвера, несомненно, привязалась бы к той из сестер, которая демонстрировала спокойную уверенность. Девушка ее умственных способностей – а ведь ясно, что Элвера обладала значительным интеллектом, – не выбрала бы Гуннору.

Оставив это интригующее наблюдение, Элевайз вернулась к вопросу об изменившемся поведении Элверы.

Нет, все не совсем так. На протяжении недели, а то и больше, последовавшей за убийством, Элвера оставалась прежней. Конечно, она была испугана, как и все остальные, но если бы от Элевайз потребовалось дать оценку ее поведения, она сказала бы, что, скорее, отклик Элверы на убийство был меньше ожидаемого, а никак не больше. Да, она подавила в себе смешливость, это верно, однако у Элевайз сложилось впечатление, что то было сделано для формы – в страшные дни после смерти Гунноры никто из сестер не позволил себе улыбки.

Теперь все изменилось. Сейчас Элвера выглядела бледной и подавленной, ее гладкий детский лобик был постоянно нахмурен. Словно бы она, размышляла Элевайз, наконец осознала, что произошло.

Так ли это? Что, просто запоздалое потрясение? Элевайз встречалась с подобным явлением, такое случалось с людьми и после серьезного ранения, и после тяжелой утраты.

Элевайз медленно покачала головой. Нет, тут другое, она была абсолютно уверена в этом, хотя и боролась с соблазном принять такое объяснение и больше не думать о состоянии Элверы. Нет. Что-то еще произошло и расстроило Элверу. Что-то, что случилось после смерти Гунноры.

Уже сутки Элвера находилась в смятении. И ровно сутки назад Жосс Аквинский ворвался в их жизнь, а потом столь же внезапно исчез из нее. И ведь всем в аббатстве было хорошо известно, зачем он приехал и куда направился.

Совпадение было слишком явным, чтобы от него можно было отмахнуться. Очевидно, Элверу встревожило нечто, связанное с самим Жоссом, или, что еще более вероятно, с возложенным на него поручением навестить семью Гунноры.

Почему то или другое стало поводом для ее огорчения?

И почему именно Элвера из всех прочих? Самая юная в сестринской общине, прибыла сюда последней, единственный человек, которого можно было бы назвать другом Гунноры… Элевайз отмахнулась от тревожного предчувствия.

«Что-то я стала чрезмерно впечатлительной, – сказала она себе. – Я позволяю своему воображению уноситься куда-то с мыслью о тайне, интриге, загадке, в то время как Элвера, вполне вероятно, страдает оттого, что приняла происшедшее близко к сердцу. В конце концов, то, что у нас случилось, действительно ужасает. Плюс ко всему вполне понятные опасения. Поскольку она девушка умная, то давно уже догадалась, что рано или поздно ее позовут на беседу с человеком, прибывшим расследовать обстоятельства смерти Гунноры. А ведь верно, – вспомнила Элевайз. – Жосс сам объявил, что хочет поговорить с девушкой. Когда я заметила, что, вполне вероятно, Элвера не задержится в аббатстве надолго, он сказал: «Не разрешайте ей уйти, пока я не поговорю с ней!» До его отъезда случай так и не представился, но зато сейчас – времени хоть отбавляй».

Поднявшись со скамьи, Элевайз покинула галерею и прошла к задним воротам монастыря. По тропинке она дошла до места, с которого открывалась долина внизу, и заметила знакомую фигуру, поднимающуюся к аббатству.

Улыбнувшись самой себе, она вернулась в аббатство. По дороге к своей комнате она позвала одну из послушниц:

– Сестра Анна.

Сестра Анна неловко сделала реверанс.

– Да, аббатиса?

– Будьте любезны, найдите новенькую, Элверу – я думаю, она с сестрой Беатой в огороде. Когда найдете, попросите прийти ко мне.

– Кого?

Элевайз покорно напомнила себе, что сестра Анна – не самая умная из женщин.

– Элверу, сестра Анна. – Сдержав мгновенное раздражение, аббатиса заставила себя улыбнуться: – Если вы будете так добры.

На лице сестры Анны одновременно отразились любопытство и легкое потрясение. Вызов к самой аббатисе – дело серьезное. И чтобы послали за новенькой! Что же она натворила? Элевайз могла лишь вообразить те ужасные догадки, которые роились сейчас в голове сестры Анны.

Нет, хватит. По аббатству и так уже распространилось достаточно сплетен и пересудов. Взглянув на монашенку, Элевайз спокойно произнесла:

– Это дело не должно интересовать никого, кроме Элверы и меня, сестра Анна. Теперь идите.

– Да, аббатиса. – Сестра Анна казалась немного пристыженной. – Простите, аббатиса.

Элевайз проследила, как та поспешила к выходу. Ее белое покрывало развевалось, крупные ноги так и неслись, стуча большими деревянными башмаками. Для сестры Анны особый путь служения Господу в общине Хокенли проходил через огород. Что ж, подумала Элевайз, выращивание крупной, сочной капусты – не менее важно и, без сомнения, более приятно для Бога, чем проведение большей части дня в бесплодных раздумьях о мотивах некой невинной новенькой.

Отбросив мысли о капусте сестры Анны и свои собственные грустные размышления, аббатиса повернулась и направилась в свою комнату. Она не сомневалась, что Жосс станет искать ее здесь. Будет интересно понаблюдать за выражением Элверы, когда они встретятся лицом к лицу.