Прочитайте онлайн Лунный лик Фортуны | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Читать книгу Лунный лик Фортуны
3216+1154
  • Автор:

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Теперь, если позволите, аббатиса Элевайз, – начал Жосс, когда сестра Евфимия удалилась в больничный покой и они снова остались одни, – я был бы признателен, если бы вы рассказали мне все, что можете вспомнить о последних часах Гунноры.

Элевайз было интересно, действительно ли Жосс хотел, чтобы его речь звучала так высокопарно. Приглядевшись, она заметила неловкость, с которой он сидел, подавшись вперед, на своем стуле, и решила не судить его строго. Жосс нервничал – возможно, в женском монастыре он чувствовал себя не в своей тарелке, с некоторыми это случалось, особенно с мужчинами, – и его волнение выражалось в чересчур официальной манере речи.

К тому же он был великоват для изящного маленького стула, на котором сидел. По правде говоря, это был вовсе и не стул, а, скорее, скамеечка. Конечно, для женщины хрупкого телосложения она вполне подходила, однако вряд ли могла справиться с задачей выдержать высокого широкоплечего мужчину.

«Мне вполне по силам сделать так, чтобы он почувствовал себя непринужденно», – подумала Элевайз. Утвердившись в этой мысли, она изобразила на своем лице выражение, которое ее покойный муж обычно называл «деспот после хорошего обеда». Благосклонно улыбнувшись гостю, Элевайз заметила, что он на мгновение встревожился, а затем неуверенно улыбнулся в ответ.

О Боже! Наверно, милый старый Иво был прав насчет «деспота».

– Что вы знаете о распорядке дня в женском монастыре, мой господин? – начала она. – Я спрашиваю потому, что без хорошего знания нашей жизни вам будет трудно обнаружить какие-либо странности в последние дни жизни Гунноры.

– Понимаю. Мне известно только то, мадам, что ваши часы определены каноническими службами и что в ваших молитвах вы ходатайствуете перед всемогущим Господом за весь род людской.

Это было хорошо сказано, и аббатиса склонила голову в знак одобрения.

– В самом деле, мы подчиняемся расписанию служб все двадцать четыре часа в сутки. Наш устав, как и в великом аббатстве Фонтевро, создан по бенедиктинскому образцу, хотя есть и некоторые существенные изменения. Однако мы отличаемся от строго закрытых орденов в том смысле, что молитва в стенах монастыря – не единственное наше занятие. Мы служим общине и иными способами.

– Когда меня пригласили пройти к вам, я увидел, как одна из сестер обучала какого-то мужчину передвигаться на костылях, – сказал Жосс. – И, возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, я слышал плач младенца.

«Наблюдательный человек этот Жосс Аквинский, – подумала Элевайз, – заметить так много за считанные секунды, необходимые, чтобы пройти от ворот к галерее».

– Вы не ошиблись. У нас есть больничный покой, это длинная пристройка позади церкви. Сестра Беата, которую вы видели, ухаживает за бывшим браконьером, он лишился ноги, попав в ловушку для человека. У нас также есть исправительный дом для раскаявшихся блудниц. Возможно, сэр, вы удивились бы, если бы узнали, как много бывших распутниц, познав материнство, захотели вернуться к целомудренной жизни.

– Я рад это слышать. – Жоссу показалось, что в ее голосе сквозит обращенный к нему укор, о чем аббатиса на самом деле и не помышляла, поэтому он поспешил добавить: – Мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я проявляю излишнее любопытство, аббатиса Элевайз. Я упомянул о младенце только потому, что мне было странно услышать такие звуки…

«…В женском монастыре», – повисло в воздухе невысказанное окончание фразы.

– Прошу вас, нет никакой необходимости в объяснениях. – Аббатиса снова улыбнулась ему, на этот раз более искренне. – Одна из женщин, которые вверили себя нашим заботам, родила на прошлой неделе. Трогательный плач ее ребенка иногда и нас застает врасплох.

– Больница, исправительный дом… – сказал Жосс, немного расслабившись. – У вас в Хокенли много работы.

«Больше, чем вы полагаете», – подумала аббатиса с гордостью. Не будет ли еще большей гордыней, если она расскажет ему и об остальном? Наверное, будет. Но ведь она хочет поведать не о себе, а о сестрах, которые выполняют тяжелую работу и потому заслуживают признания.

– Еще у нас есть дом для престарелых и немощных монахов и монахинь, а также небольшой дом для прокаженных.

Последние слова Жосс воспринял точно так же, как воспринимали их все, кто слышал об этом впервые, и аббатиса сказала то, что всегда говорила, успокаивая слушателя:

– Не беспокойтесь, сэр. Дом для прокаженных изолирован от общины, и мы счастливы, что три наши сестры по их собственной доброй воле решили уединиться с больными. Они, а также те из страждущих, кто находит в себе силы, присоединяются к духовной жизни общины, проходя особым коридором, закрытым для всех остальных, в отдельную часовню, которая примыкает к приделу нашей церкви. Опасность заразиться здесь не больше, чем где-либо еще, возможно, даже меньше, поскольку наши сестры отлично распознают первые симптомы проказы. Если у них возникает хоть малейшее сомнение, человека помещают в отдельную комнату, пока… Нет, не буду углубляться в лекарские подробности. В общем, пока сестры не уверятся в обратном.

Жосс тряхнул головой. Собственно, он тряс ею уже несколько секунд, пока текла речь Элевайз.

– Аббатиса, вы неверно поняли меня. Мой отклик на ваши слова был вызван не опасением и не ужасом. – Он умолк и потом поправил себя: – Во всяком случае, не столько этими чувствами, сколько… Я не могу утверждать, что защищен от страха перед недугом более, чем кто-либо другой. Но что действительно промелькнуло у меня в голове, так это мысль о том, какое тяжелое бремя работы несете вы и сестры. Какая ответственность лежит на ваших плечах!

Аббатиса внимательно смотрела на Жосса, но не могла обнаружить ни тени неискренности, ни намека на лесть, ни стремления расположить ее к себе.

– Мне и монахиням очень помогают братья-миряне, что живут с монахами у Святыни, – сказала Элевайз. – Они хорошие люди. Необразованные, но сильные и работящие. Они избавили нас от необходимости изматывать себя тяжелым трудом.

– Я не слышал о них, – удивился Жосс. – Мне говорили только про монахов, которые заботятся об источнике со святой водой.

– Они действительно заботятся о нем.

Аббатиса старалась, чтобы ее голос звучал нейтрально. Нет необходимости открывать этому проницательному гостю, что одной из самых неотвязных ее проблем были пятнадцать монахов, живущих в долине, которые, похоже, возомнили, что если они обретаются так близко от благословенного источника Пресвятой Девы, то аура святости снизошла и на них, а потому все остальные должны преклоняться перед ними. Эта святость, в которую уверовали монахи, служила им защитой от тяжелой работы. Как выразился брат Фирмин, они были «Мариями», служащими Господу, или, в данном случае, его Святой Матери, а Элевайз и ее монахини – «Марфами»; ведь именно к Марфе некогда были обращены слова: «…Ты заботишься и суетишься о многом…»

Обо всем этом аббатиса умолчала и продолжила:

– Теперь вы понимаете, мой господин, почему у нас есть больничные покои и дома для страждущих?

– Да, понимаю. Ведь рядом с аббатством располагается целебный источник.

– Именно так. По преданию, тот самый первый заболевший торговец, которому явилась Святая Дева… Вы в курсе этой легенды? – Жосс кивнул. – Торговец рассказал, что Богоматерь похвалила его за то, что он приносил воду из источника страдающим от лихорадки товарищам, и еще поведала, что это лучшее лечение.

– Значит, монахи обихаживают источник, – подвел итог Жосс.

– Да. Они удовлетворяют непосредственные нужды тех, кто приходит за водой. Предоставляют крышу от солнца и дождя, а если холодно – согревающий огонь. Предлагают лавки, на которых можно отдохнуть, или скромное жилище для тех, кто хочет остаться на ночь. Набирают воду в кувшины и разливают ее в кружки пилигримов. А также дают духовное наставление тем, кто в нем нуждается.

Жосс поймал ее взгляд. Аббатиса знала, что он скажет, еще до того, как Жосс произнес:

– Похоже, в отличие от ваших монахинь, их жизнь не слишком обременена заботами.

Он сумел уловить то, что она так старательно пыталась от него скрыть.

«Я должна быть еще более осторожной, чтобы не дать своему возмущению вырваться наружу», – строго сказала она себе.

– Монахи трудятся самозабвенно, – произнесла аббатиса, стараясь, чтобы ее слова звучали искренне.

Жосс по-прежнему внимательно смотрел на нее, и в его карих глазах отчетливо виделось сочувствие.

– Я не сомневаюсь в этом.

Некоторое время оба молчали. Именно в эти мгновения Элевайз почувствовала, что между ними начала зарождаться симпатия.

Затем Жосс Аквинский произнес:

– Аббатиса, вы нарисовали совершенно четкую картину жизни в аббатстве Хокенли. Думаю, теперь я готов вновь просить вас рассказать мне все, что вам известно о последних часах Гунноры.

Элевайз откинулась на спинку кресла и несколько секунд молчала, мысленно вернувшись в тот самый день. Без сомнения, это был запоминающийся день, ведь он оказался последним в жизни Гунноры на земле, предвестником ее ужасной ночной гибели, и все же – такой незапоминающийся.

– Как я уже говорила, Гуннора была с нами меньше года, – начала аббатиса. – Это означает, что она все еще была послушницей. Мы предпочитаем, чтобы во время первого года в монастыре сестра проводила больше времени в молитвах, чем в практической работе общины. Нам важно, чтобы наши монахини надежно утвердились в духовной жизни аббатства. Пред ними лежат искушения, им предстоит суровая жизнь, и мы хотим вооружить их для этих испытаний, помогая им укрепиться в Боге.

– Я понимаю, – ответил Жосс. – Это звучит разумно. Кроме того, год – совсем небольшой срок.

– Действительно, небольшой. Послушница должна многому научиться.

Жосс повернулся на хрупком стуле, пытаясь закинуть ногу на ногу, и вновь перед аббатисой мелькнуло видение мощной энергии, жестко сдерживаемой волей. Стул издал протестующий скрип. Жосс замер, потом медленно и осторожно поставил ногу на пол.

Не без усилия вернувшись к разговору, аббатиса услышала его слова:

– Ранее вы высказали мысль, что Гуннора не очень подходила для жизни в монастыре. Не могли бы вы пояснить это?

– Я вовсе не хотела выступать в роли судьи, – поспешно ответила Элевайз. Но, Бог свидетель, именно в этой роли она и выступила! – Мне лишь кажется, что Гуннора больше остальных сопротивлялась постулатам монашеской жизни.

Выражение лица Жосса по-прежнему оставалось вопросительным.

– Бедность, послушание, целомудрие, – проговорила аббатиса. – Сестрам бывает трудно привыкнуть к этому. Молодые женщины – они приходят к нам, когда им еще нет двадцати лет, или когда им чуть больше двадцати, – должны победить естественные плотские наклонности. Женщинам постарше, которые вступают в орден после того, как побывали женами состоятельных мужей, очень тяжело спать на кровати из досок и носить простое черное платье. Многие, если не все, считают, что постоянное, не допускающее вопросов повиновение – тяжелый крест… – Аббатиса на мгновение умолкла. – Гуннора, да пребудет с ней Господь, не имела проблем с целомудрием, зато она никогда не прекращала сражаться с бедностью и послушанием. Она столь часто нарушала устав, что я покривила бы душой, если бы сказала, что за эти двенадцать месяцев она добилась хоть каких-то успехов. – Элевайз встретила взгляд Жосса. – Скоро она должна была дать свой первый постоянный обет. Я не собиралась разрешить ей это, сэр. Я хотела сказать Гунноре, со всей мягкостью, на которую способна, что пока не считаю ее готовой…

Аббатиса опять заколебалась. Не будет ли предательством по отношению к монастырю, если она продолжит? Но Гуннора мертва, и чтобы выяснить, почему и каким образом ее убили, этот человек должен знать всю правду. Она тихо добавила:

– Но, по мне, она вообще не была готова к монашеству и не стала бы монахиней – никогда.

Жосс никак не откликнулся на эти слова. Но аббатиса знала, что он услышал и понял всю значимость сказанного ею. Молчание длилось несколько минут, затем Жосс спросил:

– Ее последний день, вероятно, также был отмечен нарушениями Устава?

– Возможно, хотя вовсе не обязательно, что все они доходят до моего сведения, если только я сама не становлюсь их свидетелем. Гуннора присутствовала на всех службах, внешне она ничем не отличалась от остальных сестер, но чувствовалось, очень сильно чувствовалось, что мысли ее витали где-то далеко. – Аббатиса наклонилась к Жоссу, пытаясь выразить то главное, что она увидела в Гунноре, и что имело бы значение для человека, не знавшего девушку. – Сэр, она находилась здесь по собственной воле, и тем не менее нельзя было отделаться от ощущения, что Гуннора считает свое присутствие в монастыре великим, щедрым подарком для всей общины. Когда дела шли хорошо, – неверно было бы сказать, что такого никогда не было, – у нее появлялось особенное выражение, что-то вроде высокомерной улыбки, как будто она заявляла: «Вот вам! Я могу сделать это, если пожелаю!» Но если кто-нибудь из старших сестер высказывал ей хотя бы мягкое порицание, Гуннора выслушивала его с лицом, словно вырезанным из камня. В самой ее неподвижности сквозило возмущение.

Жосс кивнул.

– У солдат это называется безмолвным неповиновением.

– Именно!

Выражение было как нельзя более точным.

– Я помню, вы сказали, что у нее было несколько подруг.

– Да, хотя, честно говоря, сама идея дружбы здесь не приветствуется. Какие-то особые отношения между монахинями порицаются, ведь двум или трем задушевным подругам очень легко забыть об остальных и не обращать внимания на потребность в общении более робких сестер. Тем не менее то, что вы говорите, по сути верно. Гуннору редко можно было увидеть в комнате отдыха, и не к ней первой обращалась монахиня, нуждающаяся в компании для прогулки за пределами аббатства. По моему разумению, в дни, предшествовавшие ее смерти, она проводила большую часть времени в убежище собственных мыслей, именно там она предпочитала находиться.

– Что же произошло, чтобы она переменилась? – поинтересовался Жосс.

– Появилась еще одна девушка, желающая стать монахиней. Она и Гуннора почувствовали симпатию друг к другу, хотя трудно понять, почему, ведь они были такие разные. Элвера – очаровательная юная девушка, и я до сих пор теряюсь в догадках, что привело ее сюда: призыв Господа или романтическое стремление покрасоваться в монашеском одеянии, подавая святую воду благодарным больным.

Аббатиса встретилась взглядом с Жоссом и ответила на его улыбку.

– Это случается довольно часто, сэр. Из огромного числа девушек и женщин, каждый год желающих присоединиться к нам, по крайней мере четверть со временем приходит к выводу, что призвание существовало только в их воображении.

– И как же вы с ними поступаете?

В голосе Жосса звучала искренняя заинтересованность. По всей видимости, ему доводилось командовать воинскими подразделениями, а значит, он не мог оставить без внимания такие деликатные вопросы управления людьми.

– Каждый, кто стучит в нашу дверь, может войти. Но сначала все те, кого мы принимаем, должны пройти шестинедельный испытательный срок, в течение которого они вольны покинуть нас в любой момент. При абсолютной непригодности испытательный срок занимает не более двух недель. По истечении шести недель оставшиеся с нами становятся будущими послушницами, и начинается их обучение тому, что должна знать монахиня. Шесть месяцев спустя они дают несколько простых обетов и становятся послушницами. Если после года все складывается благополучно, они дают первый из постоянных обетов.

– А какой срок, аббатиса, вы даете Элвере?

Элевайз позволила себе усмехнуться.

– Может быть, она не дотянет и до конца сегодняшнего дня.

– Не разрешайте ей уйти, пока я не поговорю с ней! – быстро проговорил Жосс. – Если, конечно, позволите.

– Да, пожалуйста.

Аббатиса не сочла нужным спросить, зачем Жоссу понадобилось беседовать с Элверой. Она не сомневалась, что гость скажет это сам, и оказалась права.

– Вы говорите, они дружили? – Аббатиса кивнула. – Получается, что женщина, которую на протяжении почти двенадцати месяцев вполне устраивала ее собственная компания, внезапно сблизилась с новенькой, причем эта новенькая явно не годилась ей в подруги. Когда у вас появилась Элвера?

– Почти месяц назад. Она и Гуннора знали друг друга немногим более недели.

– Слишком мало для возникновения столь странной привязанности.

– Истинно так. Тем не менее мне даже приходилось напоминать Гунноре, что она не должна столь явно искать общества этой девушки. А утром того самого дня, когда она погибла, я услышала, как Гуннора и Элвера смеялись.

– Смеялись…

То, как Жосс произнес это слово, наводило на мысль, что он превратно понял аббатису.

– Мы не запрещаем смеяться, – спокойно объяснила Элевайз. – Только всему есть место и время, не так ли?

– Несомненно.

– Рядом с больничным покоем, под окнами комнаты, в которой скорбящий муж сидит возле умирающей жены… – вряд ли это место для девичьего хихиканья.

– О нет. Конечно, нет. – В голосе Жосса послышалось возмущение. – Во всяком случае, Гунноре следовало лучше владеть собой, ведь она пробыла у вас достаточно долго.

– Да.

Этот случай, незначительный, но весьма досадный, думала Элевайз, – хорошая иллюстрация того, что она пыталась высказать. Гуннора придерживалась только собственных правил. Она жила по ним и, казалось, даже не замечала нужды окружающих.

Жосс что-то пробормотал. Поймав на себе взгляд аббатисы, он сказал:

– Вы отчитали их за этот смех?

– Это сделала не я. Сестра Беата кинулась к Гунноре и Элвере, чтобы утихомирить их и увести подальше от больничного покоя, но сестра Евфимия уже услышала шум. Я так поняла, что она позволила себе сказать что-то резкое. Сэр, она беззаветно заботится о пациентах. И о репутации больницы.

– Я не сомневаюсь в этом. А что произошло дальше в этот день?

– Лицо Гунноры приняло самое каменное из всех каменных выражений, и в том, с каким страданием она удалилась от Элверы и от всех нас, было, в сущности, нечто драматическое. Поразительно… – Казалось, Элевайз была удивлена собственным признанием. – Гуннора обладала редким даром. Человек, обвиняющий ее в чем-то, всегда испытывал чувство собственной вины. Даже тогда, когда Гуннора – как, например, в этом случае – была абсолютно не права. И каждый, кто выговаривал ей, пытался найти себе какое-то оправдание.

– Значит, в тот вечер она ни с кем не говорила?

– Думаю, что нет. Я не могу ручаться за весь вечер, поскольку я не могла все время находиться рядом с ней. Но я сидела возле нее за ужином, потом мы были вместе в комнате отдыха, но Гуннора решительно отвергала любые попытки втянуть ее в разговор. Казалось, она почувствовала облегчение, когда колокол позвал нас на Повечерие, и сразу после службы она отправилась спать.

– Монахини не разговаривают после отхода ко сну?

– Нет. Никогда. В спальне монахиням не разрешается общаться друг с другом.

«Даже не буду объяснять, почему», – подумала Элевайз.

– И никто не встает, не ходит, не покидает спальню?

– Нет. Для зова природы каждой монахине отведено место за занавеской.

– Ах… – Жосс слегка покраснел. – Аббатиса, я приношу свои извинения за вопросы, которые затрагивают столь деликатные стороны общинной жизни. Но…

– Я понимаю, что они необходимы. Продолжайте.

– Услышал бы кто-нибудь, если бы одна из сестер покинула свою постель? Вышла из спальни?

Аббатиса задумалась.

– Я бы ответила, что да, но я могу ошибаться. Наши дни такие долгие, что большинство из нас мгновенно крепко засыпает, пока колокол не призовет нас сначала в полночь на Утреню, а потом, на рассвете, – на Час первый.

– В полночь Гуннора была на службе?

– Да. А на Час первый она не появилась, это вызвало тревогу, и начались ее поиски.

– Значит, она ушла вскоре после полуночи. – Жосс прикрыл глаза – возможно, чтобы лучше представить картину. – Давайте предположим, что, задумывая ночное путешествие, она вернулась на свое место после полуночной службы и приложила усилия, чтобы не заснуть. Скорее всего, она лежала полностью одетой, чтобы избежать риска поднять шум, если бы пришлось снова одеваться. Заметил бы кто-нибудь, если бы все так и произошло?

– Нет. У нас нет привычки подглядывать друг за другом в спальне. К тому же свечи задуваются, как только мы возвращаемся туда после службы.

– Итак, Гуннора дождалась, когда все уснули, бесшумно прошла через спальню, миновав всех спящих сестер…

– Не всех. Кровать Гунноры третья от двери.

– Понятно. Она открыла дверь, и…

– Нет, дверь и так была открыта. Ночь выдалась душная, и мы предпочли оставить дверь распахнутой, чтобы в спальню проникало хоть немного свежего воздуха.

– Ага… Хм… – Жосс снова прикрыл глаза. – Аббатиса, можете ли вы мне позволить осмотреть спальню изнутри?

Элевайз знала, что он попросит об этом. И ответила просто:

– Да.

Она догадалась, что Жосс собрался предпринять. Он попросил аббатису, чтобы в этой длинной, пустой сейчас комнате была восстановлена обстановка той ночи. Она выполнила его просьбу – подперла дверь тем же самым камнем, опустила пологи нескольких первых каморок. Чистота и безукоризненный порядок в комнате порадовали ее; аббатиса была довольна, что сегодня ни одна сестра не оставила свою постель небрежно заправленной. Она показала Жоссу, где спала Гуннора. Он шагнул внутрь соседней каморки и вновь опустил полог.

– А сейчас, аббатиса, не будете ли вы любезны… – сказал он.

Элевайз приблизилась к кровати Гунноры. Было тревожно находиться там, где девушка провела свои последние, одинокие часы. Она сняла обувь и помедлила, считая до пятидесяти. Потом как можно тише подняла полог, проскользнула под ним, на цыпочках пробралась через спальню и вышла.

Как и все монахини, она знала, что третья ступенька деревянной лестницы порой скрипит, поэтому шагнула со второй сразу на четвертую. Затем, по-прежнему с максимальной осторожностью, спустилась вниз.

Спустя несколько минут, когда она уже обувалась, вверху на лестнице показался Жосс.

– Я не слышал вас, – сказал он. – Мои глаза были закрыты. Я позвал вас, но вы не ответили, поэтому я понял, что вы уже снаружи. Я не слышал ни звука, – повторил он, – хотя я-то уж точно не спал! Я прислушивался к вашим шагам.

– Я знаю.

Элевайз почувствовала какое-то странное возбуждение от этого маленького открытия – оказывается, любая монахиня имеет прекрасную возможность покинуть спальню незамеченной!

– Что дальше? – спросила она.

Лицо Жосса помрачнело, и он хмуро сказал:

– Теперь, пожалуйста, покажите мне, где ее нашли.

Аббатиса повела его к задним воротам монастыря. Они выходили на тропинку, которая, извиваясь, вела вниз, в долину. Жосс и Элевайз прошли всего несколько ярдов, как впереди завиднелись крыши постройки над источником и домика монахов. Вскоре они свернули на менее протоптанную тропинку, которая спускалась все круче, по мере того как они приближались к долине.

Аббатиса не была здесь с тех пор, как нашли Гуннору

– Она лежала там, – показала Элевайз. – Прямо у тропинки. Под открытым небом, что было странно.

– Да, – согласился Жосс. – Легко вообразить, что тот, кто убил ее, кем бы он ни был, постарался бы спрятать тело. Если бы убийство обнаружили позже, это явно было бы ему на руку – ну, скажем, у него было бы больше времени, чтобы исчезнуть.

– Тело не просто не было спрятано, – медленно проговорила Элевайз. – Тут нечто большее. Все выглядело так, будто убийца определенно знал, что мы найдем Гуннору. Она была… подготовлена, – это было лучшее слово, которое аббатиса смогла подобрать.

– Подготовлена, – повторил Жосс.

– Руки и ноги были раскинуты так, чтобы тело походило на звезду… – Ох, как же тяжело было это вспоминать! – Такое впечатление, словно кто-то очень постарался, чтобы форма была по возможности более совершенной.

– Чудовищно, – пробормотал Жосс. – Бесчеловечно и ужасно.

Аббатиса не хотела продолжать, но знала, что должна рассказать остальное.

– Ее юбки были откинуты к голове очень аккуратно. Я сразу заметила это. – Поняв, что она пропускает нечто важное, Элевайз добавила: – Не я нашла ее. Гуннору обнаружили два брата-мирянина, буквально через несколько минут после начала поисков. Я как раз шла сюда, когда услышала их крик. Я оказалась третьим человеком, увидевшим ее.

– Понимаю. – В голосе Жосса слышалось сочувствие. – Но продолжайте, вы говорили о юбках.

– Да. – Она сглотнула. – Верхняя и нижняя юбки были откинуты вместе. Их словно сложили трижды. Первую складку сделали на уровне колен, вторую – на уровне бедер, третья легла поперек живота. Как вы уже знаете, вся нижняя половина тела Гунноры была обнажена. И испачкана кровью.

Голос аббатисы дрожал. Она стиснула зубы, уповая, что Жосс не будет спрашивать ни о чем, пока к ней не вернется самообладание. А он и не спрашивал. Вместо этого Жосс медленно прошелся по тому месту, где была найдена Гуннора. Даже Элевайз, видевшая все собственными глазами, уже не могла показать, где именно лежала мертвая девушка. Небольшое количество крови, просочившееся в траву, давно смешалось с землей. Множество сапог и башмаков затоптали место преступления. Аббатиса не могла понять, что Жосс собирался извлечь из своего длительного осмотра. Может, он просто давал ей время прийти в себя.

Наконец Жосс подошел к аббатисе и стал рядом.

– Я слышал что-то о кресте, украшенном драгоценными камнями, – тихо сказал он.

– Да, они нашли его здесь, у изгиба тропинки. – Элевайз показала рукой.

– Изнасилование, которого не было, и украденный крест, который остался возле трупа… Непонятно, почему. Разве только какая-то случайность… Ведь убийцу никто не преследовал.

– Из наших – никто, – подтвердила Элевайз. – Возможно, его видел кто-то еще.

– Кто-то, кто предпочитает не трубить на всех углах, что он присутствовал здесь глубокой ночью?

– Совершенно верно.

– Хм, – сказал Жосс. И, пройдя несколько шагов, снова. – Хммм…

– И вот еще что, – обратилась к нему аббатиса. – Насчет креста…

Жосс повернулся и настороженно посмотрел на нее.

– Что?

– Это не был крест Гунноры. Действительно, он был очень похож на ее крест, такая же оправа, и рубины такого же размера и цвета. Но Гуннора отдала мне свой крест несколько месяцев назад и попросила вместо него крест из простого дерева.

– Да? Зачем?

Объяснить не составило труда:

– Чтобы демонстрировать свою бедность, я полагаю.

Очень показной жест, подумала тогда Элевайз, и пользы от этого обмена никакой, поскольку Гуннора особо попросила Элевайз сохранить для нее крест в надежном месте. Было бы гораздо убедительнее, если бы она попросила аббатису продать чудесную вещицу и использовать выручку для бедняков.

– Значит, когда Гуннора умерла, на ней не было ее собственного драгоценного креста?

– Нет.

Тот крест по-прежнему лежал в укромном месте в комнате Элевайз, она недавно проверяла. А теперь и второй, найденный возле Гунноры, был там же, вместе с первым.

– Деревянный крестик все еще был на ее шее, но каким – то образом он соскользнул под лопатку. Вероятно, лишь другой монахине пришло бы в голову поискать его там.

– Изнасилование, которого не было, – задумчиво повторил Жосс, – и теперь кража, которой не было.

Он пристально посмотрел на Элевайз.

– Аббатиса, похоже, единственное, с чем мы остались, это – убийство.