Прочитайте онлайн Лунный лик Фортуны | ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Читать книгу Лунный лик Фортуны
3216+1155
  • Автор:

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Элевайз присела внутри Святыни в долине, пристально вглядываясь в изображение Девы Марии.

Она все еще чувствовала последствия нервного потрясения. Сестра Евфимия пыталась оставить ее в больничной постели, пока Элевайз не окрепнет, но аббатиса решительно ответила, что предпочитает пойти помолиться.

Лекарка полагала, будто Элевайз имеет в виду церковь аббатства – то есть она будет поблизости, и в случае необходимости сестра сможет помочь ей, – однако Евфимия ошибалась.

Элевайз не могла сосредоточиться на молитве. Она чувствовала себя как-то странно. Голова была столь легкой, что, казалось, аббатиса могла без всяких усилий подняться к потолку, или, вылетев через дверной проем, проплыть над деревьями. И ее все еще сильно подташнивало.

– Очень неприятный порез, – говорила Евфимия, промывая указательный палец на правой руке Элевайз. – Что же вы делали, аббатиса, милая?

– Я проверяла, насколько острое лезвие, – ответила Элевайз, что в точности соответствовало действительности.

– Ох, Господи! Ох, Господи Боже мой! – Евфимия считала, что аббатисе следовало быть более разумной, и с этим нельзя было не согласиться. Просто все случилось так неожиданно…

– В следующий раз, аббатиса, проверяйте ножи на том, что не чувствует боли! – посоветовала Евфимия.

Элевайз чувствовала боль, это уж точно. Очень сильную боль. Евфимии не без труда удалось остановить кровотечение – подушечка пальца Элевайз была рассечена надвое. Аббатисе пришлось сидеть несколько минут, подняв руку над головой, чтобы остановилась кровь, пока сестра Евфимия соединяла края разреза. Потом сестра наложила лечебную мазь из конской мяты, которая жгла, как адское пламя, и туго перевязала всю кисть, наказав Элевайз не забывать держать ее повыше, на левом плече.

Помнить об этом и впрямь не составляло никакого труда: как только рука опускалась, кровь в ране начинала пульсировать так неистово, что боль усиливалась десятикратно.

Именно из-за потери крови аббатиса чувствовала сильную слабость, – во всяком случае, так объясняла Евфимия.

– Слабость, – бормотала Элевайз. – Слабость…

Эта слабость осложняла все дело. Возможно, Евфимия права и мне следует лечь? Не на больничную койку, я бы не смогла это вынести, – но на мою кровать в собственной спальне? О нет! Аббатисы не позволяют себе поступать так, даже с рассеченным надвое пальцем. Аббатисы держат спину ровно, с достоинством сохраняя спокойствие и авторитет. Лежать на кровати? Еще чего!

Ее взгляд остановился на статуе Девы, и она приказала себе не быть такой немощной. Аббатисе показалось, что Святая Дева слегка наклонила голову – неужели она смотрит на меня?! – но, приглядевшись получше, Элевайз поняла, что ошибается. Она подумала, не начались ли у нее видения.

– Аве Мария… – приступила она к молитве.

Но слова, которые аббатиса произнесла, наверное, много тысяч раз, отказывались приходить. Как и утешение, которое она находила в них.

Зажав порезанный палец другой рукой, она прикрыла глаза и стала ждать в покойной тишине пустой Святыни возвращения Жосса.

Спустя какое-то время она услышала, как он входит в Святыню. Услышала звук шагов на ступеньках. Это должен быть Жосс, ведь монахи и братья-миряне носят мягкие сандалии.

– Вы вернулись, – сказала она и услышала несколько невнятных слов, выражающих согласие.

Она открыла глаза и начала поворачиваться, чтобы взглянуть на Жосса, но от этого движения почувствовала такую тошноту, что тотчас остановилась. Ей показалось, что стены Святыни кружатся вокруг нее, как волчок. Она опять закрыла глаза.

Аббатиса услышала, что Жосс приблизился и сел рядом с ней на узкую скамью.

К ее смутному удивлению – она обнаружила, что сейчас все ее чувства были смутными, – какое-то время она не могла вспомнить, куда он ездил. Потом в ее памяти всплыл образ посыльного. Да. Верно. Прибежал какой-то мальчик, он задыхался от спешки, его слова путались. Мальчик объявил, что должен увидеть сэра Жосса Аквинского. Он принес сообщение – Брайс Родербриджский приглашал сэра Жосса навестить его. Интересно, что все это значило?

– Вы нашли лорда Брайса в добром здравии? – спросила она.

Какое-то время Жосс не отвечал. Затем голосом, который она никогда раньше не слышала, сказал:

– Да, Брайс снова стал прежним. Он исповедался, принял суровое наказание и получил прощение.

В этих словах было такое отчаяние, что сердце аббатисы наполнилось жалостью.

Открыв глаза, Элевайз очень осторожно повернула голову влево.

Судя по гладкой коже лица, этому мужчине не было и тридцати, но он выглядел намного, намного старше. Не только из-за бросающейся в глаза седой пряди, переплетавшейся с темными волосами. И не из-за тяжелой осанки усталого, сдавшегося человека. Старыми были его глаза. Темные глаза с невидящим взглядом, набухшими веками и мрачными кругами, будто покрытыми грязной черной пылью.

Неудивительно, что об исцелении Брайса он говорил с такой безнадежной завистью. Аббатиса не сомневалась, что перед ней – человек, страдающий так сильно, переносящий такие адские муки, что радость прощения должна казаться ему столь же недостижимой, как луна.

Кто он? Очевидно, кто-то, знакомый с Брайсом Родербриджским. Но все по порядку.

Очень спокойно и очень тихо она сказала:

– Вы пришли, чтобы помолиться, мой друг?

Обращение аббатисы зажгло огонек надежды в глазах мужчины, но, едва появившись, огонек тут же исчез.

– Я не могу молиться, – ответил он глухо. – Я пытался. Другие тоже пытались молиться со мной. Монахи самой священной обители в Англии делали для меня все, что было в их силах. Бесполезно. Для меня недоступно спасение.

– Нет человека, для которого недоступна любовь Господа, – продолжала аббатиса все тем же тихим голосом. – Таково послание нам Христа: искренне раскаявшись, мы можем быть прощены.

Наступило молчание.

Казалось, он не собирался нарушить его. Аббатиса продолжила:

– Не помолитесь ли вы со мной? Наша Пресвятая Дева здесь – видите? – услышит вас.

Это помогало многим, даже в самой нижней точке их падения. Там, наверху, в аббатстве и здесь, внизу, в Святыне, Элевайз сталкивалась, казалось бы, с безнадежными случаями. Она спокойно беседовала с падшими, внимательно выслушивала потоки слов о жизни, которая пошла вкривь и вкось, признания в одном плохом поступке, который с ужасающей неизбежностью вел к следующим, пока уходящая вниз спираль грехов не выходила из-под контроля, а затем, когда все слова были исчерпаны, слышались рыдания, и аббатиса начинала помогать падшим в их долгом и трудном пути наверх.

Да. Ей доводилось видеть мужчин и женщин, которые оказались далеко за пределами любви Господа и тем не менее возвращались в лоно Церкви.

Она изучала темноволосого мужчину. Он медленно поднял голову, и его печальные глаза остановились на статуе Девы. Едва заметная улыбка на мгновение оживила его красивые черты, но затем исчезла. Лицо мужчины потемнело, и он хрипло сказал:

– Здесь, в этом самом месте, как нигде больше, я не могу молиться. Она… Святая Дева… смотрит на меня, как той ночью. Она знает, что произошло. Она знает, что без меня Гуннора все еще была бы жива.

Он повернулся к Элевайз. Его руки неожиданно схватили аббатису за плечи с поразительной силой.

– Она пообещала мне! – закричал он. – Пообещала! Это было в ту самую ночь. После всех этих лет ожидания она сказала мне… Я не торопил ее, не отговаривал от того, чтобы она ушла к вам, и все-таки чувствовал, что это было неправильно. Вы радушно приняли ее, правда ведь? Верили, что у нее действительно есть призвание, хотели, чтобы она стала хорошей монахиней! А все это время монастырь был для нее всего лишь местом, где она могла бы спрятаться, пока все не уляжется и Брайс не женится счастливо.

В голове Элевайз крутились десятки вопросов, но сейчас, когда эта страдающая душа была готова вылить всю свою боль, время было неподходящее.

Она ответила:

– Да, мы радушно приняли ее.

Мужчина уронил руки.

– Я знаю. Я с самого начала это понял. Вы хорошая женщина, слишком хорошая для…

Слишком хорошая для Гунноры? Мужчина резко замолчал, судорожно удерживая себя от этого предательства.

– Нам нужно было рассказать им всем. Я имею в виду, дома, в самом начале, – продолжил он. – Нет, это было бы нелегко, ведь отец заставлял ее выйти замуж за Брайса, но я верю, что мы смогли бы уговорить его. Он сам считал себя добрым отцом. Не думаю, что он упорно настаивал бы на своем, когда все остальные хотели, чтобы все было иначе. Но Гунноре не надо было отступать! – Мужчина взглянул на Элевайз. – Какое-то время, в начале, я очень волновался. Я боялся, что ей и в самом деле понравится быть монахиней, и я был в ужасе, что она решит остаться в Хокенли. Ведь тогда я потерял бы ее…

Элевайз заметила, что, говоря, он перебирал пальцами край своей туники – сжимал, растягивал, теребил с такой силой, что в некоторых местах ткань уже пришла в негодность. Эти непрестанные движения выдавали его глубокое волнение.

В первый раз аббатисе стало страшно.

Не думай о себе, приказала она своей дрожавшей душе, думай о нем.

Это помогло.

– Она знала, как сильно вы любили ее? – спросила Элевайз. Мужчина не говорил о любви, но она была совершенно уверена, что имеет полное право предположить это.

– Конечно! Я говорил ей снова и снова!

– А она отвечала на вашу любовь?

– Да! Да! – Затем после паузы: – Думаю, да. Однажды она сказала: ей кажется, будто она любит меня. Но ее чувство могло усилиться! – Мужчина говорил очень быстро, словно хотел защититься от возражений, выдвинуть которые у Элевайз не было никакой возможности. – Было достаточно, что она начинала любить меня! Разве нет?

– Конечно. – Это был единственно возможный ответ.

– Мой брат сказал, что я глупец, – продолжал он. – Брайса нисколько не задевало, что Гуннора не хотела выходить за него. Он никогда не мог понять, почему я так сильно люблю ее. Но ведь мы выросли вместе. Как и все остальные, я считал, что она выйдет замуж за Брайса, но всегда надеялся – вдруг что-нибудь случится… Да простит меня Господь, но как-то раз я поймал себя на том, что жду его смерти, ведь тогда она вышла бы за меня. Смерти моего родного брата! – Из его глаз полились слезы.

– Порой у всех у нас бывают дурные мысли, – сказала Элевайз, – но в действительности мы не имеем в виду ничего подобного, разве не так? Ведь вы никогда не хотели, чтобы ваша мимолетная тайная надежда на смерть брата стала реальностью, правда? И если бы он действительно умер, вы были бы глубоко и искренне опечалены.

– Да! Да! Конечно, да.

– Ну что ж, – Элевайз улыбнулась ему, надеясь ободрить, – Бог смотрит в наши сердца, и вы знаете об этом. Воздайте ему за это хвалу.

Мужчина медленно кивнул.

– Да, то же мне говорили монахи в Кентербери. – На долю секунды лицо мужчины просветлело, но затем им снова овладела какая-то страшная мысль, и он печально возразил: – Нет, Христос и его Святая Мать не поймут, как все получилось с Гуннорой.

Вознеся краткую молитву, Элевайз глубоко вздохнула и ответила:

– Я думаю, что я это уже поняла. Почему же не довериться Им – вдруг Они поймут тоже?

В аббатстве Жоссу сказали, что аббатиса Элевайз молится. Не найдя ее в церкви, он поспешил вниз, в долину, и по какой-то неведомой причине приблизился к Святыне очень тихо.

Дверь была приоткрыта. Подойдя, он заглянул внутрь.

Внизу, у подножия лестницы, на скамье, стоявшей на единственном ровном здесь месте, сидели Элевайз и Оливар.

Инстинктивно он хотел броситься к ним, так как какое-то неясное чувство – он не стал копаться в нем – подсказывало, что аббатиса в опасности.

Жосс заставил себя остановиться. Он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь.

Элевайз возложила туго перевязанную руку на кисти Оливара. Она наклонилась к нему, и Жосс услышал конец ее фразы: «…довериться Им – вдруг Они поймут тоже?»

Несколько мгновений Оливар не отвечал, и во время этой краткой паузы Жосс с тревогой подумал: что этот человек делает здесь? Он пришел, чтобы оплакать Гуннору в самом близком к месту убийства святилище? Или – ужасная мысль! – Оливар каким-то образом узнал, что Милон виновен в смерти его возлюбленной, и пришел, чтобы найти его и отомстить?

Элевайз – какая же умная женщина! – кажется, успокоила его. Оливар расслабился, и Жосс подумал, что, быть может, аббатиса убедила его – молитва за душу Гунноры лучше, чем охота за ее убийцей, и…

Оливар снова заговорил. Жосс начал вслушиваться.

– Мы условились встретиться здесь, в Святыне, в час перед рассветом, – сказал он. – Она должна была присутствовать с сестрами на Утрене, а потом вернуться в спальню. Как только она поняла бы, что все заснули, она поднялась бы и выскользнула. Я сказал ей, что буду ждать с полуночи – совершенно не важно, сколько мне предстояло ждать до ее прихода, я просто не хотел, чтобы она пришла первой. Я пробрался сюда, пока вы были на вашей службе.

– Должно быть, вы долго бодрствовали, – сказала Элевайз мягко.

– Да, но я был так счастлив при мысли, что увижу ее опять, что не обратил на это никакого внимания. Прошли уже месяцы с тех пор, как мы виделись последний раз. Мы смогли увидеться здесь лишь после того, как ее глупая кузина забавы ради тоже ушла в монастырь. Понимаете, я дал Эланоре письмо для Гунноры. Я много написал там, рассказал о своей любви. Наверно, я написал даже слишком много. Но не думаю, что это имело значение, – письмо было только для глаз Гунноры. Эланора не умела читать. Как, впрочем, и Гуннора. По крайней мере, она читала не бегло. Я полагал, что зря потратил время. – В его голосе послышались едва различимые веселые нотки. – Затем она – Гуннора – сделала так, как я ей посоветовал, и оставила для меня короткий ответ, спрятав его в щели вон в той стене. – Он махнул рукой по направлению к выходу.

Жосс, опасаясь, что кто-нибудь из них может обернуться, быстро подался назад.

– И из этой записки вы узнали, что она придет, – проговорила Элевайз.

– Да. В своем письме я написал, что год заканчивается, настало время осуществить наш замысел и объявить, что она покидает монастырь. Я надеялся, что она назначит точную дату, чтобы я мог ждать ее за воротами аббатства. Мы могли бы сразу же найти священника и попросить его поженить нас. Тайная встреча здесь, глубокой ночью… – это было совсем не то, чего я ожидал. Я не хотел, чтобы встреча была такой секретной. Будто мы стыдимся чего-то.

– Итак, вы ждали, и наконец она пришла? – спросила аббатиса.

– Да. – В его глухом голосе зазвучало волнение, и Оливар поспешно продолжил:

– О, я не могу вам передать, как чудесно было видеть ее снова! Я обвил ее руками, прижал к себе, пытался поцеловать.

Наступило короткое молчание.

– Пытались?

Жосс подумал, что именно это спросил бы и он сам.

– Она не разрешила мне. Ну, по крайней мере, в губы. – Оливар отрывисто рассмеялся. – Гуннора сказала, что она все еще монахиня, что я должен выказать должное уважение и только лишь по-братски поцеловать ее в щеку. Это было смешно, потому что она не слишком походила на монахиню – на ней, правда, было головное покрывало, но оно было плохо укреплено, а вимпл, вместо того чтобы закрывать горло, был заткнут за ворот рясы. Я сделал вид, что нахожу это забавным, то, что она не целует меня, но на самом деле я так не думал. То есть, не то чтобы мы были – ну, вы понимаете – близки ранее, но мы обменивались поцелуями. Очень страстными, трепетными поцелуями.

Жоссу, который знал теперь о Гунноре гораздо больше, было трудно в это поверить. Страсть в женщине, подобной этой? Возможно, она хорошо умела притворяться.

– В любом случае, это было неважно, – говорил Оливар. – Потому что очень скоро мы стали бы мужем и женой и могли бы и целоваться, и заниматься всю ночь любовью, если бы пожелали. Поэтому… – Его голос прервали всхлипывания. Быстро взяв себя в руки, он заговорил снова: – Поэтому я спросил: «Как скоро это случится? Когда ты уйдешь из монастыря?» И тогда она сказала мне… Сказала, что передумала насчет замужества… Сказала, что вообще не настроена быть чьей-то женой…

Элевайз прошептала несколько слов, но Жосс не смог их разобрать.

– Да, я знаю. – Теперь Оливар рыдал. – Я не мог поверить, вы правы. Я сказал: «Возлюбленная, это я, Оливар! Ты не должна становиться женой Брайса. Он женился на твоей сестре, помнишь?» Я не сказал ей, что произошло с Диллиан, я знаю, это было нехорошо, но я не осмелился. Гуннора могла рассудить, что это еще одна причина остаться здесь – в конце концов, она могла подумать, что они опять будут заставлять ее выйти замуж за Брайса, раз он стал вдовцом. «Это мы должны пожениться, – сказал я, – ты и я, как мы и задумали!» И… – Голос его опять прервался. – Она стояла вон там, на верхней ступеньке. – Оливар махнул рукой, показывая назад. – Она заявила, что решила остаться в аббатстве подольше. Или же, если это не удастся, она уйдет отсюда и заставит отца восстановить ее в правах, а потом поселится в Уинноулендз в одиночестве. Потом она повернулась ко мне спиной и сделала изящный маленький реверанс перед статуей Девы.

Оливар остановился, собираясь с духом, чтобы закончить свой мрачный рассказ.

– Я стоял позади Гунноры и пытался повернуть ее лицом ко мне. Не знаю почему, но я подумал, что если бы я смог заставить ее поцеловать меня – не настойчиво, поймите, я не хотел принуждать ее, – тогда она хоть чуточку возбудится и вспомнит, как чудесно все было для нас раньше, когда мы обнимались.

Наивный бедняга, подумал Жосс. Какая призрачная надежда!

– И вот… И вот… Я дотронулся до ее плеча и сказал: «Гуннора, единственная любовь моя, ты не хочешь обнять меня? Умоляю!» Она вырвалась из моих рук и ответила: «Нет, Оливар, не хочу. Я собираюсь помолиться». Потом, – его рыдания стали громче, каждый стон словно разрывал его на части, – потом она начала спускаться по ступенькам, почти танцуя, словно хотела сказать: «Видишь, как я счастлива? Видишь, как мне нравится быть монахиней, молиться перед Святой Матерью?»

Казалось невероятным, чтобы он смог продолжать.

Но ему не пришлось. Рассказ продолжил тихий голос Элевайз.

– Она танцевала на этих скользких ступеньках и оступилась, правда? – Жосс увидел, как молодой человек кивнул. – Это так просто, – сказала Элевайз. – Испарения от источника. Влага оседает на камнях и делает их опасными, как лед.

Наступило долгое молчание. Жосс начал думать, закончит ли кто-нибудь из них эту историю – хотя была ли в этом нужда, если они оба, казалось, прекрасно знали, что случилось дальше? – но тут Элевайз снова заговорила.

– Вы пытались удержать ее, не так ли? – Еще один кивок. – Я знала. Мы видели маленькие синяки на ее руках. Мы подумали сначала, что кто-то держал ее, пока другой человек…, впрочем, неважно. Кто-то действительно удерживал ее, но эти следы остались от ваших рук, пытавшихся уберечь ее от падения.

– Да. – В его односложном ответе было столько надломленности и боли, что Жосс готов был заплакать. – Но это не помогло. Она уже споткнулась, и я не смог удержать ее. Она выскользнула из моих объятий, пролетела по воздуху а затем… затем…

– Ударилась о статую, – закончила Элевайз за него. – По ужасной, роковой случайности край основания пришелся на ее горло. Ведь так?

– Да. – Оливар тер глаза, как наказанный ребенок, плачущий от несправедливости. – Я прыгнул вниз, посмотреть, не ранена ли она. Не знаю, чего я ожидал. Она лежала совершенно неподвижно. Я подумал, что она ударилась головой и потеряла сознание. Затем я перевернул ее и увидел…

Элевайз обвила Оливара рукой, и он оперся на нее. Его большое тело сотрясалось от рыданий.

– Там было так много крови! – всхлипывал Оливар. – Она была повсюду – на этом ужасном основании статуи, на полу под ней. Кровь намочила черное платье Гунноры, и я не знал, что делать. Помню, я подумал, что не должен оставлять ее здесь, нельзя, чтобы кровь ее жизни стекала в воду святого источника, поэтому я поднял Гуннору и понес наверх. Кажется, я хотел отнести ее к сестрам, но не уверен… Все было так смутно, и еще это лезвие, убившее ее… Гуннора становилась все тяжелее. Я почувствовал страшную слабость и положил тело на тропинке, но там было грязно. Я подумал, что будет очень плохо, если в рану на ее бедной шейке попадет грязь. Поэтому я понес Гуннору по менее протоптанной тропинке, там было чище, а по краям была влажная трава, вот в траву я и положил ее. Я принес для нее крест ее сестры, это был подарок к нашему обручению – я знал, что у Гунноры больше нет креста, она собиралась отдать его аббатству. Не думаю, что Диллиан возражала бы – насколько я знаю, она в любом случае оставила бы его Гунноре. Я знал, где она хранила свой крест, в той старой шкатулке, я поднялся в ее комнату и взял его. Прошло совсем немного времени после ее смерти – все были в ужасном состоянии, и, как я и надеялся, никто не заметил, что я сделал. В ту ночь я принес его с собой. Когда я пришел, чтобы встретиться с Гуннорой.

Оливар умолк. Жосс понял – в своих воспоминаниях он вернулся к тому времени, когда эта ужасная смерть еще не случилась, и теперь не хотел продолжать рассказ. Наконец он заговорил снова.

– После того как она… В общем, потом я вернулся к Святыне и вытер всю кровь. Это священное место, и я знал, что нельзя осквернять его. Ох как долго все это длилось! Я снял рубашку и использовал ее как тряпку, но мне приходилось вновь и вновь зачерпывать воду, чтобы намочить ее. Было очень мало света, горело лишь несколько свечей, и я не мог понять, хорошо ли я все сделал. В конце концов, мне оставалось просто уйти. Я хотел вернуться к ней. Там, в темноте, она была совсем одна.

Элевайз сказала что-то ласковым, успокаивающим голосом. Жосс видел, как Оливар быстро кивнул.

– Я сказал: «Я вернулся, Гуннора», расстегнул цепочку и надел крест на ее шею, – тихо продолжил он. – Он так чудесно выглядел на черном фоне ее платья. Я опустился возле нее на колени и долго стоял так, просто смотрел и смотрел. Потом я убежал.

Элевайз покачивала его, еле слышно напевая что-то, будто успокаивала ребенка, проснувшегося от ночного кошмара.

– Все, все, – звучал ее тихий голос. – Вот вы и высказались. Все уже позади. Все позади, все…

Они долго молчали.

Оливар спросил:

– Ее похоронили?

– Да, – ответила Элевайз. – Она уютно лежит в своем гробу, где уже ничто не причинит ей вреда.

– Она уже у Бога?

Жосс уловил замешательство Элевайз. Заметил ли его Оливар?

– Я думаю, что скоро она там будет, – ответила Элевайз. – Мы молились за ее душу и продолжим служить по ней мессы. Мы сделаем все возможное, чтобы она недолго оставалась в чистилище.

– Она была хорошая! – возразил Оливар. – У нее не много грехов, пятнающих ее душу, аббатиса. Скоро она будет на небесах.

– Аминь, – прошептала Элевайз.

Затем, склонившись над темноволосой головой, лежавшей на ее плече, она начала громко молиться о покойной сестре аббатства – Гунноре из Уинноулендз.