Прочитайте онлайн Лучик и звездолёт | Три последние главы, самые короткие

Читать книгу Лучик и звездолёт
3912+503
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Три последние главы, самые короткие

1

За Лучиком приехали из цирка.

Женя ждал: вдруг Лера? Нет. Это был Горн. Такой же элегантный, немногословный.

Приехал он не на кофейно-белом «Москвиче», а в крытой голубым брезентом полуторке.

Сначала Горн пошёл в контору оформлять документы на Лучика. Потом в конюшни. Женя с Иринкой слонялись за ним по заводу, как тени. Горн в манеж, смотреть молодняк в работе, — ребята тоже. Горн в племенную конюшню к Гордому — они туда же. Очень он хвалил Гордого, говорил, как настоящий ценитель, непонятное, специальное, но лестное.

Наконец прошли в конюшню отъёмышей.

Горн знал, наверно, тайное лошадиное слово: даже самые упрямые, капризные жеребчики, заслыша его тихий свист, спокойный отрывистый голос, поворачивали голову, прислушивались, иногда ржали.

Дежурный конюх вывел из денника Лучика.

Он же стал совсем большой! Вышел» мерно ступая, ладный, сильный. Голубел начищенный до блеска густой, но уже короткий волос. Серебрились, как у Урагана, пышная грива, чёлка, хвост.

— Ты любишь лошадей, это хорошо, — сказал Жене Горн. — Прощайся с ним! Не бойся, мы тоже любим их. Он будет у нас в большой семье.

Женя припал к Лучику. Всё равно было грустно… Иринка гладила с другой стороны, перебирала пальцами гриву.

— Валерия просила передать тебе… — сказал Горн, доставая из бумажника фотографию; протянул её Жене.

На фотографии чёткая, будто нарисованная тушью, стояла на высоком коне, одетом в роскошную попону с бахромой, с пышным султаном на голове, — Лера!

На девочке была короткая юбочка, стройные ножки в трико. Лера держала в руке обруч, сияла улыбкой.

Женя смутился, залюбовался. Иринка высунулась из-за плеча Лучика, разглядывая. Конюх спросил:

— Выводить?

— Да.

Во дворе у конюшни собрался народ. Илья Ильич, отец, ветеринар, приковылял Федотыч… Лучик, прощай, ненаглядный! А может быть, до свиданья? Женя снова припал к нему.

Жеребёнок в последний раз, шумно вздыхая, щекоча, обшарил пушистыми губами шею мальчика, нашёл ухо, сделал вид, что собирается укусить, на самом деле трогал мягко, осторожно…

— Хватит, пора. В добрый путь!

Лучик поднялся в фургон по сходням охотно, безбоязненно. Жене даже обидно стало: словно рад, что уезжает. Но жеребёнок высунул из-под брезента светлую маленькую голову и заржал заливисто, печально. А сам всё глядел умными глазами на Женю, только на Женю. Из конюшен в ответ заржали лошади.

Горн вскочил в кабину к водителю, хлопнула дверца… Голубой фургон медленно поехал к воротам.

Иринка с Женей следили, как он, раскачиваясь по размытой дождями дороге, движется к лесу, мелькает за стволами сосен… Поворот, шум всё тише, тише… Они исчезли.

— Что носы повесили? — сказал громко Илья Ильич. — Дело наше такое: растим, чтобы выпустить в большую жизнь. А кто из вас, — он привлёк к себе Иринку, — хочет покататься сегодня на моей Заре? Попробовать? А?

— Я! И я! — в один голос закричали ребята.

В круглые окна манежа било косое солнце, расцвечивая стены, жёлтые опилки на кругу. Заря, осёдланная, тонконогая, в белых чулочках, с подстриженной гривой и чёлкой, дожидалась у привязи.

— Кто первый? — спросил Илья Ильич.

— Пусть она, — пересилил себя Женя. (Иринка стояла рядом, испуганно-радостная.)

— Становись вот так, слева. Ногу в стремя. Спокойно, я подсажу, не бойся… Разом, гоп! — Илья Ильич помог девочке. — Держи поводья.

Заря заплясала. Он погладил её — она встала неподвижно. Иринка сидела в седле согнувшись, напряжённая, красная.

— Ой, высоко! Ой, упаду!.. — вскрикивала, сама не замечая.

— И хорошо, что высоко… Повод пропусти через эти пальцы. Держи свободно. Вперёд! — Илья Ильич легонько шлёпнул лошадь по крупу.

Заря грациозно, опустив голову, пошла по кругу. Иринку подбрасывало в седле. Она изо всех сил упиралась в подтянутые стремена одеревеневшими ногами, тискала поводья. Вот и не страшно! Вот и поехала!..

Пять, десять минут Женя следил завистливо. Когда же его очередь? Хватит, накаталась!..

Иринка слезла с Зари вспотевшая, счастливая, что победила страх, что стала держаться прямее, даже поворачивать голову, подёргивая поводья. Она вспомнила вдруг Колю Отважного. Как же он не боялся мчаться галопом, с распростёртыми, словно крылья, руками, без поводьев? Вот храбрец-то!

Пришёл Женин черёд.

И что вы думаете? Ему-то не показалось ни высоко, ни страшно — наездился летом на Ваське; но держаться в седле прямо, свободно было совсем нелегко! Качало, как лодку на волнах, потому что для Женьки Илья Ильич сразу пустил Зарю резво, быстрее. И мальчик, довольный, пролетая мимо жадно следившей Иринки, тоже вспомнил Колю Отважного. А что, не так уж и отстал от него!

Заря, натренированная Ильёй Ильичом, слушалась малейшего движения руки, шла то вскачь, то шагом, как захочешь. А когда Илья Ильич показал, что надо делать с поводьями, управляя, — стала послушно кружиться по манежу, приседая на задние ноги. Женя был на верху блаженства!

Иринка таяла от восхищения. Такого великолепного зрелища она не ожидала от Одуванчика…

* * *

Щербатый с Антошей прибежали за Иринкой и Женей — играть в футбол. Александра Петровна, только что накормившая ребят овсяной кашей с вареньем, сказала:

— Не поздно? Того гляди, стемнеет, — но отпустила.

— Мы у реки будем, на старом пастбище! — крикнула Иринка, убегая.

Для неё теперь слетать от завода к реке было всего ничего, пустяк. А с матвейковскими ребятами она сдружилась, как только поправилась, удивительно легко. Они даже — знак почёта! — доверяли ей судить футбольные встречи.

Щербатый раздобыл у местного милиционера старый свисток. Правила игры Иринка постигла быстро. Трещала свистком пронзительно при любом нарушении. Одно, как ни бились Щербатый и Женя, путала: что мяч считается «вне игры», если нападающие ближе к воротам противника, чем их защитники. Иринка орала:

— И пусть ближе, значит, защитники раззявы! За то им и гол влепят! Сами виноваты…

Сошлись на бывшем пастбище, побуревшем, с жухлой травой.

Ворота были обозначены вешками. В одних стоял Антоша, в других Женя. Иринка вооружилась свистком. Щербатый лихо повёл мяч, увёртываясь от противника.

А потом, как стемнело, собрались у реки, стали жечь костёр из сушняка, прелых листьев, коры.

Сперва к небу валил только едкий завитой дым. Когда сушняк, который подтаскивали с опушки, разгорелся, все уселись на поваленную корягу, стали глядеть в огонь. Просто так, перебрасываясь словами. Почему всегда тянет смотреть в огонь? А там только оранжевые язычки ползают, вспыхивают, гаснут; искры, постреливая, взлетают, как салют.

— Увезли в цирк Лучика-то? — спросил Антоша. Деревенские знали почти всех лошадей в заводе по именам.

— Увезли… — сказал Женя.

— Мировой жеребчик! Приметный. А ласковый!..

Помолчали. Низко над рекой зажглась в бледном небе большая зелёная звезда. Крупная, как фонарь.

— Сегодня по радио передавали: мы новый сверхмощный спутник запустили. Целую станцию исследовательскую, — сказал Щербатый.

— А ты знаешь, что это за звезда? — спросила Иринка.

— Знаю, конечно. Венера. Учитель объяснял.

— А та? — Девочка показала на вторую, неяркую, родившуюся так же внезапно.

— Юпитер!

— Сам ты Юпитер, — насмешливо перебил Антоша. — Это самолёт летит. Видишь, сигналит: два зелёных огня, красный…

И верно.

Очень далеко, еле слышный, донёсся гул. Самолёт шёл высоко, но движущиеся огни были видны ясно. Они точно плыли в небе…

— Вон ещё звёзды! — закричали ребята. — И Юпитер тоже…

— А я всё равно буду звездолётом. Всё равно, — тихо, упрямо сказала Иринка словно про себя, поворачивая обломком ветки горящие сучья, так что искры, треща, вырвались из-под них.

2

Конный завод был взволнован: приехала комиссия отбирать лучших лошадей на международную выставку!

Волновался Сергей Сергеевич. Волновались Илья Ильич, ветеринар, конюхи, тренеры… Волновались Иринка с Женей. Кого отберут?

Целый день комиссия ходила по заводу, обсуждала что-то в конторе. К вечеру выяснилось: поедет, как чемпион прошлогодней выставки, Гордый и ещё три лошади.

Гордый!

После отъезда Урагана, а затем и Лучика Женя с Иринкой как бы перенесли на него всю нежность.

Ребята помогали конюху чистить Гордого пылесосом — в благодарность конь всегда приветливо тёрся шеей о плечо; помогали выводить в леваду, убирать во время прогулки его денник. В конюшне, где жил Гордый, они бывали чаще, чем в других.

Буян в знак приветствия при виде их громко стучал об пол хвостом. Котёнок Филька, раздобревший за лето и превратившийся в усатого кота, большой друг Гордого, любивший спать в его деннике, встречая ребят, урчал довольно и громко.

Иринка поправилась совсем.

Приехав на завод, она печально говорила: до зимы учиться не велели… Зима шла уже, конечно, но осень никак не уступала ей дорогу. Стояла сухая, звенящая, ясная, хоть и с заморозками.

Александра Петровна считала: скоро Иринка может начинать учиться. Теперь всё в порядке. Об этом же сообщили письмом Ивану Васильевичу.

В день приезда комиссии Сергей Сергеевич опоздал к обеду. Александра Петровна с помощью тёти Фроси устроила в доме Коротковых настоящую продуктовую базу: насолила грибов, огурцов, помидоров, капусты. Пекла из деревенского творога ватрушки, пироги с грибами, пончики — объедение!

Сегодня Александра Петровна разворчалась на Сергея Сергеевича:

— Пропал! Как есть, пропал! Возится с этой комиссией, будь она неладна, бегает целый день голодный. А у меня пирог пересидел и баранина сохнет…

— Как это — будь неладна? — возмутились Иринка с Женей, тоже глотая от голода слюнки. — Гордого же на выставку отобрали! На международную!

Александра Петровна вздохнула над плитой:

— Да уж понимаю, чего там…

Иринка спросила вдруг:

— Значит, он за границу поедет? В какую страну? Далеко?

— В какую? — Женя наморщил лоб. — Ты мне, помнишь, письмо с человечками и девчонкой присылала? Кажется, в ту.

Иринка молчала, задумавшись.

Сразу ясно, до мелочей, увидела, будто в кино, и большой вокзал, и красивый город, дома с острыми крышами, мост в фонарях, гостиницу, синеглазую Божену с деревянным человечком в руке, её маму… «Бери, пожалюста, бери!..» И то, как они разговаривали руками и глазами, бродя по городу, и как были в музее, а потом у памятника советскому солдату… И конфуз с киноаппаратом на папином конгрессе…

— Женька, слушай! — Иринка подошла к нему. — А что, если вдруг… дядя Серёжа, твой папа, или ещё кто-нибудь с вашего конского завода поедет провожать Гордого туда, за границу?

— Ясно, кто-нибудь поедет! Даже на ипподром в чужой город никогда лошадей без своего человека не пускают! — убеждённо воскликнул Женя.

— А что, если… — Иринка снова задумалась. — Вдруг и ты тоже?

— Я? — Женя опешил. — Да кто же меня пустит? Кто же меня возьмёт?

Он безнадёжно, даже насмешливо махнул рукой.

А ведь взяли. И пустили.

В один из дней ноябрьских каникул на аэродроме возле города, где жили Лузгины и Коротковы, можно было наблюдать любопытное зрелище.

Только что к взлётному полю подрулил самолёт. Необычный. Очевидно, грузовой: с небольшими окнами, широкой, специальной дверью.

В этот час, как всегда, радиорупоры аэродрома звучно объявляли о рейсовых полётах, просили пассажиров пройти на посадку. О грузовом самолёте никто ничего не объявлял. Но посадка в него шла полным ходом.

По трапу с наброшенной соломой, вслед за конюхом, поднимались, входили в широкую дверь лошади. Впереди Гордый, за ним остальные.

У самолёта на земле собралась небольшая группа людей.

Трудно было понять, кто провожает, кто собирается улетать вместе с живым грузом. Невысокий худой мужчина с тёмными усиками горячо говорил что-то ласково слушавшей его женщине. Второй мужчина, рослый, в роговых очках, стоял рядом с озабоченной старушкой и девочкой, у которой задорно торчали из-под шапочки направо-налево перехваченные лентами хвостики. Девочка держала старательно упакованную коробку. Худенький, но подвижной и энергичный мальчик горячо объяснял что-то скептически смотревшему на него юноше, очевидно, старшему брату, потому что они были похожи. Девочка лет пятнадцати внимательно слушала их.

— Везёт же таким ничтожным хлюпикам! — с искренней завистью сказал скептик Лёня Кате. — Только подумай: не ты, не я, никто другой, а именно Прыщик едет с этими бесполезными знаменитыми лошадьми в настоящую заграничную командировку. Невероятно! И… и возмутительно!..

Женя слушал радостно, точно старший брат не бранил, а расхваливал его невесть как. Катя обняла братишку за плечи:

— Смотри, Жукаранчик, если в самолёте затошнит, скорее думай о чём-нибудь весёлом. Сразу проходит. И обязательно заткни уши ватой!

— Ну вот ещё, ватой… — возмутился Женя.

Иринка подбежала к нему приплясывая.

— Значит, так. Ты прилетаешь в город… — затрещала она, как всегда трещала от восторга. — Ты находишь ту самую гостиницу. Ты разыскиваешь в ней Боженину маму. Потом Божену. И отдаёшь ей это. — Иринка передала Жене коробку. — Там матрёшки. Десять штук, сидят друг в дружке. И ещё ручка-самописка. И ещё шоколадные медали… Ой, вам кажется пора!

Им было уже давно пора. Человек в форме лётчика, стоя в двери самолёта, манил к себе. До свиданья, мамочка, Лёня, Катя, Иринка, дядя Ваня, Александра Петровна — все!

Сергей Сергеевич с Женей поднялись по лестнице-трапу. Ещё минута. Дверь задвинулась, лестница плавно откатилась в сторону.

Ещё полминуты. Самолёт потрясся, задрожал, как живой. На провожающих дунул прохладный ветер. Ещё четверть минуты… Металлическая громада легко, точно невесомая, побежала по взлётному полю быстрее, быстрее…

И вот она в небе… И вот выше облака. И вот скрылась за вторым, освещенным изнутри солнцем пушистым, как снег, облаком. А из-за него в чистое небо выплыла уже просто крылатая чёрточка.

3

Прошло больше года.

Однажды по Иринкиному и Жениному городу замелькали афиши: «Гастроли областного цирка!»

В день первого представления цирк был полон.

Шумели, рассаживаясь, зрители. Вспыхнули под куполом цветные прожектора. Оркестранты заняли места. Дирижёр приготовился взмахнуть палочкой…

В первом ряду, против главного выхода на арену, сидели мальчик и девочка. Что-то отличало их от других зрителей: оба смотрели на арену, на завешенный бархатной Занавесью выход, взволнованно переговариваясь.

Началось представление.

Мальчик с девочкой следили за акробатами, жонглёрами, гимнастами… Смеялись шуткам размалёванного клоуна, когда он ловко шлёпался на арену или из головы у него начинала бить струя воды.

Но ни фокусы и неожиданные, вызывавшие восторг зрителей выходки клоуна, ни головокружительные полёты гимнастов под куполом цирка, ни искусство жонглёра-канатоходца, уставившего на лоб бешено вращавшуюся тросточку со стопкой тарелок, как видно, не могли увлечь двух маленьких зрителей настолько, чтобы забыться. То и дело они опять начинали перешёптываться, смотреть нетерпеливо на главный выход…

Объявили антракт.

Вместе со всеми мальчик и девочка вышли в коридор. Зрители ели мороженое, переговаривались. Мальчик с девочкой беспокойно ходили по широкому коридору, задерживаясь у боковых дверей, возле которых дежурили служители цирка в форме.

Наконец мальчик решился. Подошёл к служителю и спросил:

— Пожалуйста, вы не знаете… Лера Горн и её отец… Они прислали нам билеты… Вы не знаете, они будут выступать в начале или в конце второго отделения?

Служитель выслушал его, склонив голову.

— Тебе позвать их надо? Вряд ли смогут. К номеру готовятся… А лошади у нас во втором отделении первыми идут…

— Спасибо!

Мальчик, радостный, вернулся, зашептал что-то девочке, которая каждое его слово сопровождала кивком головы.

Зрители снова потянулись на места.

Арена была подметённая, чистая, пустая. Заиграл оркестр. Яркие лучи прожекторов, перекрещиваясь, легли на круг. Всё громче, бравурнее играла музыка… Тяжёлый занавес откинулся, появились лошади.

Их было несколько. Красивые, холеные, с белыми пышными султанами на головах и расшитыми, в блёстках сёдлами…

Стройный мужчина, стоя в центре арены, одним движением хлыста, щёлкавшего коротко и звучно, одним отрывистым словом заставлял лошадей то кружиться, приседая, в медленном вальсе, то мчаться друг за другом вдоль барьера…

Оркестр затих. Выбежали наездники. Мгновение — все были в сёдлах! И тут же, соскальзывая, почти касаясь земли, повисая на стремени бешено несущейся лошади, под дробь барабана опять вскакивали в сёдла. Цирк гремел аплодисментами.

Дрессировщик тоже гибко, легко вскочил в седло.

Мальчик с девочкой, сидевшие в первом ряду, ловили каждое его ловкое, смелое движение жадно, с изумлением. Кони, словно живая разноцветная карусель, бежали, останавливались, собирались попарно, снова разбегались…

И вдруг оркестр смолк. Только нежно и тонко запела скрипка. Золотой луч пересек арену, задрожал, рассыпался… Мальчик привстал с кресла.

Медленно, в такт мелодии, которую пела скрипка, гарцуя, по очереди поднимая точёные ноги, на арену вышел конь с маленькой золотоволосой наездницей. Наездница была в трико, в короткой пышной юбочке. А конь… светло-голубой, с гладкой серебрившейся шерстью, он был поразительно хорош!

Наездница держала блестящий обруч. И глаз нельзя было отвести, пока она, стоя на широкой спине своего голубого коня, бесстрашно прыгала через обруч, сгибалась, проскальзывала в него, подбрасывала и ловила — ловко, чётко, красиво. А конь в это время бежал, кружился, танцевал, точно слитый со своей маленькой хозяйкой в одно целое!

Цирк замер восхищённый.

И мальчик не выдержал. Когда голубой конь с золотоволосой наездницей, уже посылавшей зрителям приветственные улыбки, пробегал мимо, он свистнул тихо, особенно и произнёс одно лишь короткое слово:

— Лучик!

Но и конь и наездница услышали это слово.

Конь пошёл тише, тише, закружился и повернул обратно, остановившись перед креслами, где сидели мальчик и девочка.

Оркестр замолчал. Это не входило в программу, дирижёр не знал, продолжать музыку или нет.

— Поклонись Жене Короткову, Лучик! — ясно и звонко прозвучал чистый голосок маленькой наездницы.

Она опустила обруч, протянула руку… И голубой конь низко, три раза, взмахнув султаном, склонил гордую голову.

А мальчик выбежал вперёд, вскочил на барьер. Конь приблизился. И вдруг начал обнюхивать, тереться о шею мальчика, нашёл его ухо, ласково, осторожно взял губами, потрепал…

— Лучик!.. Узнал!.. Узнал, ненаглядный… — тихо сказал мальчик.

Оркестр грянул снова. Зрители заговорили, захлопали…

Когда Женя с Иринкой выходили из цирка, их нагнал служитель.

— Младшая Горн просила обождать у входа, — сказал он.

Ребята остановились на ступеньках. Лера вышла в пушистом светлом пальто, в такой же, как у Иринки, шапочке с помпоном.

— Здравствуй! Здравствуй! — Она крепко сжала руку Иринке, Жене. — Как, понравилось?

— Очень! — в один голос ответили они. — А ты… вы с Лучиком долго будете в нашем городе?

— Два месяца. Приходите в цирк, когда захотите, хоть каждый день, вас пропустят… — Лера помолчала. — А я буду учиться в школе на улице Первого мая…

— Ты? Это же наша школа! — ахнула радостно Иринка.

— Когда мы приезжаем на гастроли, я всегда сразу поступаю в школу. Только трудно бывает догонять…

Иринка смотрела на Леру с уважением, с восторгом.

А Женя смотрел на блестящую цепочку фонарей у городского сквера, на тёмное, с редкими крупными звёздами небо и думал: как интересно, как удивительно получается всё в жизни!..