Прочитайте онлайн Лис, который раскрашивал зори (сборник) | Глава 7. Вместо послесловия

Читать книгу Лис, который раскрашивал зори (сборник)
2216+346
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 7. Вместо послесловия

Сайрика мне на каторгу писала часто. Из её писем выходила следующая история того куска наших приключений, который я пропустил: когда нас с Кайлой забрали в операционную, Сайрика так и осталась там, под дверями, потом дочку вернули в неонтологию под присмотр − не ясно было, приживётся ли донорская деталь, и с аппарата её не снимали. А меня оттащили на первый этаж, в реанимацию − в общем поплыл я на операционном столе и здорово, но доктор всё-таки приложил все усилия, чтобы дать мне возможность выкарабкаться.

Сайрика блуждала с первого на шестой полутора суток: Кайла держалась молодцом, чего обо мне сказать было нельзя. Но потом я чуть оклемался, и Сайрике меня выдали, выкатив на каталке в коридор. Доктора очень удивлялись, что мой работодатель не платил за меня, но факт оставался фактом − можно было или забирать, или оставлять в больнице за личные средства, но их не было.

К Сайрике пришел её муж, и помог прочитать назначение, в котором она понимала так же мало, как я, по первости, мало понял из письма о болезни Кайлы. Суть состояла в том, что я должен был спать пока организм адаптируется к тому, что мне поставили блок на изменение ипостаси − это было непереносимо (в прямом смысле непереносимо) больно. Лекарства были дорогие, а к ним ещё прилагались расходы на внутривенное питание, вспомогательные медикаменты и, хотя бы редкие, визиты врача, который должен был следить за тем, как происходит адаптация организма и вносить некоторые корректировки.

Добрый господин Руртом сказал Сайрике, своей жене, что я могу полежать пока у них в комнате на полу, если ей не хочется оставлять меня на улице.

Сайрика спросила про лекарства, но они были слишком дороги − её муж правда на них не зарабатывал, а я был для него чем-то, что он хотел оставить в прошлом, и он не готов был продавать ради меня вещи или ограничивать себя в еде. Сайрика сухо кивнула Руртому, и развелась.

Сказалась в неонтологии, что вернётся вечером, и взяла оттуда своё пальто. Укрыла меня им, поверх той простынки, что мне набросили на голое тело, а её пальтишко мне как куртка. Шмыгнула носом, и покатила ко мне в эллинг. У неё был свой ключ.

Перетащила кое как на лежанку, на которой мы с ней семь лет друг друга ласкали, на которой зачали дочку, ввела последнюю дозу лекарства что было. Ей дали его в больнице (это за счёт Центра в оплату за донорский орган − они никогда не платят больше, когда знают, что донор и так согласен поделиться родной механикой). От меня пахло йодом и всякими больничными запахами, я был страшным и очень холодным на ощупь.

Она шмыгнула носом, и потащилась возвращать каталку в больницу. Нужно сказать, что некоторую неприязнь к рельсам она испытывает до сих пор: с ними были сложности и чуть не сломалось колесо.

В больнице ей выдали мою одежду, она поднялась наверх в последний раз и её пустили посмотреть на Кайлу, та спала. На этом блуждания Сайрики окончились, она вышла в коридор. К этому времени, по моим подсчётам, она не спала трое суток после родов, натаскалась меня, а я тяжеленный, и ничего с тех пор не ела.

Именно в этот момент в больницу вошел Дивен, который хотел узнать, как я поживаю и сообщить, что больше не хочет иметь со мной ничего общего. Как эти два понятия соотносятся, он мне объяснить потом так и не смог. Но он наткнулся на Сайрику, а та стояла с ворохом одежды в обнимку, и в этот момент у неё из рук выпал один мой сапог.

Дивен продал всё, что у него было. Сайрика тоже всё продала, а мне хватало еле-еле: несколько раз я просыпался, и тогда чувствовал эту боль. У меня в память об этом деле до сих пор осталось несколько серебряных прядей в волосах.

Кот переехал ко мне в эллинг, и брался за всю возможную работу. Так он стал самым дешевым часовщиком в городе. К нему даже один раз приходили коллеги по цеху: мол нельзя так дешево и хорошо работать, но он с ними как-то сговорился, выкрутился.

Сайрика отказалась от комнаты в общежитии в счет доплаты, брала ночные смены, но им всё равно приходилось всё глубже влезать в долги. Спали они по очереди на лежанке в комнате Река.

За те две недели, что я переставал быть оборотнем, они прошли через все круги ужаса. А потом, как венец всего этого дела, из суда принесли повестку, Дивен спохватился, вспомнил, что я натворил, но было поздно − суд уже состоялся, меня уже приговорили. Повезло лишь в том, что, когда пришли приставы, я уже был почти в норме − оставалось только выспаться. Положительный эффект от дорогих лекарств был в том, что от них почти не было отходняка: из медикаментозного сна я просто провалился в обычный, и продрых в тюрьме ещё почти трое суток.

На последнее свидание со мной ребята занимали денег уже по третьему кругу. Потом меня забрали на каторгу.

Малышка Кайла пошла на поправку через десять или двенадцать дней, и её забрали в работный дом. Сайрике ещё раз разрешили взглянуть, ну а потом родителям остаётся только ждать − и пожелать своим малышам расти хорошо и быстро. Впрочем, скоро стало известно, что назначение по городу у нашего тёплого комочка − Изразцы, а значит, когда дочурке будет четыре или пять лет, можно начинать осторожно знакомиться.

Лёгкая выжила, и Рек долго её приводил в порядок, но в итоге поднял в воздух. Сейчас ему двадцать два, и он самый молодой руководитель дирижабля в ПОРЗе. Поминает меня недобрым словом каждый раз в плохую погоду как болит плечо, но потом вспоминает как было весело, и прибавляет к этому недоброму слову пару хороших вдогонку. По слухам, имеет репутацию дамского угодника без единого пятна на репутации, а знаете в чём секрет? На земле он с женщинами МОЛЧИТ. Всё только в воздухе.

Ну а теперь… теперь, когда прошло восемь лет, я поднимал из Изразцов вверх собственный дирижабль. На нём я вернулся из тюрьмы. Я его на каторге собрал. Сам из подручных материалов, и это было отличное судно!

Как мне удалось это сделать, и как я получил его себе − отдельный разговор, но теперь у меня было собственное отделение ПОРЗа и столько мест в команде, сколько я захочу сам. А знаете почему? Потому, что я лучше всех разукрашивал зори.

Моя история − одна из многих в которой каторга оказывается положительным, а не отрицательным событием в чьей-то биографии. Так бывает редко, но так − бывает.

Когда я оказался отлучён от возможности летать, я стал думать, постоянно думать о полётах. Я не мог подняться в небо, но перестать жить им − не сумел, не стал сухопутным, хотя я не знал, как мне дать волю тому, что распирало меня изнутри.

И вот, через несколько месяцев пришло запоздалое письмо от мастера сердца Угольных Спиралей. Он хотел знать о том, как я провёл тот свой полёт. Слухов было много, и ему были важны подробности из первых уст. Скользящая по небу гондола без баллона наделала среди инженеров шороху, да вот перепиской с уголовником никто из учёных мужей руки марать не захотел. Никто, кроме мастера, которому я чуть не вышиб мозги. Я ответил ему так полно, как только позволял мне лимит переписки, но конкретику придержал.

Ответа я ждал долго, и почти отчаялся, но новое письмо всё-таки пришло. К нему прилагался контракт на совместную работу над образцом, если таковой будет получен в ходе нашей переписки в результате опыта одного из нас, или нас обоих.

Мы не держали друг на друга зла, понимая, в каких обстоятельствах произошел наш конфликт. Я был рад, что наш повторный контакт состоялся, мастер сердца испытывал сдержанный оптимизм в отношении истинных мотивов моего поведения и моего инженерного чутья.

Подписав контракт, я рассказал ему о своих мыслях о природе того, что произошло с гондолой Лёгкой после того, как из оболочки вышел водород, проведя аналогию с железнодорожными рельсами. Мастер ответил, что, возможно, в аллегорическом смысле, так и было − мы, за счёт магнитного поля от металла, скользили по естественным магнитным полям земли, которые в наших краях особенно яркие. Сейчас мы думаем над тем, как бы строить такие − искусственно.

За письмом шло письмо, за одним предположением − другое. Мне было в радость писать ему о небе глубокими вечерами после однообразной выматывающей работы, проверять в комфортных для воздухоплавания условиях моего каторжного города некоторые наши мысли в то же время, когда он проверял их же там, в наших северных широтах.

В те месяцы, в результате нашей переписки и правда вышел научный прототип двигателя, который я устроил тогда на Лёгкой, и спустя два года непростых защит (на которых мне присутствовать, разумеется, не удалось), мы получили совместный патент на него. Этот патент лёг в основу пересмотра моего дела, и в итоге − приговора.

Мастерские сердца больше не желали поддерживать мою общественную изоляцию, и они имели на это право. Официально прошлое моё было переписано − я не крал тот металл, не угрожал главному инженеру города убийством, я «взял незначительное количество опытного материала для исследования в ходе ожесточённой дискуссии, получившей в дальнейшем дополнительную аргументацию» − эту фразу я выучил наизусть и поначалу часто повторял всем знакомым в качестве анекдота. Но эта ложь стала формальной истиной благодаря мастерским сердца Угольных Спиралей в целом, их мастеру лично, и молчаливому согласию самого Храма.

В итоге самые тяжкие обвинения − в захвате заложников, угрозе убийством, краже материалов, представлявших коммерческую тайну, были с меня сняты. От сорока лет мне осталось восемь.

О первом патенте на каторге стало сразу известно, и, ещё до пересмотра приговора, у меня отобрали доход от него, но потом, я убедил всех, что получится больше, если дать мне работать над любимым делом. Конечно, я тут же дал понять, что бесплатно это делать не собирался. Со временем, меня перевели с общих работ сначала на часть дня в кабинет, а потом дали возможность организовать свою маленькую (по первости) опытную базу. В итоге: шесть патентов, семь грамот. Но это было только началом нашей небольшой революции воздухоплавания, в которую я в итоге вовлёк весь свой закрытый город, ещё недавно полный механоидов с искалеченными судьбами.

Я заразил на своей каторге всех − абсолютно всех − небом! Мне говорили, что у меня зори в крови вместо заразной болезни, и всякий раз, когда я чихаю, они вылетают и попадают в других механоидов как инфекция. Занятное сравнение, но может оно не лишено смысла: ведь у меня вся каторга либо летала, либо хотела летать, но не знала об этом до того, как я попался им на пути в этом Сотворителем забытом месте с уникальными (как оказалось) погодными условиями для воздухоплавания.

Мы начали получать доход, от которого мне причиталось честные пять процентов. Сначала я отдал долги Дивену и Сайрике, затем мастеру сердца Угольных спиралей, а позже принялся за собственные долги Центру, с которыми распрощался в ближайшие четыре года. Последний год на каторге я получал доход в собственный карман, и как результат − моё новое судно. У меня столько сил было теперь!

Право свободного мастерства я себе ещё не купил, раздумываю над этим, ведь всё же, я − не мастер.

Но вот мы летим под изумрудным солнцем, Сайрика дремлет у меня на плече. Кот щурится на закат с некоторой долей неудовольствия. Дивен, кстати, у нас теперь свободный часовых дел придурок. Ну ладно-ладно, не придурок он − настоящий мастер − в те две недели он изобрёл какую-то умопомрачительную часовую деталь, (не иначе как мои вопли − лучший стимул к мозговой деятельности) втихушку провёл патент и теперь грёб деньги лопатой.

У него были большие проблемы с мастером из-за этого патента, но толковый юрист, почуявший хороший навар, нашел как сыграть на некоторых (непонятных мне лично) правовых нормах, и в итоге доказал, что права на изобретение принадлежат Дивену лично.

Моя дочурка тоже тут, с нами, рисует масляными красками − ей восемь лет, и она волшебно рисует!

А летим мы в Угольные Спирали. В гости к моему родному брату, мастеру сердца этого города. Это он дал мне те сорок секунд форы. Это он защитил Дивена, уберёг его и от применения силы и от суда, за что я буду благодарен ему пока жив. Наша матушка последние свои годы небедно жила за его счёт, не имея ни гроша на собственном. Впрочем, никто из нас с ней с тех пор не общался.

Если бы Дивен и Сайрика знали, кто он, и рассказали бы ему о том, в какое положение я попал после операции, то он и денег мне на препараты бы дал не задумываясь, но они не знали, и хорошо, а то Дивен не стал бы так сказочно богат. Кстати, он женился.

А я… ещё нет. Я сижу, и, гладя по плечу свою невесту, смотрю на то, какое небо нарисует нам на свадьбу наша дочка.