Прочитайте онлайн Лис, который раскрашивал зори (сборник) | Глава 6. Рукотворный рассвет

Читать книгу Лис, который раскрашивал зори (сборник)
2216+370
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 6. Рукотворный рассвет

В целом, я с большим терпением отношусь к чужим привычкам, но некоторые, порой даже самые обычные, вещи терпеть совершенно оказываюсь. В частности, я не переношу пьяных женщин. Абсолютно не переношу. Категорически. К моему глубокому сожалению, в Угольных Спиралях в ту ночь других практически не имелось.

Передвигаясь на специальных металлических платформах, которые перемещались по натянутым между дворами тросам, я и мои многочисленные помощники, ходили по богатым домам, и оставляли женщин без их духов. Если честно, я готовился к панике на зависших в воздухе домах, боялся требований объяснения: как именно с помощью парфюмерии я планирую спасти целый город. В своих фантазиях я ожидал, что отбирать ароматизированные воды придётся чуть ли не силой, но в действительности всё оказалось совершенно иначе: мы с парнями и девушками из Центра просто курсировали от вечеринки к банкету, а оттуда удалялись на праздник.

Тот самый город, который только что был в трауре, сейчас гулял на полную катушку: окна были ярко освещены, дорогие портьеры впитывали запахи ароматного табака, а хрустальные люстры ловили на своё безупречно выточенное стекло брызги игристых вин.

Здесь были гости города: экономисты, инженеры, металлурги, банкиры, архитекторы, и все они прекрасно проводили время, не беспокоясь о том, что в любой момент цепь, удерживающая стремящийся к верхней границе атмосферы дом, может лопнуть, не выдержав нагрузки.

«Зори, с вашим ароматом», − мямлил время от времени я, стоя в очередной сверкающей зале с мешком, который по заполнению отдавал помощнику, чей задача было спешить со всех ног на химическую станцию, где мастер Кейрик следил за верностью приготовления реагентов.

Формально, в команде Лёгкой сейчас были весь молодняк Центра и сердца, а также целый химический цех, что, если честно, меня не слишком радовало, хотя я не мог объяснить себе отчего.

И вот, я стоял в очередном богатом доме, и очередная женщина, которая была ненамного старше меня, с готовностью опустила в мой мешок изящный флакончик, выточенный из стекла стоимостью в кулон Сайрики, выразительно мне подмигнув. Для них это было как запланированное развлечение: бывает выступают акробаты, танцоры или остряки, а у них тут весь вечер на арене крутилась Лёгкая, а моё старое пальто с нашивкой ПОРЗа на плече, видимо, было за клоунский наряд. Я улыбнулся кое как, стерпев при этом запах спиртного, долетевший до меня стоило ей, тоненькой и ухоженной, выдохнуть. Великий Сотворитель, это ж хуже липкой грязи…

Я поглядел на мешок − почти полон и это, должно быть один из последних.

− Мастер Кай, я в вашем распоряжении, − отрапортовался паренёк из мастерских сердца, передав мне записку от Кейрика. Реагенты были почти готовы.

− Отправь за мной Лёгкую, − велел я посланцу, и вручил мешок. Отдав знак подчинения, тот быстрым шагом покинул зал, наполненный лёгкой музыкой струнного квартета, который незаметно примостился в углу, робко поблескивая хрустальными инструментами.

Я видел, как подмастерье дошел до края двора и прыгнул в тёмный зев неба, обернувшись по дороге механической птицей. Угольные спирали притягивали оборотней словно магнит − я видел сегодня уже пятерых. Я по горло насмотрелся на то, как легко они скользят в здешних магнитных линиях, от двора к двору, мне было это пробовать некогда, хотя хотелось нестерпимо.

Покидая освещённый бликами хрусталя и полнящийся весёлыми разговорами зал, я начал, грешным делом, думать, о том, чтобы попробовать полетать хоть немного пока Лёгкая ещё не приплыла, и видно потому не заметил, кто передо мной появился, и не успел вовремя свернуть.

Я чуть не столкнулся со своей вероятной матерью нос к носу. Она была в компании какого-то лысоватого старикашки с необычайно живым взглядом, но сразу заметила меня:

− Выпей с нами… Кай, − я хотел отказаться, но это были заказчики, и, вынуждено, я подошел, − она взяла меня под локоть, легонько, но очень цепко. Задала мне вопрос, глядя при этом, почему-то на своего дряхлого собеседника, − скажи, как ты оценил моего Сойвина?

Я тупо на неё уставился, не забыв при этом подобострастно улыбнуться:

− Кого?

− Художественных дел мастера Сойвина Родом из Золотых Крон, − снисходительно сообщила она, кивнув мне на картину, которая висела себе в богатой раме, − «Закат над Золотыми Кронами». Я думаю, эта картина должна быть тебе духовно близка.

Тщетно попытавшись соотнести себя со словом «духовно», я бросил взгляд на всемирно известно полотно и выдал свой вердикт:

− Это восход.

− Это великий Сойвин! − парировала она в притворном ужасе.

− Не отрицаю, госпожа, но на ней − восход.

− Что же, полагаю, в работных домах шестой ступени не преподают изобразительное искусство, − снисходительно резюмировала лисица, но старичок весело потрепал меня по плечу:

− Как приятно встретиться с ценителем! Вы знаете, милочка, − зачирикал он в сторону моей потенциальной родительницы, − это известный художественный конфуз. Любому энтузиасту истории искусств известно, что по цветовой гамме закат и рассвет разные…

Старуха, тепло улыбаясь привлекла к нашему разговору дрейфовавшую мимо парочку заскучавших гостей словами:

− А вы знали, что на картине «Закат над Золотыми Кронами» в действительности изображен восход? − и искусствовед полностью переключился на них. Лисица снова снисходительно улыбнулась мне, подытожив:

− Пойдём, я хочу поговорить с тобой, − она уже была пьяна, я легко заметил, что она и перевозбуждена, и переутомлена, а хуже всего то, что в глазах её читалось желание получить удовольствие за мой счет, но, счёт мой на её беду был теперь, как и всегда, пуст.

Я порой имел дело с личностями её круга − главы городков и небольших (а иногда и больших) предприятий часто становились моими заказчиками, и я их, по-своему, любил: мне нравилось обнажать под их профессиональной черствостью и скупостью десятилетних мальчиков и девочек, восторженных светом низких звёзд. Но, оказывается, не всем в жизни было десять лет. Некоторые, как эта бурая лисица, уже родились стариками.

И вот, я обнаружил себя по пути к смотровой площадке ровно в том виде, в каком она хотела меня в тот момент времени лицезреть. Выйдя на воздух, женщина облегчённо вдохнула прохладный осенний воздух и произнесла:

− Я была рада с тобой познакомиться… Кай, мой мальчик. То, что оба моих сына сегодня провожали своего отца − так символично, так правильно…

− Госпожа, я на службе в данный момент.

− Отдохни от своей службы. Послушай, меня, старую умную женщину − ты сын гениального механоида. Твой отец…

− Вы не очень похожи на скорбящую вдову, − не выдержал я, убирая её руку со своего локтя, и собираясь уходить, чтоб не натворить беды. Заказчики же…

− В последние годы он впал в маразм, Кай, − произнесла она чуть громче, чтобы меня задержать, а потом добавила будто ласково, − он сошел с ума. Это безумный старик, которому приходилось напоминать поменять исподнее, послал тебе вместо прав на патенты и денег, цветные мелки. Знаешь, мне очень, очень жаль, − говорила она с той приторной притворной горечью, которые некоторые считают укоризненным и мудрым тоном, − что ты…

− Всего хорошего, − я торжественным жестом вручил ей бокал, и развернулся, удаляясь.

− Я очень надеялась на тебя… Кай.

Не сорвись я парой часов раньше на Дивена, она получила бы желаемое, но не тут-то было. Остановившись, я медленно развернулся и улыбнулся ей:

− А я знаю такой тип, как вы. Вы дельцы. Вы покупаете и продаёте. Ведь вы следили за моей жизнью, верно? Вы могли бы меня купить себе, но вот беда − ваш сын оказался неудачником. А неудачник, который стоит гроши − это всё равно не выгодная сделка. Какая досада, какое разочарование. Ох, эта ситуация совершенно неуместна в приличном обществе. Будьте здоровы.

− Наверное, я получила то, что заслужила, − всё с той же лживой, но теперь вроде как покаянной интонацией произнесла она, − Сотворитель не дал мне учеников, и при двух сыновьях, Сотворитель не дал мне наследника.

− Что здесь делают все этим механоиды? − напрямки спросил я, понимая, что всё равно лезу в её ловушку, но остановиться уже не мог.

− Они покупают технологию моего мужа: Девятая гора, Стальные Степи, Восходящая Луна!.. Здесь лунные инженеры, Кай.

− А вам это всё общество льстит, − не удержался я вновь, и сам себя одёрнул. Пора уходить. Хоть куда-нибудь, Лёгкая найдёт.

− При жизни, он не позволял мне отчуждать технологию. Постоянно твердил, что не закончил, что она недостаточно апробирована, опасна. Он упускал такие деньги!

− А вы его выжимали до капли, да? Как половую тряпку от грязной воды − выворачивали день за днём, лишь бы работал, приносил вам то, что можно будет продать, когда он сдохнет?

Она чуть больше выпрямилась. Угадал. Вот пропасть. Хорошо, что я не додумался в своё время написать ей. Ведь она могла ответить, и я попался бы, я бы всю жизнь ей служил, выпрашивая похвалу, как подачку.

− Ты должен иметь уважение…

− И знать своё место? − спросил я, будучи очень довольным тем, что так и не собрался в своё время черкнуть пару строк.

− Твой отец был гений, а ты нищий. Ты топтун. Ты пустой цикл. Такие, как ты ворочаются внизу, плодятся и мрут даже…

− Из похорон собственного мужа вы устроили балаган.

− Это История.

− Чушь. Это ярмарка вашего эго.

− Это величие и инвестиции в будущее его любимого города.

− А рассказать всем что я тут делаю? − спросил я, понимая, задним умом, что меня понесло, но поздно: разговор встал на рельсы, − про безопасность технологии рассказать?

− Кай, − мне на плечо в каком-то похожем на дружеское объятие жесте легла рука мастера сердца, − дело к тебе есть по вектору ПОРЗа. Тебя можно отвлечь?

− Вполне, − ответил я, и отдал матери знак прощания.

Она улыбнулась моему спасителю наигранно светски, и пошла снова в дом, взглянув на нас обоих с какой-то неподдельной грустью. Этот искренний взгляд спрятался среди её профессиональной наигранности так, как среди осколков стекла может спрятаться алмаз. Я проводил её взглядом. Нет, она не остановилась, чтобы смахнуть слезу. Доказала себе что-то, что хотела доказать и всё на этом. Стоило ей отвернуться, как мастер отошел на почтительное расстояние от меня. Я почесал нос.

− Не думал вас тут увидеть.

− Главный инженер города должен быть на виду, − ответил он, давая понять, что не в восторге это этого долженствования. В небе появилась Лёгкая, − можно спросить тебя?

− Да.

− Сильно изменилось небо, когда ты начал с ним работать? − спросил он, и внимательно на меня посмотрел.

− Интересуетесь небом? − было начал уходить от ответа я, но потом решил, что мне не стоит с ним так себя вести. Ощущение гадливости ещё оставалось в моей душе, но оно начало проходить, − мы не меняем небо, нет, мы меняем тех, кто ходит под ним. Мы даем им повод поднять глаза вверх, а это, в свою очередь, меняет всё. Первый раз тот, кто раньше никогда не замечал зорь, посмотрит вверх потому, что там праздник, там что-то нарочитое, яркое, а второй потому, что там будет просто красивый закат. И тогда он вспомнит, как однажды был счастлив.

− Но когда они поднимают глаза, то видят оптическую иллюзию, ложь.

− Они видят красоту, мастер. Немногие из моих клиентов раньше смели её видеть.

− И тебе не страшно давать им надежду?

Я посмотрел на него, и мне показалось, что он знает о чём спрашивает. Что мне волноваться? Он стоит на принципиально иной социальной ступени чем я. Он не такой как я во всём. Я больше никогда его не увижу. Поэтому я честно ему сказал:

− Мне очень страшно.

С Лёгкой мне уже вовсю махала Вай-Вай.

Попрощавшись, я пошел к дирижаблю, и, оказавшись на борту, скоро обо всём забыл, окунувшись в работу с головы до кончика хвоста. Я первый раз чувствовал себя не в дуэте с Реком, а во главе слаженной (пусть и не мной) команды. Я как-то украдкой глянул на Кейрика и опустил глаза. Я тоже хотел иметь такую команду и такой дирижабль, как Энкорра. Я хотел идти вперёд, но в «Северном сиянии» это было невозможно, а уйти оттуда значит бросить и участок и Сайрику. Я не мог. И снова меня затянули краски будущей зари.

Уже на рассвете, я перекинулся, отворил одно из окон, встал перед ним, наступив лапами между рамами. Оглянулся назад:

− Ну, я пошел.

− Давай! − велела мне Вай-Вай. Я подобрался.

Небо уже начинало светлеть, пушки работали во всю, вонь на Лёгкой стояла сногсшибательная. Голова трещала, должно быть, у всех, но я всё думал о том, как бы мне полетать, воспользовавшись здешним магнитным фоном. Я нетерпеливо мёл хвостом, одновременно до смерти боясь сделать первый шаг и сгорая от нетерпения сделать это. Дивен поначалу сдержанно мигал на меня золотыми глазами из угла, но потом не выдержал:

− Не надо, Кай, − это сработало:

− Не прощу себе, если не попробую, − алчно прошептал я и шагнул вперёд.

Я не упал, меня медленно потащило вверх.

− Дивен, − хрипло, от восторга и ужаса, крикнул я, − иди сюда, задница полосатая!

Кот подошел к окну и посмотрел вверх, щурясь от золотого рассветного блеска зари и моего личного триумфа над гравитацией. Домосед проклятый боялся рисковать, его холёная серая шуба недовольно топорщилась от утреннего свежего ветра.

− Я не уверен, Луна уже почти не моя…

− Давай, за пару минут она никуда не денется! − крикнул вниз я, растопыривая так и эдак лапы, и махая во все стороны хвостом.

Он нахохлился, а я уже пролетал напротив оболочки. Старенький она уже совсем стала.

− Я не уверен…

− Я не знаю, как управлять! − радостно заорал я, задыхаясь золотым ветром и счастьем, стараясь рулить и носом, и лапами, и хвостом, и ушами. Теперь понятно, отчего у той бурой лисицы (не утром будь она помянута) были крылья.

Дивен подумал ещё немного, и всё-таки шагнул ко мне − он был крупнее, и его быстрее понесло вверх. И мы кувыркались в золотых брызгах рассветной зари, которую мы сделали сами до тех пор, пока Вай-Вай не выловила нас за хвосты назад.

Мы сидели на мостике, смотрели вперёд − небо светало, натяжение цепей ослаблялось. У меня что-то оттаивало в душе, я понимал, что этот город, Угольные Спирали − теперь город моей последней надежды − если я потеряю всё: дирижабль, работу и даже пару конечностей, я смогу через пустоши приползти сюда и однажды − опять взлететь. Я мягко толкнул Дивена в бок мол «мне не стоило так срываться, но ты уж меня прости, старина».

Дивен вздохнул, что означало «в чём-то ты ночью был всё-таки прав, в чём-то, конечно, нет, но мы всё равно друзья». Нам бы дальше сидеть и молчать дальше, но тут я ему сказал:

− Знаешь, мастер сердца меня спросил не страшно ли мне давать механоидам надежду, и я не соврал, сказал, что страшно. Но я теперь не могу никак понять − надежду на что я им даю?

− Я тоже не знаю. Быть может… передать что-то дальше?

− Что? Свой геном? Тоже мне мечта…

− Возможно одну только память о том, как они посмотрели вверх. Они топтуны, со всех сторон стеснённые обстоятельствами. Вполне возможно, что красота небес будет единственным счастьем, за которое они не будут никому и ничего должны. Счастье без долговых обязательств, − он опустил голову вниз, выдохнув, а потом начал говорить снова, − Кай, я хочу, чтобы ты понял: мы все стараемся дать детям именно то, чего были лишены в детстве сами, нам кажется это ответом на все вопросы, какой-то панацеей… мы можем передать только то, что сами знаем и большее нам не под силу. Поэтому и я…

− Да всё я понял.

− Ты ничего не понял, своей тупой головой. Знаешь, логическую структуру, в которую Центр укладывает наши судьбы он зовёт Полотном, а ты мне иногда кажешься ребёнком, которого пустили на это полотно и дали в руки вязальный крючок. И ты ставишь зацепки тут и там, где только дотянешься. Чуть-чуть выдёргиваешь ниточки, и судьба механоида уже никогда не останется прежней, хотя, казалось бы, совсем не изменилась. Ты не понимаешь, что ты сделал со мной и с Сайрикой. Ты просто не понимаешь, что теперь, из-за тебя кто-то, кого ты не знаешь, с кем не встречался и не знаком, выбираясь из угольных шахт, поднимает глаза вверх, а до этого их мастера и мастера их мастеров не знали зачем им туда смотреть, а их ученики − всегда будут знать!

− Всё-то ты знаешь, − буркнул я, и сменил тему потому, что то, о чём говорил Дивен, было мне почему-то неприятно, − а скажи, почему ты не предупредил меня, что Сайрика вышла замуж? Она мне сказала, что ты не знал, но ведь ты был с ней у врача, а значит должен был заметить серёжку.

− Извини, я не рассматривал её уши, − недовольно ответил Дивен. Я понял, что задел его упрёком. Помолчав, он сказал, − Я, может быть, слишком много занимался твоей будущей семьёй, я просто не хотел, чтобы ты её потерял. И потом, имей совесть: я не лез бы в твою личную жизнь, будь я тоже счастливо влюблён.

− Ну, старина, во-первых, ты бы лез всё равно, а потом − давай говорить честно − сложно найти свою любовь, сидя на одном месте, − тут я пустился рассказывать ему по накатанной о том, как он неправильно и неверно живёт, упиваясь тем, что настала моя очередь, но быстро выдохся. Наконец стало тихо.

Мы оба молча глядели на восходящее солнце, на засыпающий город. Смотрели как светлеет небо, как расползается новый день. Всё это придало мне смелости распечатать письмо Сайрики наконец. Я вскрыл конверт, и начал читать сбивчивый девичий почерк.

− Дивен, ты же разбираешься в анатомии? − как бы между прочим спросил его я.

− В анатомической инженерии немного разбираюсь, но я оборотней только изучал.

− Ну да… а что такое оалапорациальная мембрана?

− Деталь, отвечающая за фильтрацию воздуха у некоторых видов оборотней, а что такое?

− У меня вчера раньше срока родился сын. Здесь написано «врождённая атрофия оалапорациальной мембраны», нужна замена родной механики от донора или протез. Протезов для таких маленьких, конечно, не делают, совместимых ликровых признаков больше ни у кого в городе нет, я один подходящий родственник и я один оборотень-лис. Примерный срок жизни на аппарате − двое суток, то есть я никак не успеваю домой, − ровным голосом произнёс я.

− Что ты сейчас сказал? − переспросил меня Дивен, развернувшись ко мне лицом.

− Я… я не знаю. Я повторил, то, что написано, но я ничего не понимаю, Дивен, помоги мне. У меня что, пока тут я летал, умер ребёнок?

Кот выхватил у меня из рук письмо и начал перечитывать. По его словам, он пытался привести меня в чувство некоторое время, но я просто сидел со стеклянным взглядом, и ничего не отвечал. Потратив на меня почти четверть часа, Дивен пошел обсуждать проблему с Кейриком, и тот ему начал что-то советовать, но тут я встал, пошел к штурвалу, посадил Лёгкую на ближайшем дворе, и вытолкал весь экипаж Энкорры взашей.

Вай-Вай я сказал, что ей тоже лучше уйти − мы сейчас с Дивеном будем совершать уголовные преступления. Но она осталась. Дальше я достал три пистолета − два дал Дивену, один взял сам. И начал править к сердцу города. Рожа у меня при этом при всём, говорят, была страшной.

− Откуда у тебя оружие, идиот? − спрашивал меня тогда Дивен, − у тебя что, есть назначение на оружие?

− Нет. Ими со мной расплатился один парень. Клиент.

− Контрабанда?! Ты занимаешься контрабандой?!

− Не я, он. Я для него рисовал небо над поездом, которым к нему в гости ехала его первая мастерица.

− Старая контрабандистка?!

− Дивен, ты считаешь, что старые контрабандистки не должны быть счастливы? − рассудительно спросил я его, сажая Лёгкую во дворе мастерских сердца, и он на это не нашелся с ответом. Этого диалога я даже не помню: я отвечал тогда на полном автомате − так много подобных уже у меня было.

Занятно сказать, но те, кто легко могут рассудить, что некто заслуживает смерти, всегда смущённо замолчат, если спросить их, заслуживает ли этот кто-то, даже самое плохое существо на свете, счастья. Наверное, это от того, что даже на словах, лучше лишить жизни, чем лишить надежды.

Мозги нагнали меня, когда мы заходили в мастерские сердца − все нас поздравляли, а у меня в голове была только та картинка, которую мне нарисовал мастер сердца− эллипсоид из магнитных линий, который выглядел как дирижабль. Точнее − как чехол для оболочки дирижабля. Всё сложилось, всё было ясно и просто, но могло не получиться.

Мы прошли прямо к мастеру сердца. Он был у себя в кабинете. Мы вошли без стука, Дивен сразу запер за нами дверь изнутри. Мастер был не один, ему как раз угрожала, срываясь на крик, моя мать. Когда мы вошли, она умолкла, но я успел различить повисшие в воздухе слова «не смеешь… вернёшь мои деньги…».

Не став разбираться в происходящем, я наставил пистолет на хозяина кабинета и быстро озвучил, что мне нужно. Старая лисица, которую держал на прицеле Дивен, увидев это, расхохоталась жадным истерическим смехом.

− Ты собрался отправлять моим заказчикам отчёты об аварии для того, чтобы защищать жизни таких, как он?! − визжала сквозь смех она, − это нищета, она не понимает ни великодушия, ни щедрости − такие как он, могут только красть и хотят только жрать!..

Мастер громко опустил на стол руку, которую до того держал у подбородка. Он не стукнул, но это движение заставило её умолкнуть, а Дивена опустить пистолеты, которые он, впрочем, тут же поднял, опомнившись, о чём мне зачем-то и сообщил. А я выдержал осуждение в его глазах. Мне было уже всё равно, хотя и (противоречие) приторно жаль.

Взгляд у него был тогда спокойный − моего пистолета он не боялся. Я слышал, что мастера сердец городов учатся ремеслу в Храме, у демонов, и за время учёбы созерцают такие ужасные ужасы, что пуля в мозгах − уже не худший вариант. Он мне сказал:

− Я дам тебе это. Но потом я найду тебя, и ты ответишь перед судом.

− Искать не надо: если всё выйдет, то я буду в Изразцах, а если нет − по дороге туда и мёртвый. Закрывайте в тюрьму − я не буду прятаться, и всё отдам, но мне сейчас домой надо. Очень быстро домой. Так быстро никто не летает, а я полечу, иначе мой сын умрёт. Иначе, − сказал я ему, и взглянул в самые глаза, − никак.

Он поднялся, чтобы идти в хранилище, и коротко взглянул на лисицу:

− Моё решение неизменно. Ваши заказчики будут знать, что вы им продали.

− Ты делишь со мной одну трагедию, − выкрикнула она ему вслед обвинением, но он не обернулся, велев референту передать охране, что отныне доступ для этой госпожи в мастерские сердца закрыт навсегда. Он мог бы тогда сдать и нас, но он не стал. Мы с Дивеном кое-как прикрыли оружие одеждой, он не беспокоился о нацеленных ему в спину стволах. Знал, что ему ничего не грозит, что мне всё равно уже конец.

И потому он мне дал немного металла в экранированном изнутри контейнере, сказал: «если ты не солгал мне, Кай, то мы ещё поговорим. Теперь беги.» и мы побежали. Я подумал на ходу, что мастер сердца тоже, возможно, когда-то терял детей, или спешил отчаянно, но так и не успел куда-то. Я думал так потому, что он дал мне сорок секунд форы и только потом поднял тревогу, но мы не успели всё равно − когда выбегали во двор уже выла сирена, Лёгкая испугалась и начала отчаливать − дирижабль уходил от двора.

Я прыгнул, обернувшись в воздухе, и поплыл над опускающимся вниз городом к Лёгкой. Вай-Вай мне выкинула верёвку и подтянула, когда я уцепился за неё зубами, и только потом я оглянулся назад и увидел, что Дивен так и остался там − он кричал мне, просил вернуться, просил не бросать, но я бросился бегом в моторный.

«Ты бросила Дивена!», − обвинил я Лёгкую, как только начал возиться с двигателем.

«Я бросила вас обоих, но ты оказался жизнеспособен», − холодно ответила она, но потом смягчилась, − «ты не спасёшь сына, если нас собьют».

Я остановился, и в ушах у меня снова прозвучал крик Дивена.

«Поворачивай!» − жестко велел я.

«Нет.»

− Поворачивай! − крикнул я в голос, но мне не было ответа. На то, чтобы выбраться из города, у нас было минут пять-семь − время, которое нужно, чтобы снять назначение на пересечение межей. Я судорожно вдохнул воздух, который показался мне раскалённым добела. Лёгкая сделала за меня выбор, который я всё равно вынужден был сделать.

Если бы я вернулся, мы потеряли бы время и погибли при пересечении межей оба. А так, Дивен, по крайней мере, не умрёт. Я не буду рисковать его жизнью в воздухе. Он не умрёт. И у меня есть только один путь − вперёд.

Звуки выстрелов, которые раздавались от мастерских послужили лучшей иллюстрацией правоты Лёгкой. Я сглотнул горечь, но работу с новым материалом продолжил, пытаясь так отогнать чувство свершившегося предательства, которое захватывало мою душу, и к моему дальнейшему стыду, мне вполне удалось это.

В конце концов, я знал, как всё исправить, только бы всё сработало, только бы мне повезло.

По нам стреляли, а мы улепетывали со всей упорностью тихоходного дирижабля. Я возился с маленькой пластиной, которую отдал мне мастер сердца: вынул из экранированного контейнера и сразу же почувствовал её силу − от неё весь моторный гудел. Дальше я, действуя по всплывшей у меня в мозгах картинке, расставил вокруг металла прозрачные банки с тем реагентом, что мы распыляли давеча, ограничивая, таким образом, действие его магнитного поля и направляя его туда, куда я хотел. Газ в них я нагрел и пошло, заработало − я изобрёл новый двигатель не больше, не меньше.

Мыслил я не так масштабно, как отец: мне не нужны были танцующие города, я просто хотел быстрее попасть домой, может поэтому мне и повезло его открыть. Я направил силу металла не вверх, как она идёт обычно, а вперёд, как мне надо было, и мы полетели: на выходе из города мы пошли в три предельные скорости мотора Лёгкой, почти в четыре, и Угольные Спирали вскоре остались позади. За нами погони не было − меня тюрьма будет ждать уже дома, лишь бы только мне успеть, и лишь бы там Дивена не убили, как же он не прыгнул, неужели Луна ушла… Если всё так пойдёт − через восемь часов будем, а значит − успеем. Успеем. Я сунул руку в заводь, посоветоваться с Лёгкой о курсе, но она спокойно так мне сказала вместо корректировок:

«Кай, меня ранили. Я тебя дотащу, но за восемь часов мне придёт конец».

«Место ранения знаешь? Диаметр?»

Она мне сказала всё, что знала, этого было достаточно. Ничего не случилось страшного. Нужно было просто заткнуть пробоину специальной деталькой, как пробкой, но у меня на борту таких деталек больше не было − все ушли на мотор, а мотор не разобрать. Вай-Вай поймала на себе мой плотоядный взгляд, и в ужасе попятилась, но у неё вся механика была внутри, а хирургией мы тут заниматься не будем.

− Ты сможешь мне одну штучку из хвоста вынуть? − спросил я её прямо.

− Нет! − ответила она с ужасом, заставлять я её не стал − такие не справляются, такие не механики, компанейские ребята, но не более того. Оставался Рек. И я пошел к нему.

Парень спал, голова перемотана. Я стянул с него рубашку, и оглядел механический плечевой пояс. Обнаружив искомое, я дезинфицировал инструменты как мог, и вытащил нужную деталь. Когда он очнётся, ему будет очень больно, и работоспособность левой руки окажется под вопросом, но потом, как он вставит пропажу на место, всё придёт в норму.

Вздохнув, я сунул ему в карман рубашки чек, который дала мне старая лисица, и записку о том, где ему искать часть себя.

Дальше я стал доставать обвязку и в неё облачаться.

− Значит так, − говорил я Вай-Вай, − если я сорвусь − лети в Изразцы − Лёгкая знает курс, главное следи, чтобы ничего не сбилось. Поняла?

− А может лучше я, Кай?

− Нет.

− Но я воздушная гимнастка!

Я взял её за плечи:

− Вот это же и замечательно! Занимайся воздушной гимнастикой, носи воздушные гимнастёрки, кувыркайся с Реком и будь счастливой!

− Но я не люблю Река!

− Сочувствую, − не слишком искренне сообщил я.

− Кай, − капризно протянула она, и я подумал, что все мои знакомые, должно быть, за моей спиной участвовали в каком-то конкурсе на самое экспрессивное произнесение моего имени. Я похлопал её по плечу:

− Давай-давай, Вай-Вай, бодрись! Переделки и хуже этого бывают! − с этими словами я перебрался за борт. Было холодно, от скорости дул жуткий встречный ветер, и вокруг кружило полно птиц. Они, как пьяные то и дело стукались о наш борт, и оболочку, так и стёкла разбить недолго.

С этим я отбыл наружу искать пробоину.

− Но я люблю вас! − крикнула мне, перегнувшись через борт гондолы Вай-Вай.

− Нет, ты ошибаешься! − ответил ей я прежде, чем начал искать повреждение. Пятнадцать лет девке. Что она в этом возрасте вообще о любви может знать?

Искать место ранения Лёгкой делом оказалось нелёгким, и в общей сложности я провёл за бортом почти час, а птиц становилось всё больше, они сильно мешали работать, напрочь игнорируя всякую субординацию между формами существования. Вокруг баллона их крылья кружились черным страшным нимбом. «Если среди этих гадин появится хоть одна полумеханическая − нам придётся плохо», подумал я, и тут же заметил троих.

Когда я забрался назад, тела своего почти не чувствовал, Вай-Вай бросилась помогать, налила водки, это помогло. Я встал править, положиться на Лёгкую в таких условиях я не мог, она потеряла достаточно ликры, и птицы могли повредить её опять. Стал смотреть в ту сторону, где должны были показаться Изразцы. Примерно пять с половиной часов полёта. Пока всё в прядке.

Чтобы привести мысли в порядок, и определить для себя, что мы в относительной безопасности, я снял сапоги. Вот я босиком, на Лёгкой, та в воздухе… неплохо, всё пока неплохо…

Я честно признал себе, что не могу перестать думать о плохом и решил именно на нём и сосредоточиться. Чтож, плохого скопилось вдоволь − можно выбирать! С некоторым трудом, я решил, что больше всего мне сейчас не нравились птицы, на том порешил и стал всматриваться в сторону Изразцов.

В следующий для меня момент жизни, меня нещадно хлестал по щекам мой собственный химкостюм. В полутьме жутко поблескивали пустые глазницы защитных стёкол. Стараясь не терять самообладания, я его честно предупредил, когда он замахнулся снова, что дам сдачи. Было очень и очень холодно, раскалывалась голова.

− Вы как? − прогундосил химкостюм голосом Вай-Вай, и пригладил меня по волосам резиновой печаткой, что было неприятно аж до оторопи.

В голове был оранжевый туман, в ушах звенело. Предупреждая дальнейшее рукоприкладство, я вяло отдал знак согласия, имея ввиду, что я в порядке. Постарался встать, при этом пришлось опираться на Вай-Вай. Хотелось спать, и чтобы тёплая женщина непременно была под боком.

− Зачем ты напялила химзащиту? − поинтересовался я, пытаясь осмыслить происходящее.

− Так хоть немного теплее, − призналась Вай-Вай, и я её не понял. Это же было лишено смысла: в этих штуках в жару весь исходишь потом, а в мороз ещё холоднее, но женщин всегда понять сложно, так что тут всё было нормально.

Я глянул на себя в отражение в окне. Ну и опухшая же у меня была рожа. На виске запеклась кровь. Она же − почти на всём лице и шее. Как выяснилось, я всё-таки уснул прямо стоя за штурвалом, которым мне и прилетело, когда я навалился и соскользнул с него.

Пошатываясь, я бросился к ближайшей ликровой заводи, поговорить с Лёгкой.

«Поспал, мой сладенький?», − издевательски поинтересовалась она.

«Старая дура, что с курсом, что со временем?!»

«Держу курс, слабак. Правь хорошо − я почти кончилась».

Я закрыл глаза, что чуть не стоило мне равновесия. Значит были ещё повреждения ликровой системы, нужно будет изменять круг ликрообращения, и надеяться, что Лёгкая не отупеет от этого, но это уже после, когда мы уже приземлимся.

«Почему темно?» − начал дальше выяснять ситуацию я, и Лёгкая торжественно сообщила:

«Это сдувшаяся оболочка закрывает окна».

Я выпрямился:

− Как оболочка?!

Как мне объяснила Лёгкая в дальнейшем, сначала птицы прорезали оболочку, выпустив воздух из прослойки между ней и содержащим водород баллоном. Давление в этой части играло роль баллонета и позволяло нам регулировать высоту полёта. Дальше потерявшая ровность контура оболочка легла прорезиненной тканью на баллон, тот стал доступен для птиц, и судьба его оказалась предрешена.

Птицы. По всей гондоле валялись их трупы, стёкла были разбиты. Вай-Вай рассказала, что это началось пару часов назад. Но потом ткань оболочки закрыла окна, и этим защитила нас от самоубийственных манёвров наших крылатых недругов.

Из-за разбитых стёкол стало очень холодно. Вай-Вай укрыла Река всеми одеялами, которые у нас были, и хотела лечь к нему сама, но ей стало страшно так лежать и ждать − она облачилась в единственную общественную верхнюю одежду которая у нас была, пришла на мостик и нашла меня. Примечательно то, что с Лёгкой она за всё это время ни разу не заговорила. Дура.

Итак, оболочки и летучего газа больше не было, но мы не упали − парадокс.

Я допивал водку, смотрел на приближающийся город через щёлочку от ткани оболочки. Потом попрыгал, разминая суставы, хотел подтянуться пару раз на балках, но соскользнул и не стал дальше гневить судьбу. Действуя изнутри, я освободил гондолу от бренной оболочки, и та почти сразу сползла − видимо её в основном удерживали стропы. Я сразу отметил на карте, где это произошло, чтобы потом прилететь и подобрать.

«Как же так… почему мы ещё в воздухе? Мы должны были опуститься вместе со сдувшимся баллоном, а теперь летим, как едем по рельсам», − размышлял я, открывая вторую бутылку, шмыгая носом, и уныло натягивая сапоги на окоченевшие ноги, − «и как же нам опуститься? Если металл опять экранировать, мы ведь просто упадём!»

Изразцы были почти под нами, мы прилетели ещё раньше, чем я думал, успели за семь часов, но что толку? Впрочем, если во время крушения я погибну, то детали из моего тела можно будет использовать. Приняв это за запасной план, я написал на бумаге краткое согласие на использование своей требухи и сунул себе в карман.

Итак, мы приближались к городу. Лёгкая истекала ликрой. Нужно было что-то решать, что я и сделал. Я подмигнул Вай-Вай:

− Держись, красотка! − и выключил двигатель на высоте чуть больше восьмисот метров над озером Дальним.

У нас была аварийная парашютная система на случай, если баллон загорится, мы его отстегнём и будем падать − я её выиграл в своё время в карты. Она была старше Лёгкой и могла бы её воспитывать. В общем, эта система сработала вовремя, но ровно на половину. Гондола нырнула мостиком вниз, ветер подхватил нас и снёс от спасительной воды в сторону города. Вай-Вай завизжала, когда нас прижало к стене:

− Спокойно! − отозвался я, прикладываясь стучащими зубами к бутылке, − у меня всё привинчено!

Потом сработала вторая половина системы, и мы жестко приложились о землю. Я выглянул вниз − нет, мы приземлились на бульвар, прямо на кроны деревьев, которые несколько смягчили удар, чем, вероятно нас спасли. Ущерб − неоценим. Нас посадят.

Я быстро замкнул круг ликрообращения Лёгкой на минимальный, не выходящий к обшивке, а значит, оставшийся не повреждённым.

«Ты мне никогда не нравился, − ворчала старая кошелка, пока я подключался к её ликровой системе, − если бы не ты, меня купили бы назад, в армию. Вот настоящее дело».

«Ты делала бы механоидов мёртвыми, дурёха» − отругал её я, быстро замыкая круг, и начиная перекачку своей ликры ей, − «а так ты дарила им счастье».

«Я сделала тебя счастливым, Кай?», − полусонно поинтересовалась она, словно прощаясь, − «… нет», − протянула Лёгкая с какой-то грустной нетрезвой всезнайской иронией, − «я отняла у тебя счастье. И если бы я могла выбирать для тебя судьбу…»

«Да заткнись ты уже!»

Я отнял руку. Я отдал ей всю ликру, что была у меня, теперь моей механике осталось пара часов до коллапса, начала некроза и смерти. Итак, всё было по графику.

Дверь в гондолу оказалась блокирована стеной дома, я взвалил на плечи Река, и недолго думая высадил им стекла мостика.

− Мастер Кай! − одёрнула меня Вай-Вай, выбираясь на дрожащих ногах.

− А что? − весело переспросил я, − у него же голова ранена, а не задница. Задница − вполне работоспособна!

Мы спустились на землю. Над нами была замечательная заря − рисуй что хочешь. Город ещё только просыпался. Я с Реком на плечах нёсся во весь опор наперерез дребезжащему на повороте трамваю, рогатому двумя паровыми тубами. Тот затормозил, чтобы нас не задавить, я взобрался в него и сразу стал угрожать кондуктору с водителем незаряженным огнестрельным оружием.

Трамвай повёз нас в больницу. Я, окончательно обнаглев в своих преступных деяниях, попросил себе час форы, благо пока мы ехали, благо успел изложить кондуктору (даме, пост среднего возраста, которую, по всей видимости, нашли в пустошах и воспитали любовные романы) все тонкости своей жизненной ситуации. Две юные пассажирки, которых подобные книги только начали уродовать, смотрели на нас с Реком, и дружно вздыхали в нужных местах. Одним словом, судя по дальнейшим событиям, единственный вменяемый в этом трамвае механоид (собственно его оператор) права голоса уже не имел, и стражей порядка по мою душу вызвали и действительно не сразу.

Я вбежал в вестибюль больницы, сгрузил Река в первой попавшейся смотровой, крикнув, что деньги на лечение − у того в кармане и спросив куда дальше − ухнул на шестой этаж, в неонтологию.

И там была Сайрика. Увидев меня, она встала, как завороженная, а я затормозил. Видок у меня был что надо: вся рожа в крови, одежда опалена местами, а кое-где с разводами от растаявшего снега, от меня пахло водкой, дымом и множеством парфюмерных ароматов. И вот стоя в таком виде, я вдруг понял, что не успел, но в следующую секунду Сайрика бросилась в какую-то дверь, стала кого-то звать и ко мне выбежали два врача, объясняя на ходу, что от меня потребуется, как и почему, а я только кивал, и смотрел на неё, на милую, милую мою Сайрику.

– … две операции, и вы больше не сможете менять ипостась…

Тут я очнулся:

− Что?

− Без оалапорациальной мембраны вы не сможете дышать, если обернётесь лисом. Это неизбежно.

− Но почему? Случайте, я сам механик… − начал было спорить я, но по взгляду врача быстро понял, сколько у него было таких «саммехаников», и сколько от них было никому не нужных проблем. Так. Знать, остаётся только двигаться дальше.

То есть, я больше не смогу летать − Лёгкой больше нет, она не протянет на моей ликре, она умирает, а я не попрощался с ней. И города моей последней надежды нет тоже − я больше никогда не поднимусь в небо за счёт удивительных магнитных линий Угольных Спиралей. Всё кончено. Я бросил Дивена, я… а где кстати Вай-Вай? Неважно…

− Ладно, − я кивнул, пытаясь отдышаться, но перед глазами уже всё основательно плыло, − Я согласен. Если потеряю сознание раньше, чем придёт нотариус − это я всё говорил, смотря Сайрике в глаза, я больше ни на что в мире уже смотреть не мог. Я был счастлив, − то передайте ему такие слова…

И я рассказал обо всём, что сделал, сказал, что беру всю вину на себя − пусть не смеют тронуть Дивена, что всё признаю, во всём виновен, пойду в тюрьму, лишь бы не трогали никого из моих − это я всё придумал, и я всё сделал, а они просто любили меня. Они не виноваты в этом − так Сотворитель сделал, да, я − религиозен. Я дурак.

Конец монолога нотариус, пришедший удостоверить моё согласие на операцию, уже слышал, так что больше задерживаться было не нужно, и я пошел куда мне указали, но перед самой дверью услышал, как шаг ко мне сделала Сайрика − я просто сердцем слышал, как она сделала этот шаг.

Я обернулся. Она еле держалась на ногах, живот ещё не опал, лицо у неё было бледным, механика пальцев почти черной, и круги под глазами − совсем страшные. Она не спала всё это время − это сразу понятно, и не уходила от этой двери, вот с этой лавочки. Она ждала меня, а я летал. Я обернулся к ней.

− Кай.

− Да, да, Сайрика, что, любимая моя?

− Кай, у тебя ещё будут дети, − обронила она, как в омут прыгнула, − не уродуй себя ради того, кого даже не видел.

− Так ты… я…, − я бросился к ней и стал целовать в бледные холодные щёки понимая, что это уже в последний раз, − так ты думала, что я не люблю тебя? − она не ответила, только со страшной мольбой в уставших глазах на меня смотрела, и я понял, что это правда, − ты дура.

Я вошел во врачебную комнату, и начал раздеваться, как сказал врач. Вошли ещё какие-то механоиды, все в белом, лица закрыты, я кинул одежду в дальний угол и лёг на холодный стол. Меня стали проверять, подключили тонометр к ликровой вене, я страшно заорал, нецензурно объясняя, что у меня внутри нету ликры.

Ко мне подключили какой-то аппарат, перед глазами забегали разноцветные точки, по одним трубкам в меня побежала жидкость в кровяные вены через иглы под кожу, через другие начала прокачиваться остаточная ликра и постепенно обогащаться.

Я крупно дрожал от мерзкого ощущения холода от стола, но больше от страха.

− Всё нормально, не беспокойтесь, вы достаточно здоровы, − сказал врач, он хотел мне надеть респиратор, но я его попросил повременить.

− Доктор, ты не старайся слишком, если я поплыву, то ладно, у меня нет больше ничего. Умирать я не боюсь, а вот как жить дальше − не приложу ума.

Но тот мне только нацепил дыхательную маску, и прежде, чем заснуть, я увидел своего сына − его привезли и закрепили в прозрачном контейнере напротив. Огромная жужжащая машина очищала воздух для него − в этом контейнере не было ни пылинки, ни крошки цветного ветра, и я готов был отдать всё на свете, лишь бы он мог бесстрашно в нём плавать. Но у меня уже больше ничего не было…

Маленький спящий лисёнок, комочек меха, в котором был заключён венец всех моих мечтаний, счастье, которого достоин я не был… он спал напротив меня, и мне стало так жалко, что теперь на этом уже всё. Что нам не познакомиться, не полетать вместе, я протянул было к нему руку, но путь этого движения был такой долгий, что я уже не справился с ним.

Я проснулся в тюремной камере. Было не то, чтобы плохо, было непереносимо. Швов на мне было штук десять, не меньше, всё болело и отчаянно зудело. В камере, да и во всей комнате я был один. Рядом были бумаги из суда и коробка мелков от отца. Ни строчки от Сайрики или Дивена, ни от ПОРЗа, ни от кого…

Вот и вся моя новая жизнь. Я попытался обернулся, и получил такую пачку судорог, что следующие пару часов только в голос скулил не стесняясь, что кто-от услышит. Я очень устал, я был вымотан, и, так и поскуливая, уснул в той же позе.

Потом было получше, получилось встать, хватаясь за прутья и стену − обойти кругом комнату. Потом опять спать рваным, полным боли сном. Потом − в голове прояснилось немного. Я прочёл документы. Меня посадили на сорок лет. Сорок! С того момента, как я лёг на операционный стол прошло почти три недели − я всё это время проспал.

Сорок лет. Это − отлучение от неба. Я понимал, что меня посадят, но я думал, что дадут год, ну, может, два… однако с точки зрения юриспруденции, ещё до того момента как я угнал трамвай, я совершил порядка полусотни преступлений. Вместе со мной никого не привлекли, но и за меня не вступился − никто.

Впрочем, теперь те, кто предрекал мне плохой конец оказались правы − сначала будущий инженер, потом трудный подросток, затем нищий, и вот − в результате − уголовник.

Ещё плохо было то, что отправляли меня не в тюрьму − на каторгу, а там порядок такой − минимум ты работаешь столько времени, на сколько тебя посадили − то есть в моём случае − сорок лет, а в действительности − пока не отработаешь долги тому, кто оплатил процесс твоего привлечения к ответственности. В моём случае это был Центр, на бульвар которого я посадил свою летающую колымагу, повредив почти десяток деревьев.

Жалко было старика Койвина − подвёл я его и на старости лет ему, бедняге, опять придётся начинать всё сначала. Надеюсь, хоть Рек его не оставит и будет лучше меня во всём.

Сорок лет, и я совсем один.

Из еды здесь были ликровые ополоски, присоединяйся клапаном к заводи в стене да питайся. Более мерзкого способа насыщения сложно найти. Я проспал ещё некоторое время. Никто ко мне не пришел, и тут я понял, что до самой депортации на каторгу никто и не придёт. В каком-то смысле, я всё-таки умер.

Но в каком-то смысле я всё-таки жил, и поэтому я взял коробку с мелками, выбрал один, светло-зелёный. Что-то он там обозначал в отцовской таблице − я забыл…

Понимаете, вся суть отложенного подарка отца для меня была в том, что в красках − вся суть нашего существования. Если хотите, там всё, что угодно. Потому, что мы − это то, что у нас в головах, это наше воображение, это наши мечты и этим мы, живые и отличаемся от простых органических тварей. Мы можем мечтать, и больше того, мы можем выражать наши мечты так, чтобы делиться ими с миром.

Всего три цвета − это всё, что нужно, чтобы найти и выразить всю нашу душу, выплеснуть её на бумагу, или холст, или… небо. Вся глубина нашего опыта, наших познаний вполне умещается себе в небольшой коробочке с цветным мелом. И это всё, что нужно передать дальше − передать следующему поколению: не деньги, не патенты, не слова − возможность искать и находить, выражать и давать себя понять самому, самостоятельно. Нет и не может быть другого способа сказать кому-то родному тебе, кому-то кого ты ещё не знаешь, с кем не знаком, но с кем тесно и вечно связан: «я верю в тебя, я люблю тебя, я знаю, что ты найдёшь свою дорогу».

Цель, которую преследовал старик, создавая наше ремесло, была простой: зарабатывать деньги на оптических иллюзиях. Идея была неплохой, но я все эти годы занимался не этим: я давал возможность получать свою порцию надежды всегда и бесплатно. Каждому. Лишить неба можно: можно загнать в шахты, из которых его не видать, можно ослепить, можно придумать много всего, но тех, кто научился видеть красоту гибнущего и возрождающегося солнца, уже не переделаешь, и если прав мой друг кот, то мастера теперь будут учить этому своих учеников. Это уже сложная идея, которую я сам за все эти годы не осознал и даже не заметил. И мне никогда не казалось, что я даю кому-то надежду. Я просто делал свою работу, как Сотворитель каждый день делал свою.

И вот, я решительно, стараясь преодолеть всё и бороться за себя дальше, поднял руку к потолку, потолок был относительно низкий, и я мог бы дотянуться до него, но тут же заболели послеоперационные швы, да заболели так, что я упал на колени, обхватил руками раны, и опять завыл в голос. Стукаясь тихонько головой об пол, чтобы хотя бы как-то отвлечься от этого дикого лабиринта, по которому я блуждал.

Я вспомнил, что в полубреду мне постоянно мерещились то Дивен, то Сайрика. В моих снах они помогали мне выжить, но, поскольку дело происходило у меня дома, в конторе, в эллинге, то правдой быть не могло.

Этого не было, но сейчас мне слёзно захотелось, чтобы было. Ведь это означало, что они простили меня… Я ещё несколько раз в тот день пытался дотянуться до потолка, но до него было так далеко, как до неба, которое мне было никак теперь не разрисовать.

Сквозь сон я услышал шаги. Это была походка Дивена, и с ним была Сайрика.

А за ними − тяжелая незнакомая мне поступь. Конвой на каторгу. Всё кончено, но, если только они пришли, я смогу задать им самый главный вопрос. Я не уйду отсюда без этого знания, которого мне не хватало одного.

− У вас четыре минуты, − объявил конвоир, и Дивен с Сайрикой подошли, я к ним не повернулся − не мог смотреть в глаза, и тем более, я был очень не уверен, что смогу встать.

− Дружище, прости, − начал Дивен, − я не успел тебя вытащить или уменьшить срок. Денег не хватило, я занимал по третьему разу − больше уже не кредитовал никто. Я просто не успел, когда я понял, что процесс закончен было уже не открыть назад, я разделил бы…

− Как мой сын? − спросил я и обмер. Я лежал на полу на боку лицом к стене. Мир замер, а кот ответил:

− У тебя нет сына.

− Кай, − а это была Сайрика, её голос был для меня как подарок, последний. Слёзы капали из немигающих глаз на мелок и растворяли его собой, − прости, прости. Мы всё забываем, что ты… летаешь, что ты…

Тут я явно был должен что-то сказать, и я сказал:

− Да.

− У тебя дочка, Кай.

Я обернулся на них. Осунулись, выглядели, как два призрака. Я поднял мелок, встал, встал в полный рост и подошел к ним − уже не было больно. Сайрика протянула мне через решетку мою часть кулона, прошептала хватаясь судорожно за мои пальцы:

− Кайла. Кайла, запомни, − говорила моя милая Сайрика захлёбываясь от волнения, − Она останется здесь, она будет тебя ждать…

Наши руки встретились, запутавшись вместе с цепочкой от моей части кулона, и было непонятно как бы так поудобней взяться за руки. Я просунул руку кое как через решетку, приласкал её по волосам, а она смотрела на меня и мир сразу же преображался.

− Я сейчас всё исправлю. И вы поймёте, что всё будет хорошо − улыбнулся я просто и незатейливо, протянул руку опираясь на Дивена, и нарисовал над нами зелёным мелком восходящее солнце.