Прочитайте онлайн Кувшин золота | Глава IX

Читать книгу Кувшин золота
4016+1299
  • Автор:
  • Перевёл: Степан М. Печкин
  • Язык: ru

Глава IX

Выполняя свое обещание Михаулу МакМурраху, Философ отправил детей искать Пана.

Он дал им подробнейшие наставления о том, как обращаться к Лесному Божеству, а потом, выслушав предостережения от Тощей Женщины с Инис-Маграта, рано поутру дети отправились в путь.

Дойдя до освещенной солнцем полянки в сосновом бору, они ненадолго присели погреться на солнышке. Птицы то и дело влетали в солнечный свет и снова ныряли в сумрак леса. В клювах у них все время что-нибудь было: червячки, улитки, кузнечик или кусочек шерсти, потерянной овцой, обрывок тряпки или клочок сена; сложив все это в каком-то месте, они снова вылетали на солнышко и искали чего-нибудь еще, что можно отнести домой. При виде детей каждая птичка махала крылышками и издавала какой-нибудь особый звук. Это были «кар-р» и «чирк», «твить» и «ту-у», «пинь» и «ух»; а та, которую малыши любили больше всех, всегда говорила «ти-ти-ти-ти-ти». Дети любили ее потому, что она была такой внезапной.

Никогда нельзя было угадать, куда она полетит в следующий миг, да она, должно быть, и сама этого не знала. Она бросалась то вперед, то назад, то вверх, то вниз, и вбок, и вкривь, и вкось — и все это, как говорится, не переводя духу.

Так она летала потому, что ей любопытно было, что делается повсюду, а поскольку где-нибудь все время что-нибудь делалось, ей никогда не удавалось пролететь по прямой чуть больше самого короткого расстояния. К тому же, она была трусливой птичкой, и то и дело воображала, что кто-то собирается бросить в нее камнем из-за куста, из-за стены или из-за дерева, и эти воображаемые опасности делали ее полет еще более причудливым и непредсказуемым. Она никогда не летела туда, куда хотела сама, но только туда, куда направлял ее Бог, а потому дела ее были не так уж плохи.

Дети знали всех птичек по голосам, и всегда здоровались с ними их словами, когда они пролетали мимо. Некоторое время им было трудно говорить правильное слово той или иной птичке, и иногда вместо приветствия «ту-у» они говорили «чирк». Птичкам это не нравилось, и они зло смеялись над детьми, но, поупражнявшись сколько-то времени, дети перестали делать ошибки. Одна птица — большая и черная — любила, чтобы с ней поговорили. Она садилась перед детьми на землю и говорила «кар-р» до тех пор, пока ей говорили «кар-р» в ответ. Часто она тратила на разговор все утро, а остальные птицы останавливались не больше, чем на несколько минут. По утрам они всегда были заняты, но вечером у них бывало побольше свободного времени, и они могли остановиться и поболтать столько, сколько детям хотелось.

Ужасно было то, что все птицы хотели говорить одновременно, и малыши никак не могли решить, кому из них ответить. Шеймас Бег кое-как вышел из этого затруднения, научившись высвистывать птичьи ноты, но все равно птицы говорили с такой скоростью, что он никак не мог угнаться за ними. Бригид могла высвистывать только одну ноту; длинное низкое «фиу-у», над которым все птицы смеялись, и после нескольких попыток она отказалась свистеть вообще.

Пока дети сидели там, два кролика вышли поиграть на лужайке. Они бегали друг за другом кругами, и двигались очень быстро и хитро. Иногда они раз по шесть-семь подряд перепрыгивали друг через друга, и то и дело присаживались на задние лапы и утирали мордочки передними. Время от времени они отщипывали стебелек травки и грызли его с восторгом, притворяясь, что это утонченная закуска из капустных листьев и салата.

Дети поиграли с кроликами, а на полянку вдруг выбрался из папоротников старый дюжий козел. Это был их старинный знакомец, любивший полежать возле детей, — да еще чтобы те чесали ему лоб острой палочкой. Лоб у него был твердый, словно каменный, и шерсть росла на нем редко, как трава на стене или, вернее, как мох на стене — коротким ковриком, а не порослью. Рога у него были длинные и очень острые, отполированные до блеска. В тот день на шее у козла висели два венка — один из лютиков, а другой из ромашек, и дети подивились, кто это так хорошо сплел? Они задали этот вопрос козлу, но тот лишь посмотрел на них и не сказал ни слова. Детям нравилось разглядывать глаза козла; те были очень большие, и престранного светло-серого цвета. Взгляд их был странно пристальный, и временами поразительно разумный, иногда в них появлялось отеческое и благожелательное выражение, а иногда, особенно, когда он скашивал глаза выражение шкодливое, легкомысленное, нахальное, зазывное и слегка пугающее; но всегда он глядел смело и уверенно. Когда козлу начесали лоб столько, сколько ему хотелось, он поднялся, встал между детей и легко зашагал в лес. Дети побежали за ним, ухватив его за рога с обеих сторон, и козел шел иноходью посередине, а по бокам дети танцевали и пели обрывки из песен птиц и старых песен, которым Тощая Женщина с Инис-Маграта выучилась в народе Ши.

Скоро они вышли к Горту-на-Клока-Мора, но козел не остановился. Они миновали большое дерево лепреконов, перебрались через поваленную изгородь и вышли на другое заросшее поле. Солнце светило на славу. Ни один ветерок не колыхал жесткие стебли травы. Вдали и вблизи было тихо и тепло, всеобъемлюще и торжественно покойно. Несколько легких облачков проплывало по голубому небу, такому широкому, что горизонта не охватить глазом. Пчелы гудели свою песню, и то и дело торопливо пролетала с дребезжащим звуком оса. Кроме этих звуков не было никаких других. Все выглядело таким мирным, невинным и безопасным, словно не только утро родилось недавно, но и весь мир.

Дети, все еще держась за рога своего друга, подошли к краю поля, которое здесь начинало подниматься в гору. Кругом попадались большие валуны, поросшие лишайником и мхом, а вокруг них папоротники и терновник, и в каждом углублении этих валунов росли какие-то травки, чьи маленькие крепкие корешки жадно и отчаянно цеплялись за почву глубиной едва ли больше полудюйма. Иногда эти валуны были побиты так сильно, что твердая гранитная поверхность раскалывалась на куски. В одном месте сквозь тощую растительность сурово проглядывала голая каменная стена, потрескавшаяся и старая. К этой каменной стене и подошел, танцуя, козел. В стене зияла дыра, затянутая кустами. Козел пробрался под ветвями и скрылся. Дети, недоумевая, куда он мог деваться, тоже протиснулись туда. За кустом они обнаружили высокую узкую щель, и, почесав ноги, горевшие от уколов колючек, шипов и острых лезвий травы, дети вошли в пещеру, где, как они решили, козел укрывается в холодные и сырые ночи. Пройдя вглубь несколько шагов, они увидели, что пещера вполне удобно расширяется, и тут заметили свет, а еще через мгновение уже смотрели, моргая, на бога Пана и Кэйтилин Ни Мурраху.

Кэйтилин тут же узнала их и поприветствовала:

— О, Шеймас Бег, — воскликнула она с укором, — как же ты запачкал ноги!

Иди-ка, побегай по траве. А ты, Бригид, тебе должно было бы быть стыдно за такие руки! Ну-ка, все сюда!

Каждый ребенок знает, что любая взрослая женщина имеет право умывать ребенка и кормить его; для этого и существуют взрослые, и потому Шеймас и Бригид Бег были подвергнуты мытью, для которого Кэйтилин приготовила все в одно мгновение. Когда дети были вымыты, Кэйтилин указала им на пару плоских камней у стены пещеры, велела им сесть и вести себя хорошо, что дети и сделали, уставившись на Пана с веселой серьезностью и любопытством, с которым хорошие малыши всегда смотрят на незнакомца.

Пан, возлежавший на ложе из сена, сел и так же весело глянул на детей:

— Пастушка, — спросил он, — кто эти дети?

— Это дети Философов из Койла-Дорака; их матери — Седая Женщина из Дун-Гортина и Тощая Женщина с Инис-Маграта, и это славные, бедные детишки, Господь их благослови.

— Зачем они пришли сюда?

— Спроси у них сам.

Пан, улыбнувшись, повернулся к детям:

— Зачем вы пришли сюда, детишки? — спросил он.

Дети глазами спросили друг у друга, кто из них будет отвечать, и ответил Шеймас Бег:

— Отец послал меня к вам, сэр, повидать вас и сказать, что вы поступаете нехорошо, не отпуская Кэйтилин Ни Мурраху домой.

Бригид Бег повернулась к Кэйтилин:

— Твой отец приходил к нашему отцу и говорил, что не знает, что с тобой, и что, может быть, черные вороны уже клюют твое тело.

— А что ваш отец сказал на это? — спросил Пан.

— Он сказал, чтобы мы пошли и попросили ее вернуться домой.

— Ты любишь своего отца, девочка? — спросил Пан.

Бригид Бег на мгновение задумалась.

— Не знаю, — ответила она.

— Он вообще-то не обращает на нас внимания, — встрял Шеймас Бег, поэтому мы не знаем, любим мы его или нет.

— А Кэйтилин я люблю, — сказала Бригид, — и тебя тоже.

— И я, — сказал Шеймас.

— И вы мне нравитесь, детишки, — сказал Пан. — Идите, садитесь ко мне, и поговорим.

Дети подошли к Пану и сели по обе стороны от него, а он обнял их руками.

— Дочь Мурраху, — сказал он, — нет ли в доме еды для гостей?

— Есть коврига хлеба, немного козьего молока и сыра, — ответила та и занялась приготовлениями.

— Никогда не пробовал сыра, — сказал Шеймас. — Он вкусный?

— Конечно, — ответил Пан. — Сыр, сделанный из козьего молока, весьма крепок, и его полезно есть тем, кто живет на свежем воздухе, но не тем, кто живет в домах, потому что у таких людей не бывает аппетита. Таких убогих я не люблю.

— А я люблю поесть. — сказал Шеймас.

— Я тоже. — сказал Пан. — Все хорошие люди любят поесть. Голодный человек — хороший человек, а не голодный человек — плохой человек. Лучше быть голодным, чем богатым.

Кэйтилин, поставив детям еду, села перед ними.

— Не думаю, что это верно, — сказала она. — Я всегда была голодна, и это никогда не было хорошо.

— Если бы ты всегда была сыта, это понравилось бы тебе еще меньше, ответил Пан, — потому что когда ты голодна, то живешь, а когда не голодна, то живешь только наполовину.

— Чтобы быть голодным, надо быть бедным, — ответила Кэйтилин. — Мой отец беден, и в этом нет для него ничего хорошего, а только работа с утра до ночи, и она никогда не кончится.

— Мудрому плохо быть бедным, — сказал Пан, — и плохо глупому быть богатым.

Богатый глупец не думает ни о чем другом, как первым делом укрыться в темном доме, и там он утоляет свой голод, и будет делать это до тех пор, пока его голод не умрет, а сам он не станет навроде мертвеца; но мудрец, который богат, будет бережно сохранять свой аппетит. Все, кто были богаты долгое время, или богачи от рождения, много времени проводят вне своих домов, и поэтому они всегда голодны и здоровы.

— У бедняков нет времени на мудрость. — сказала Кэйтилин.

— У них есть время на голод, — сказал Пан. — Большего я от них не прошу.

— Мой отец — очень мудрый, — сказал Шеймас Бег.

— Откуда ты это знаешь, малыш? — спросил Пан.

— Потому что он все время говорит.

— И ты всегда слушаешь?

— Нет, сэр, — сказал Шеймас. — Когда он начинает говорить, я ложусь спать.

— Очень умно поступаешь. — сказал Пан.

— И я тоже ложусь спать. — сказала Бригид.

— И ты поступаешь очень умно, дитя мое. А когда говорит ваша мать, ты тоже ложишься спать?

— О, нет, — ответила Бригид. — Если мы ложимся спать тогда, мама щиплет нас и говорит, что мы — дрянные дети.

— Думаю, ваша мама мудрая женщина. — сказал Пан. — Что ты любишь больше всего на свете, Шеймас Бег?

Мальчик подумал и ответил:

— Я не знаю, сэр.

Пан тоже задумался.

— И я не знаю, что я люблю больше всего. — сказал он. — Что ты любишь больше всего на свете, Пастушка?

Кэйтилин смотрела на него.

— Пока не знаю. — тихо отозвалась она.

— Да хранят вас боги от этого знания. — промолвил Пан.

— Почему ты так говоришь? — спросила Кэйтилин. — Человек должен разобраться во всем, а когда он в чем-нибудь разбирается, он узнает, хорошо это или плохо.

— Это начало знания, — сказал Пан, — но это не начало мудрости.

— А что есть начало мудрости?

— Беззаботность. — ответил Пан.

— А что есть конец мудрости? — спросила Кэйтилин.

— Не знаю, — ответил Пан, помолчав.

— Может быть, еще большая беззаботность? — поинтересовалась Кэйтилин.

— Не знаю. Не знаю. — отрезал Пан. — Я устал от разговоров. — И, сказав это, он отвернулся от них и лег на лежанку.

Кэйтилин быстро отправила детей за дверь пещеры и поцеловала их на прощанье.

— Пан заболел. — сказал мальчик с грустью.

— Надеюсь, он скоро поправится. — пролепетала девочка.

— Конечно, конечно. — ответила Кэйтилин и поспешила назад к своему повелителю.