Прочитайте онлайн Кровавый срок | Глава 18

Читать книгу Кровавый срок
2516+1413
  • Автор:
  • Перевёл: А. Милютин

Глава 18

На протяжении вот уже нескольких дней мне доводилось слышать недовольные разговоры о де Мариньи, имевшие место в основном среди местного населения, которые грозили перерасти в самосуд со штурмом тюрьмы. Однако во вторник, в это жаркое июльское утро, на площади перед желтым колониального стиля зданием Верховного суда, смешанная толпа, состоявшая из рыночных торговцев и воротил с Бэй-стрит, казалось, была в праздничном настроении. По-видимому, все ждали театрального представления, а не судебного заседания.

Внутри здания пьеса под названием «Предварительное слушание по делу де Мариньи» началась с того, что подозреваемому, стоявшему за барьером перед сурового вида судьей, облаченным в черную мантию и напудренный парик, зачитали обвинительное заключение, которое сводилось к тому, что ответчик «умышленно и незаконно» причинил смерть сэру Гарри Оуксу.

Фредди был одет в консервативный двубортный коричневый костюм, начисто выбрит и пребывал в мрачном настроении.

Лишь его пестрый желто-коричневый галстук выглядел несколько вызывающе перед лицом власти.

— Каково ваше полное имя? — спросил судья из-за барьера.

— Мари Альфред Фукеро де Мариньи, — ответил Фредди, а затем по буквам повторил каждое слово судье, который записал все в свой личный блокнот. Похоже, стенографиста в суде не было.

— Я выступаю от имени обвинения, — прозвучал чей-то звонкий голос.

Эту фразу произнес поднявшийся из-за стола, который делили обвинитель и защитник, гигантского роста негр в мантии и парике, чей чистый английский выговор несколько противоречил африканским чертам его лица и темному цвету кожи. Это был его честь А. Ф. Эддерли, виднейший прокурор Нассау, который еще ни разу не проиграл процесса об убийстве, и который был назначен официальным обвинителем по делу де Мариньи.

— Я выступаю на стороне обвиняемого, — заявил, вставая, Годфри Хиггс, чья атлетическая фигура имела что-то общее с массивной фигурой прокурора. Он также был одет в мантию и парик и держал на лице улыбку уверенного в своих силах человека.

Затем два темнокожих пристава, имевшие вид статуэток, к и без того расфуфыренным униформам которых были добавлены еще и кортики, болтавшиеся в ножнах у ремня, препроводили обвиняемого в деревянную клетушку длиной в шесть и высотой в пять футов, где внутри находилась узкая деревянная скамейка, на которую и уселся Фредди, как только за ним захлопнулась решетка с довольно редкими железными прутьями. Эта клетка, расположенная на небольшом возвышении, находилась слева от места судьи, напротив которого размещались скамьи присяжных, не присутствовавших на предварительном слушании.

Зал судебных заседаний был переполнен в основном белой публикой, для которой места были еще с рассвета заняты цветными слугами. Нэнси в зале не было, поскольку ей предстояло дать свидетельские показания. Я, сидя в первом ряду, должен был стать здесь ее глазами и ушами.

Кроме стола, за которым сидели обвинитель, защитник, генеральный прокурор Хэллинан и два капитана из полиции Майами, в зале было еще два стола для представителей прессы. Военные новости уступили место репортажам с процесса. Охотники за сенсациями из Нью-Йорка, Лондона и Торонто восседали за столом бок о бок с местными журналистами. Среди них присутствовали также репортеры из ЮПИ и «Ассошиэйтед пресс». Тут же присутствовал Джимми Килгэллен из Ай-Эн-Эс, сидевший рядом с Эрлом Гарднером, с которым мне удалось перекинуться парой слов перед началом заседания.

— Так ты пытался мне угодить, Геллер? — спросил меня сочинитель загадочных историй.

— Да, — ответил я.

Он хрипло засмеялся.

— Этот парень, Хиггс, он что, будет допрашивать свидетелей обвинения?

— Да я, в общем, не знаю. А почему бы и нет?

На его круглом лице заиграла улыбка, глаза заблестели за золотой оправой очков.

— Ну, бремя доказательства лежит на обвинителе. Обычно на предварительном слушании английские защитники не отягощают себя большим количеством вопросов.

— Лично я надеюсь, что Хиггс задаст жару этому Кристи.

Мое замечание снова рассмешило Эрла, а затем мы разошлись по своим местам, поскольку двери распахнулись, впустив лавину зрителей.

В зале стояла тишина, которую нарушало лишь тихое бормотание обвинителя, защитника и судьи и еще более сдержанные перешептывания сидевших рядком свидетелей обвинения — компании, твердо вознамерившейся накинуть петлю на шею де Мариньи. Это, и, пожалуй, еще жужжание мух и хлопанье крыльев птиц, время от времени залетавших в открытые окна под потолком зала заседаний, в котором становилось все более и более душно.

Сдержанный и манерный Эддерли добрую половину утра потратил на обычное судебное действие — предварительный опрос свидетелей. Первыми выступили чертежник из английских военно-воздушных сил, начертивший план дома для Линдопа, и фотографы оттуда же, сделавшие фотографии места преступления — огромные снимки, вывешенные на всеобщее обозрение на стенде, словно шедевры мерзости, заставлявшие негодовать всех присутствующих.

Доктор Куокенбуш, вкрадчивый и мягкий человек лет сорока пяти, который, как оказалось, отнюдь не напоминал Граучо Маркса, описал место преступления, каким он его обнаружил утром восьмого июля, со всеми страшными подробностями, не забыв упомянуть и о четырех ранах на затылке сэра Гарри, проникающих вглубь черепной коробки.

Однако он забыл сказать о том, что первым его впечатлением было то, что раны эти были от огнестрельного оружия.

При обсуждении результатов вскрытия доктор показал, что «после трепанации черепа в мозговой массе обнаружено некоторое количество крови», и что «по-видимому, это являлось результатом легкого сотрясения мозга, а не кровоизлияния».

Для меня сие означало, что пули, застряв внутри черепа, теперь находились в мозге сэра Гарри, который наверняка вовсе не осматривали, и который, вместе с останками своего хозяина, покоился в настоящий момент в гробу в шести футах под землей в Бар-Харбор в штате Мэн.

Куокенбуш также сказал о «приблизительно четырех унциях» неопределенного «густого, липкого, темного цвета вещества», обнаруженного в желудке сэра Гарри. Возможно, сэр Гарри был отравлен, а может быть, усыплен?

В своей записной книжке я пометил, что следует намекнуть Хиггсу об этом.

Тем временем на сцену вышла одна из представительниц блестящей плеяды женщин военной поры: неуловимая Далсибел Хеннедж, которая представилась как «эвакуированная англичанка с двумя детьми». Я бы описал ее как хорошенькую блондинку не старше тридцати, обладавшую прекрасной фигурой, которую, впрочем, несколько скрывал консервативный костюм со шляпой; если она действительно была любовницей Гарольда Кристи, то парень был настоящим счастливчиком.

Однако ее рассказ о том, как они с Чарльзом Хаббардом, Гарольдом Кристи и сэром Гарри Оуксом в тот злосчастный день сначала играли в теннис, а затем ужинали в «Вестбурне» дела особенно не прояснил. Похоже, ее вызвали только для того, чтобы установить хронологию событий.

Парад местных красоток продолжили блондинка Дороти Кларк и брюнетка Джин Эйнсли, жены офицеров английских военно-воздушных сил, которых Фредди в ту дождливую ночь подвозил домой. Как и миссис Хеннедж, обе дамы были одеты подобающим образом и с нервной уверенностью подтвердили факт присутствия де Мариньи в окрестностях «Вестбурна» в ночь убийства.

Я не был вызван в суд в качестве свидетеля; поскольку я был теперь явно на стороне Фредди, становилось маловероятным, что меня попросят подтвердить показания девушек. Скорее всего, я буду свидетелем защиты и попытаюсь доказать, что действия де Мариньи седьмого июля совсем не походили на действия человека, собиравшегося в конце дня совершить умышленное убийство.

В общем-то, жены офицеров не нанесли Фредди серьезного вреда; ведь по сути дела все, что они рассказали, почти не отличалось от его собственных показаний. Гораздо большее беспокойство внушали показания констебля Венделла Паркера, который заявил, что де Мариньи заезжал в семь тридцать утра восьмого июля в полицейский участок за тем, чтобы зарегистрировать новый грузовик, приобретенный для нужд птицефермы.

— Он казался взволнованным, — утверждал констебль. — Его глаза... были навыкате.

При этом очевидно тупом замечании свидетеля глаза де Мариньи и теперь едва не выскочили из орбит, однако я знал, что присяжные заседатели могли впоследствии приписать визит Фредди в полицейский участок наутро после убийства его желанию узнать, не обнаружено ли тело сэра Гарри.

Следующая свидетельница была мне слишком хорошо знакома. Марджори Бристол, свежая и красивая в своем красно-белом цветастом платье, подошла к свидетельской трибуне (что делали и все остальные согласно британским законам), и встала там, не облокачиваясь на перила. Она просто и ясно рассказала о том, как приготовила ночную одежду сэра Гарри и установила сетку от комаров, а также о том, как на следующее утро она прибежала на шум, поднятый Кристи.

Тут, собираясь приступить к перекрестному допросу, поднялся Хиггс, чем нарушил правила поведения, якобы свойственные английским юристам.

— Мисс Бристол, — начал он, приветливо улыбаясь, — если я не ошибаюсь, вы говорили, что «прошлись» по комнате с распылителем инсектицида?

— Да, сэр.

— Куда вы дели баллон потом?

— Я оставила его в комнате, как и просил меня всегда сэр Гарри.

— Как много инсектицида оставалось в распылителе, не скажете?

— Ну, сэр... я заправляла его накануне вечером.

— Значит, вы уже однажды использовали его?

— Это верно. По-моему, он был полон не больше чем наполовину.

— Благодарю вас! Больше вопросов нет.

Марджори прошла рядом со мной, и мы обменялись мимолетными взглядами. Я улыбнулся, но она, приподняв подбородок, отвернулась.

Два вентилятора под потолком медленно разрезали застоявшийся воздух в помещении; там и тут стояли, отчаянно вертя лопастями, маленькие электрические вентиляторы. Моя рубашка под пиджаком липла к телу, словно клейкая бумага от мух. Однако следующая пара свидетелей — полицейские офицеры из местных, одетые по полной форме, казалось, вовсе не ощущали жары.

Оба поведали суду до боли похожие друг на друга истории о том, какие обязанности им пришлось выполнить в «Вестбурне» в день обнаружения тела. Офицеры говорили на любопытном карибском диалекте английского языка. Хотя свидетели казались внешне спокойными, их слишком уверенный тон указывал на заученность показаний.

Оба полицейских заявили, что видели де Мариньи наверху вместе с капитаном Мелченом в три тридцать дня.

Это было девятого июля. Утром обгоревшую складную китайскую ширму перенесли из спальни сэра Гарри в холл, где «лучшие» майамские специалисты проводили осмотр на предмет обнаружения отпечатков пальцев.

— К тому времени капитан Баркер уже завершил осмотр, — заявили оба свидетеля.

Гарднер посмотрел на меня со своего места за столом прессы и нахмурился. Мы оба поняли, что что-то тут было не так. Фредди, сидя за решеткой медленно покачивал головой.

Точно так же качала головой и Нэнси де Мариньи когда я пересказывал ей как две капли воды похожие друг на друга свидетельские показания офицеров полиции. Мы встретились за обедом в столовой «Британского Колониального», куда Нэнси пришла со своей подругой леди Дианой Медкалф.

— Что же они задумали? — воскликнула Нэнси.

В своем белом платье свободного покроя и широкополой соломенной шляпе, красиво повязанной белой шелковой лентой, она была похожа на очаровательного ребенка.

— Ничего хорошего, — произнесла в ответ Ди, поднося к своим сочным, ярко накрашенным губам бокал джина с тоником. Вот она нисколько не напоминала очаровательного ребенка, одетая в плотно облегающее фигуру голубое платье из крепдешина с большими серебряными пуговицами, образовывавшими вертикальный ряд между объемистыми грудями. На руках Ди были белые перчатки, а на голове белый же тюрбан, скрывавший ее светлые волосы.

Проглотив очередную ложку ароматного густого супа из моллюсков, я сказал:

— По-моему, отпечатки пальцев, о которых шла речь на суде, были сняты с этой ширмы.

— И что если это так? — спросила Нэнси с нетерпением в голосе.

— Тогда им придется доказать, что Фредди не мог дотронуться до ширмы, когда его допрашивали в доме.

Ди, нахмурившись, с интересом слушала наш разговор.

— А когда, по словам Фредди, его провели наверх для допроса?

Я вытащил свой блокнот и проверил.

— Что-то около одиннадцати тридцати утра.

Нэнси подалась вперед.

— А мы можем подловить их на этом?

Я кивнул.

— Если показания Фредди подтвердит кто-либо из тех свидетелей, которых в то же время допрашивали в «Вестбурне», например, те же жены офицеров, тогда мы сможем подставить им подножку в стиле герцога Виндзорского.

— В стиле герцога? — не поняла Нэнси.

— Ну, по-королевски, — усмехнувшись, пояснил я.

Ди продолжала хмуриться.

— А почему этих женщин повезли на допрос именно в «Вестбурн», а не в полицейский участок?

Я пожал плечами.

— Таково было решение ребят из Майами. Когда плохие парни — идиоты, это только на руку. — Я взглянул на Ди и улыбнулся. — А вечеринка, которую вы устраиваете в этот уик-энд, может оказаться для нас весьма полезной, если, конечно, явятся все приглашенные.

— Они явятся, — пообещала Ди с недоброй улыбкой. Она поманила к себе черного официанта и заказала еще одну порцию джина с тоником.

— Знаете, — сказал я, самодовольно улыбаясь Нэнси, — это так забавно — вновь быть в «Британском Колониальном», после того как совсем недавно меня выставили отсюда.

— А комната у Хиггса вас устраивает? — с искренней озабоченностью в голосе спросила Нэнси.

— Все в порядке. Я только боюсь, что действую на нервы его жене и детям.

Я почувствовал, как под столом чья-то рука легла мне на колено.

— В Шангри-Ла... — как бы невзначай произнесла леди Диана, — у меня есть коттедж для гостей. И если вас не смущает то, что вам придется каждый раз совершать пятиминутную прогулку на катере...

Чувствуя ее руку на своем колене, я был готов поехать куда угодно, даже прежде чем она закончила говорить.

— Очень щедрое предложение, — сказал я, — но боюсь, что это будет не совсем удобно для вас.

Она сжала рукой мое колено; конечно, это было больше по-дружески, но все же достаточно сексуально.

— Чепуха, — произнесла Ди со своим британским акцентом. — Я буду вам только рада.

— Ну, тогда...

— Думаю, что это просто блестящая идея, — похвалила Нэнси. Ее глаза искрились. — В конце концов, я тоже половину своего времени провожу там вместе с Ди. Мы могли бы совещаться все вместе и вырабатывать общую стратегию.

Под столом рука соскользнула с моего колена.

— Отлично! — заявил я, прищурив глаза и посылая сигнал леди Диане. — Я с радостью перееду к вам.

— Замечательно! — сказала Ди. Ее глаза цвета багамского неба встретились с моими и послали ответный сигнал.

— Кроме того, — продолжал я, — мне ведь известно о том, что никто в Нассау не посмеет отказаться от вашего приглашения.

Она усмехнулась, затем с непроницаемым выражением на лице приняла очередной бокал джина с тоником из рук официанта, который слегка вздрогнул, когда Ди буквально вырвала у него напиток.

Нэнси наклонилась ко мне.

— А как вы думаете, Нат, кто еще выступит сегодня в суде?

— Чтобы не разрывать хронологическую цепочку событий, — сказал я, Эддерли может вызвать только одного человека...

* * *

Гарольд Кристи так сильно ухватился за перила свидетельской трибуны, что костяшки его пальцев приобрели цвет его белоснежного двубортного костюма. На протяжении всего времени, пока он давал показания, этот маленький лысеющий человечек, напоминавший ящерицу, раскачивался из стороны в сторону, словно постоянно боялся потерять равновесие.

Установив, что Кристи в течение двадцати лет работал агентом по недвижимости в Нассау, Эддерли попросил свидетеля рассказать о его отношениях с покойным.

— Я считал сэра Гарри одним из своих самых близких друзей, — сказал Кристи, и, хотя он выступал свидетелем обвинения, он говорил оправдывающимся тоном.

Его пересказ событий дня убийства был не более чем скучным и сбивчивым повторением прежних показаний: теннис после обеда в загородном клубе, ужин в «Вестбурне» с несколькими гостями, игра в шашки до одиннадцати, когда мистер Хаббард и миссис Хеннедж уехали, после чего он и сэр Гарри отправились наверх спать.

Поболтав некоторое время с сэром Гарри в его спальне, когда тот уже лежал, одетый в пижаму, в постели с газетой в руках, Кристи прошел в свою комнату, где и сам намеревался немного почитать перед сном.

Благодаря уважительному и даже несколько льстивому тону Эддерли, Кристи постепенно успокоился. Твердым и уверенным голосом он поведал о том, как дважды просыпался среди ночи — первый раз для того, чтобы прихлопнуть нескольких проникших сквозь сетку москитов; второй раз — из-за «сильного ветра и проливного дождя». Однако он не слышал никаких звуков из комнаты сэра Гарри и не чувствовал запаха гари.

На следующее утро, когда сэра Гарри не оказалось на веранде, где они обычно завтракали, Кристи, как он утверждал, отправился в спальню друга, где и обнаружил его обгоревшее, все в копоти тело на все еще дымящейся постели.

— Я приподнял голову Оукса, потряс его, налил в стоявший на ночном столике стакан воды и поднес к его губам. — Кристи потянулся к заднему карману брюк за платком и принялся промокать выступивший на блестящей лысине пот. — Я взял подушку с другой кровати, подложил ее ему под голову, намочил полотенце и стал протирать его лицо, надеясь привести сэра Гарри в чувство.

Выражение лица де Мариньи в кабинке за железными прутьями было скептическим; он впервые за весь день посмотрел на меня, и я в ответ пожал плечами. Мне довелось побывать на месте преступления, да и де Мариньи, впрочем, как и все остальные, видел огромные снимки обуглившегося тела.

Замечание, что кто-либо мог принять труп сэра Гарри Окуса за живого человека, казалось чем-то из области фантастики.

Но еще кое-что не давало мне покоя: какого дьявола Кристи так настойчиво утверждал, что находился всего лишь в восемнадцати футах от места преступления во время, когда оно было совершено?

Тем временем довольный собой Эддерли, наслаждаясь звуком собственной речи с британским акцентом, наполнявшим собой весь зал суда, спросил Кристи:

— А знакомы ли вы, сэр, с обвиняемым, де Мариньи?

Кристи, переминаясь с ноги на ногу на свидетельской трибуне, кивнул.

— Знаком. Думаю, я знаю его с тех самых пор, как он приехал сюда.

— По какому поводу вы встречались с обвиняемым в последний раз?

— Около двух недель назад он просил меня оказать ему содействие в продаже его собственности на острове Эльютера. Он говорил, что ему предстоят значительные расходы.

— А имя сэра Гарри Оукса упоминалось в вашем разговоре?

— Да. Он говорил, что не был в дружеских отношениях с сэром Гарри.

— Назвал ли обвиняемый причину?

— Нет, но я думаю, причин несколько. Я считаю, что сэр Гарри придерживался мнения, будто де Мариньи нехорошо поступил со своей бывшей женой Фэнсток де Мариньи...

— Я протестую, милорд, — произнес, привстав с места, Хиггс тоном человека, терпение которого кончилось.

— Я снимаю свой вопрос, — заявил Эддерли, снисходительно улыбаясь Хиггсу, а затем снова обратился к свидетелю: — Сэр, не могли бы вы ограничиться пересказом мнений, выраженных обвиняемым, и не высказывать при этом собственных суждений?

Кристи кивнул.

— В тот раз он говорил мне, что сэр Гарри относится к нему несправедливо, с тех пор как он женился на мисс Нэнси Оукс... Что Гарри неоправданно строг...

— Понятно. И это был последний раз, когда вы говорили с де Мариньи до убийства сэра Гарри Оукса?

— Нет. Это был последний раз, когда я видел де Мариньи. Я еще говорил с ним по телефону утром седьмого числа.

— В день, вечером которого произошло убийство? — помпезно, как в мелодраме, переспросил Эддерли.

— Да, — ответил свидетель. — Де Мариньи звонил мне с просьбой помочь ему с получением разрешения на деятельность его птицефермы.

— Приглашал ли тогда вас обвиняемый поужинать у него дома на Виктория-авеню вечером седьмого?

— Нет, не приглашал.

— Может быть, он пригласил вас... как бы между делом? Возможно, вы просто не припоминаете столь внезапного приглашения?

— Если бы де Мариньи пригласил меня, я бы помнил это.

Железные прутья клетки почти врезались в лицо де Мариньи. И лоб его пересекали глубокие морщины. Показания Кристи прямо противоречили показаниям обвиняемого, данным полиции.

Затем Кристи рассказал, как он позвал с балкона Марджори Бристол, позвонил доктору Куокенбушу и полковнику Линдопу, и как вслед за этим прибыли полицейские сначала из Нассау, а потом из Майами. Свидетель ничего не упомянул о каких-либо контактах с герцогом Виндзорским, не говоря уже о личном появлении в «Вестбурне» его королевского высочества.

Вскоре настала очередь Хиггса, и я был доволен, что тот собирался нарушить первое, по словам Гарднера, правило английского судопроизводства.

— Мистер Кристи... — начал Хиггс. — Когда вы вытирали лицо сэра Гарри, его глаза были открыты или закрыты?

Кристи промокнул лицо влажным платком.

— Я не помню, — ответил он.

— Мы все видели фотографии тела погибшего. Почему вы подумали, что сэр Гарри, возможно, все еще жив?

— Я подумал, что еще есть надежда. Его тело было теплым.

— Еще бы! Ведь его же подожгли, в конце концов.

— Протестую! — раздался звонкий голос Эддерли.

— Снимаю вопрос, — произнес Хиггс, улыбаясь коллеге своей мальчишеской улыбкой.

— Мистер Кристи, а вы не могли бы объяснить, откуда в вашей спальне следы крови?

— Возможно, я измазал руки в крови, вытирая лицо сэра Гарри...

— А пятна крови на постельном белье в вашей спальне?

Кристи судорожно сглотнул и еще сильнее вцепился в поручень свидетельской трибуны.

— Как я уже заявлял раньше, я просыпался ночью и убил журналом нескольких комаров.

— Значит, кровь на ваших простынях — это кровь нескольких маленьких насекомых?

Де Мариньи, улыбаясь, отодвинулся от прутьев решетки; казалось, он немного успокоился.

— Я полагаю, что это так, — заявил Кристи, нервно теребя рукой кончик своего галстука.

Хиггс снова заулыбался, но на этот раз уже не мальчишеской улыбкой. Он безжалостно допросил Кристи о расположении предметов на верхнем этаже в ночь убийства, доказав суду, что маленький гигант в деле торговли недвижимостью совершенно не мог указать, была ли открыта или закрыта та или иная дверь, когда он обнаружил «все еще теплое» тело своего любимого друга.

— Я утверждаю, — заявил Хиггс, — что граф де Мариньи на самом деле все-таки приглашал вас на ужин к нему домой на Виктория-авеню седьмого июля.

— Нет, сэр, этого не было, — почти закричал Кристи.

— Вопросов больше нет, милорд, — сказал Хиггс несколько саркастическим тоном и вернулся на свое место.

Кристи, пиджак которого насквозь пропитался потом, покинул свидетельскую трибуну и, покачиваясь, вышел из зала суда.

Его показания ни в чем не уличили ни Фредда, ни кого-либо еще, кроме, пожалуй, самого Г. Дж. Кристи.

Я улыбался. «Если ты думаешь, что грубо сработал, Гарольд, то подожди до суда, когда мы тебя оглушим рассказом капитана Сирса о твоем полуночном путешествии по Нассау»...

Следующим свидетелем был детектив капитан Эдвард Уолтер Мелчен, глава отдела по расследованию убийств полицейского управления Майами, обладатель слишком шикарного титула для такого пухлого продажного копа. Его кривой вспухший нос напоминал теперь картофелину, хотя других следов нанесенных мной побоев не было видно.

Эддерли обращался со своим свидетелем с подчеркнутым уважением, вытягивая из него, как ниточку, точное, детальное описание места преступления и нелепую предполагаемую картину убийства, которую Мелчен воспроизвел со своим вялым южным выговором.

— Масштабы распространения огня указывают на то, что сэру Гарри на короткое время удалось вырваться из рук убийцы, — рассказывал Мелчен суду, — и выбежать в холл в пылающей пижаме...

Гарднер дико вращал глазами за столом прессы.

— Затем сэр Гарри ухватился за перила и неверной походкой пошел вдоль стены, пока убийца не настиг его и не втащил обратно в спальню.

Хиггс не стал возражать этой чепухе, возможно потому, что это пригодилось бы, когда Мелчен будет повторять свою нелепую и не подкрепленную доказательствами версию уже под присягой.

Эддерли подробно допросил Мелчена о том, как тот проводил предварительное дознание с Фредди, во время которого, как заявил коп, обвиняемый якобы с ненавистью отзывался о покойном в таких выражениях как «этот старый тупой идиот» и с такой же ненавистью о семейном адвокате Оуксов, моем старом приятеле Фоскетте, который якобы обнародовал «грязное» письмо бывшей жены Фредди Руфи леди Оукс, дабы внести разлад в семью.

Де Мариньи, пожевывая кончик спички, казалось, веселился от души; похоже, вряд ли он мог сказать что-либо подобное дознавателю.

Заявив, что Фредди «отказался помочь следствию» и сказать, куда он спрятал одежду, в которой был в ночь убийства, Мелчен сообщил, что дознание проходило девятого июля примерно в три тридцать пополудни.

В точном соответствии с показаниями двух местных полицейских!

Почуяв добычу, Хиггс спросил его:

— Вы точно помните время, когда мистера де Мариньи провели наверх?

— Я все записал, — заявил Мелчен. — Ваша честь, — обратился он к судье, — вы позволите мне свериться с моей записной книжкой?

Судья торжественно кивнул.

Коп достал из внутреннего кармана пиджака маленький черный блокнотик и нашел нужную страницу.

— Да... вот здесь: три тридцать пополудни, девятого июля.

Наконец к трибуне направился последний на сегодня свидетель — высокий, красивый, как в голливудских фильмах, капитан Джеймс Баркер, куратор лабораторий криминалистики полицейского управления Майами, который выглядел ничуть не хуже, чем до того, как наши с ним мнения разошлись в последний раз. Вслед за ним шли двое одетых по всей форме местных копов, тащившие покоробившуюся от огня ширму кремового цвета, которую они и поставили прямо у стола судьи.

Даже со своего места я сумел разглядеть за внешне спокойным выражением лица Хиггса его волнение по поводу этой злополучной улики, угрожавшей успеху всего дела.

Когда Эддерли попросил Баркера огласить свой бесконечный и, честно говоря, впечатляющий послужной список, я сразу же понял, с кем нам предстояло иметь дело: учеба в академии ФБР, деятельность на посту директора Международной Ассоциации идентификации, участие в качестве эксперта по дактилоскопии в сотнях подобных разбирательств...

Баркер был хитер: он сразу же ошарашил судью, прочитав лекцию о характеристиках отпечатков пальцев.

— Среди миллионов отпечатков, которые изучались экспертами и учеными во всем мире, — с небрежной уверенностью говорил свидетель, — никогда не было обнаружено и пары похожих друг на друга. И я, как эксперт, могу вас заверить, что не существует отпечатков пальцев, хотя бы приблизительно одинаковых.

При этом он сослался на пятьдесят миллионов отпечатков, хранящихся в картотеке ФБР, объяснил, как образуются эти отпечатки («Когда человек прикладывает палец к какой-либо поверхности, на ней остаются незначительные выделения жировых веществ»), а также рассказал о функциях специального порошка и ленты для снятия отпечатков с предметов.

Тем временем один из темнокожих констеблей установил на стенде, где ранее красовались фотографии ужасной сцены убийства, снимок единственного отпечатка, сделанный с гигантским увеличением. Это фото напоминало некую картину из музея современного искусства.

— А кому принадлежит этот отпечаток, детектив Баркер? — спросил Эддерли.

— Это отпечаток мизинца правой руки Альфреда де Мариньи, снятый после его ареста с помощью специального приспособления. Могу я сойти с трибуны, сэр?

— Безусловно.

Используя цветной карандаш и указку, Баркер выделил «тринадцать отличительных черт отпечатков пальцев де Мариньи». Судья, представители прессы, зрители и даже сам обвиняемый во все глаза наблюдали за этим действом.

Когда свидетель обозначил линиями и номерами все тринадцать особенностей, он заменил снимок на стенде другим, почти идентичным, на котором уже имелись все необходимые отметки.

— А это что такое, капитан? — спросил Эддерли.

— Это увеличенная фотография отпечатка мизинца правой руки де Мариньи... полученного с этой китайской ширмы.

При этом сообщении в зале поднялся такой ропот, что судья, и сам, впрочем, пораженный заявлением эксперта, никак не мог добиться соблюдения порядка. Тем временем долговязый детектив подошел к ширме и указал на верхний край панели.

— Отпечаток был снят отсюда, — заявил он, не дожидаясь вопросов Эддерли и пытаясь извлечь максимальную пользу из создавшегося положения. — Я заблаговременно пометил это место, — продолжал коп. — Видите ли, утром девятого я снял несколько отпечатков с этой ширмы, и почти все они были трудноразличимыми. Но один из них после экспертизы оказался отпечатком мизинца Альфреда де Мариньи. Обвиняемый больше не жевал спичку; она повисла прилипнув к его губе, в то время как он сам' с сильно покрасневшим лицом, всем телом подался к прутьям решетки.

— Во сколько вы сняли этот отпечаток?

— Между одиннадцатью утра и часом дня.

Я взглянул на де Мариньи, встретился с ним глазами и улыбнулся; тот, казалось, смутился на мгновенье, затем в его взгляде появилась уверенность, и он усмехнулся мне в ответ. Де Мариньи вновь принялся грызть спичку.

Мы их подловили! Немного везения — и они у нас в руках!

* * *

Хиггс не уловил того, что поняли мы с Фредди. Когда мы встретились втроем в маленькой комнатке в зале суда, прежде чем Фредди увезли в тюрьму, адвокат едва не набросился на своего клиента.

— Вы же говорили мне, что несколько месяцев не появлялись в «Вестбурне»! — гневно воскликнул Хиггс, срывая с головы белый парик.

Де Мариньи сидел в кресле, небрежно закинув одну ногу на другую; изо рта у него торчала неизменная спичка.

— Я там действительно был. Если я и прикасался к этой ширме, то только утром.

Хиггс нахмурился.

— Что значит — утром?

— Утром девятого, — пояснил Фредди. — Это когда Мелчен привел меня наверх для допроса. Около половины двенадцатого. Я прошел рядом с этой ширмой, которая как раз стояла в холле.

— Вы могли до нее дотронуться?

— Конечно.

— Но не только Баркер с Мелченом, а и двое полицейских из Нассау называют время три тридцать пополудни.

— Ну и что тут удивительного? — сказал я.

Хиггс, сузив глаза, посмотрел на меня. Я сидел на краю стола.

— О чем это вы, Геллер? Вы хотите сказать, что все четверо полицейских лгут?

— Точно! У нас в Чикаго это называется «подставить», господин адвокат.

— Мистер Геллер прав, Годфри, — произнес де Мариньи, полные губы которого изогнулись в самодовольной улыбке. — Но вспомните: наверху были и другие люди, когда меня туда привели — те же миссис Кларк и миссис Эйнсли. Да и сам полковник Линдоп! Уж он-то не станет врать...

— Это верно! — подтвердил я.

Раздражительность Хиггса мгновенно улетучилась, а на губах вновь засияла улыбка.

— Что ж, это уже интересно! — сказал он.

Я вытянул руку по направлению к адвокату.

— Покажите мне копию отпечатка, которую вам передал Эддерли, — попросил я его.

Хиггс достал снимок из своего портфеля.

Я внимательно изучил фотографию.

— Так я и думал!

— В чем дело? — не понял Хиггс.

Де Мариньи тоже разобрало любопытство; он встал с кресла.

— А вы, ребята, обратили внимание на материал, из которого изготовлена ширма? Ведь он чем-то напоминает дерево — ну, волокна и все такое... А теперь взгляните на этот снимок: видите, какая поверхность?

Хиггс взял фотографию у меня из рук.

— Совсем не похоже на дерево...

— Больше напоминает какие-то кружочки, — сказал де Мариньи.

— Что бы это могло значить? — недоумевал Хиггс.

Мое объяснение не было так глубоко продумано, как у Баркера, но по силе произведенного им впечатления нисколько не уступало.

— Это значит, — произнес я, — что этот отпечаток был снят не с ширмы.