Прочитайте онлайн Криптономикон, часть 2 | ЗАГОВОР

Читать книгу Криптономикон, часть 2
2116+5030
  • Автор:
  • Перевёл: Е. Доброхотова-Майкова
  • Язык: ru

ЗАГОВОР

Доктор Рудольф фон Хакльгебер немногим старше сержанта Бобби Шафто, но, даже раздавленный горем, держится с определенной степенностью, которой люди в окружении Шафто если и достигают, то годам к сорока. Его очки — круглые окуляры без оправы, словно вынутые из снайперского прицела. За ними целая палитра ярких цветов — белесые ресницы, голубые глаза, красные жилки, веки черные и опухшие от слез. Тем не менее он чисто выбрит. Свет, проникая в крохотное окошко церковного подвала, подчеркивает крупные поры, ранние морщины, старые дуэльные шрамы. Он пытался прилизать волосы, но они не слушаются и все время падают на лоб. Поверх белой рубашки на нем очень длинное теплое пальто — в подвале холодно. Шафто несколько дней назад возвращался с ним в Норрсбрук и заметил, что долговязый фон Хакльгебер вполне сносный спортсмен. Понятно, что грубые игры вроде регби исключаются. Фриц или альпинист, или фехтовальщик, или лыжник.

То, что фон Хакльгебер — педераст, удивило, но не смутил Шафто. Некоторые морпехи в Шанхае держали дома куда больше китайских мальчиков, чем нужно для чистки обуви, а Шанхай — не самое диковинное и далекое место, куда их закидывало между войнами. Беспокоиться о морали можно в личное время, но если все время думать, чем другие занимаются в спальном мешке, запросто прохлопаешь момент, когда пора стрелять по нипам из огнемета.

Анжело, пилота, похоронили две недели назад, и только сейчас Рудольф фон Хакльгебер хоть немного оправился. Он снял домик за городом, однако сегодня пришел для встречи с Роотом, Шафто и Бишофом сюда, отчасти из страха перед немецкими шпионами, которые якобы наблюдают за его домом. Шафто принес бутылку финского шнапса, Бишоф — буханку хлеба, Роот открыл банку рыбных консервов. Фон Хакльгебер принес информацию. Все принесли сигареты.

Шафто курит много, пытаясь отбить запах плесени. Запах напоминает о том времени, когда он сидел тут взаперти с Енохом Роотом, избавляясь от тяги к морфию. Как-то раз пастор спустился и попросил его не кричать, потому что наверху пытаются провести венчание. Шафто и не знал, что кричит.

Рудольф фон Хакльгебер в некоторых отношениях говорит по-английски лучше, чем Шафто. Своим выговором он неприятно напоминает Бобби учителя по черчению, мистера Йегера.

— Перед войной я работал под началом Деница в Beobachtung Dienst кригсмарине. Мы взломали часть самых секретных кодов британского адмиралтейства еще до начала боевых действий. Мне принадлежит определенный прорыв в этой области, включая использование механических счетных устройств. Когда с началом войны произошла значительная реорганизация, из-за меня передрались несколько больших начальников. В конечном счете я попал в Referat IVa группы IV, «Аналитический криптоанализ», которая входила в Hauptgruppe В, «Криптоанализ», находившуюся в непосредственном подчинении у генерал-майора Эриха Феллгибеля, шефа Wehrmachtnachrichtungenverbindungen.

Шафто оглядывается на остальных. Никто не смеется, даже не улыбается. Не расслышали, наверное.

— Еще раз можно? — просит Шафто, словно убеждая робкого приятеля повторить у барной стойки классную шутку.

— Wehrmachtnachrichtungenverbindungen, — произносит фон Хакльгебер очень медленно, словно разучивая с ребенком стишок. Он смотрит на Шафто, несколько раз моргает и говорит, посветлев: — Наверное, надо объяснить, как устроена иерархия немецкой военной разведки.

Начинается КРАТКАЯ ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ В АД С ГЕРРОМ ДОКТОРОМ ПРОФЕССОРОМ ФОН ХАКЛЬГЕБЕРОМ.

Шафто слышит только первую пару фраз. Примерно когда фон Хакльгебер вырывает листок из блокнота и начинает рисовать схему Тысячелетнего Рейха, с Der Fьhrer'ом во главе, глаза у Шафто стекленеют, тело обмякает, уши глохнут, а сам он стремительно несется вверх по глотке кошмара, словно не принятый желудком наркомана полупереваренный хот-дог. Ничего подобного с ним прежде не случалось, но он точно знает, что именно такой должна быть экскурсия в ад: никакой поездки на прогулочном пароходе по живописному Стиксу, никакого спуска банальной туристической тропой в пещеру Плутона, никаких остановок по дороге, чтобы купить лицензию на ловлю рыбы в Озере Огня.

Шафто не умер (хотя должен был умереть), значит, это не ад. Но очень похоже. Что-то вроде декораций из толя и брезента, примерно как в тренировочном лагере, где их обучали приемам уличного боя. На Шафто накатывает головокружительная тошнота, и он знает, что остальные ощущения будут только хуже. «Морфий отнимает у тела способность испытывать удовольствие, — гремит голос Еноха Роота, его назойливого Вергилия, который для этого конкретного кошмара принял обличье известного комика. — Может пройти некоторое время, прежде чем ты почувствуешь себя физически здоровым».

Организационное древо данного кошмара начинается, как у фон Хакльгебера, с Der Fьhrer'a, но дальше причудливо ветвится. Есть целый азиатский отдел, возглавляемый Генералом и включающий, помимо прочего, Hauptgruppe исполинских плотоядных ящериц, Referat китаянок с голубоглазыми детьми на руках и несколько Abteilung'ов пьяных японцев с мечами. В центре их владений расположен город Манила, где на картине, которую Шафто определил бы как босховскую (если бы в старших классах ходил на уроки рисования, а не тискал девчонок за школой), тяжелобеременную Глорию Альтамира принуждают сосать сифилитичной японской солдатне.

Из ниоткуда возникает голос мистера Йегера, учителя по черчению и самого большого зануды, какого Шафто мог вообразит до сего дня: «Организационная структура, которую я описал, полностью изменилась с началом боевых действий. Некоторые отделы перешли в другое подчинение и были переименованы…» Шафто слышит треск вырываемого блокнотного листа и видит, как мистер Йегер рвет чертеж крепежной скобы для ножки стола, над которым Шафто трудился неделю. Все реорганизуется. Генерал Макартур по-прежнему высоко на дереве, выгуливает свору исполинских ящериц на стальных поводках, но теперь у него в подчинении ухмыляющиеся арабы с комьями гашиша в руках, замороженные мясники, мертвые и обреченные лейтенанты и долбаный мудрила Лоуренс Притчард Уотерхауз в черном одеянии с капюшоном, во главе целого легиона радиоразведчиков, тоже в черных балахонах, с разнообразными антеннами на головах, бредущих сквозь снеговерть долларов на старых китайских газетах. Глаза у них сигналят морзянкой.

— Что они говорят? — спрашивает Бобби.

— Перестань вопить, пожалуйста, — просит Енох Роот. — Хоть ненадолго.

Бобби лежит на койке в тростниковой хижине на Гуадалканале. Дикие шведы в набедренных повязках бегают вокруг и собирают еду. То и дело в проливе Слот рвутся суда; шрапнель из рыбы падает сверху и повисает на ветвях вместе с оторванными человеческими руками и частями черепа. Шведы не обращают внимание на человеческие куски, собирают рыбу и в стальных бочках готовят из нее лютефиск.

У Еноха Роота на коленях старая сигарная коробка. Крышка прилегает неплотно, из-под нее бьет золотистый свет.

Шафто уже не в тростниковой хижине, а в черном холодном фаллосе, который тычется под поверхностью кошмара — подлодке Бишофа. Вокруг рвутся глубинные бомбы, лодку заливают нечистоты. Что-то бьет его по голове — не окорок, а человеческая нога. По всему кораблю протянуты трубы, в которых звучат голоса: английские, немецкие, арабские, японские и шанхайские, но все они сливаются, как шум воды в канализации. Тут совсем рядом рвется глубинная бомба, одна труба лопается, из рваной дыры слышится немецкий голос:

— Вышесказанное можно считать довольно грубой схемой организационной структуры рейха и, в частности, военного ведомства. Ответственность за криптоанализ и криптографию распределена между большим количеством Amts и Dienst, прикрепленных к различным ответвлениям этой структуры. Они постоянно реорганизуются и перестраиваются, тем не менее я смог представить вам довольно точную и подробную картину…

Шафто, прикованный к койке золотыми цепями, чувствует, что один из маленьких спрятанных револьверов упирается ему в копчик, и думает, очень ли дурно будет пустить себе пулю в лоб. Он лихорадочно хлопает по лопнувшей трубе и ухитряется притопить ее в нечистоты; в поднимающихся пузырях, как на картинках в комиксах, заключены слова фон Хакльгебера. Когда пузыри лопаются, из них вырывается крик.

Роот сидит на противоположной койке, на коленях у него коробка из-под сигар. Он вскидывает пальцы знаком V — «победа», и тычет Шафто в глаза. «Я ничего не могу поделать с твоей неспособностью испытывать физический комфорт — это определяется биохимией тела, — говорит он. — Что ставит занятные теологические вопросы. И напоминает нам: все мирские удовольствия суть иллюзии, проецируемые телом на душу».

Лопается еще много переговорных труб, почти из каждой несутся крики. Роот вынужден наклониться к Бобби Шафто и орать ему в ухо. Тот улучает момент и хватает коробку из-под сигар. Там то, что ему нужно. Не морфий. Лучше. Морфий против содержимого сигарной коробки — все равно что шанхайская шлюшка против Глории.

Коробка открывается: из нее бьет ослепительный свет. Шафто прячет лицо в руках. Сырокопченые части человеческих тел падают с потолка ему на колени, извиваются, тянутся друг к другу, собираются в живые тела. Микульский возвращается к жизни, палит из «виккерса» в обшивку подлодки и вырезает дыру. Вместо черной воды из нее льет золотистый свет.

— И какое место вы занимали в этой системе? — спрашивает Роот. Шафто чуть не подпрыгивает, услышав чей-то еще, не фон Хакльгебера, голос. Учитывая, что произошло, когда кто-то (Шафто) последний раз задал ему вопрос, поступок героический и весьма рискованный. Фон Хакльгебер снова движется вниз по инстанциям, начиная с Гитлера.

Шафто все равно: он на спасательном плоту вместе с воскресшими товарищами по Гуадалканалу и подразделению 2702. Они плывут через тихую бухточку, освещенную огромным юпитером. За юпитером стоит человек, он говорит с немецким акцентом:

— Моими непосредственными начальниками были Вильгельм Феннер из Санкт-Петербурга, возглавлявший весь германский криптоанализ с 1922 года, и его главный заместитель, профессор Новопашенный.

Шафто эти имена ничего не говорят, однако Роот спрашивает:

— Русский?

Шафто по-настоящему вернулся в реальный мир. Он выпрямляется. Тело застыло, как от долгой неподвижности. Он думает извиниться за свое поведение, но никто на него особенно не смотрит, и Бобби решает не посвящать их в то, как провел последние несколько минут.

— Профессор Новопашенный — астроном, бежавший из России после революции, знакомый Феннера по Санкт-Петербургу. Под их началом я получил широкие полномочия по исследованию теоретических пределов безопасности. Мною был использован чисто математический аппарат, а также механические счетные устройства собственного изобретения. Я изучал не только коды противника, но и наши собственные, выискивая в них слабые места.

— И что вы нашли? — спрашивает Бишоф.

— Нашел слабые места повсюду, — говорит фон Хакльгебер. — Большая часть шифров создана дилетантами, не знакомыми с математической подоплекой. Жалкие потуги.

— В том числе «Энигма»? — спрашивает Бишоф.

— Не вспоминайте при мне это позорище! Я отмел ее почти сразу.

— Что значит «отмел»? — спрашивает Роот.

— Доказал, что она никуда не годится, — говорит фон Хакльгебер.

— Тем не менее весь вермахт по-прежнему ею пользуется, — замечает Бишоф.

Фон Хакльгебер пожимает плечами и смотрит на горящий кончик сигареты.

— Думаете, они выбросят машинки только потому, что один математик написал докладную? — Он снова останавливается взглядом на сигарете, потом подносит ее к губам, со вкусом затягивается, задерживает дым в легких и, наконец, выпускает его через голосовые связки, одновременно заставляя их вибрировать от следующих звуков: — Я знал, что на противника работают люди, которые придут к тем же выводам, что я. Тьюринг. Фон Нейман. Уотерхауз. Кое-кто из поляков. Я начал искать свидетельства, что они взломали «Энигму» или по крайней мере нащупали ее слабые места и пытаются взломать. Я статистически проанализировал атаки на подводные лодки и конвои. Я нашел некоторые аномалии, некоторые невероятные события, но не столько, чтобы установить закономерность. Часть аномалий впоследствии объяснилась наличием шпионских наблюдательных пунктов и тому подобным.

Отсюда я не вывел ничего. Разумеется, если им хватило ума сломать «Энигму», им хватит ума любой ценой скрыть этот факт. Впрочем, была одна аномалия, которую они не могли скрыть. Я о человеческой аномалии.

— Человеческой? — переспрашивает Роот. Фразочка про аномалии вполне в его духе — сразу цепляет собеседника.

— Я прекрасно знал, что всего несколько человек в мире способны взломать «Энигму» и скрыть этот факт. Узнавая из данных разведки, где эти люди и чем они заняты, я мог делать определенные выводы. — Фон Хакльгебер гасит окурок, выпрямляется и выпивает полрюмки шнапса, набирая разгон. — Это была задача для обычной разведки, не для радиоперехвата. Ею занимается другой отдел… — Он снова углубляется в структуру немецкой бюрократии. Шафто в ужасе вскакивает и выбегает в нужник. Когда он возвращается, фон Хакльгебер только подходит к сути. — Все сводилось к тому, чтобы просеять большое количество исходных данных — долгая и скучная работа.

Шафто ежится, пытаясь представить, какой должна быть работа, чтобы показаться долгой и скучной этому фрукту.

— Некоторое время спустя, — продолжает фон Хакльгебер, — я узнал через наших агентов на Британских островах, что человек, похожий по описанию на Лоуренса Притчарда Уотерхауза, разместился в замке на Внешнем Йглме. Я сумел устроить, чтобы некая молодая особа взяла его под самое близкое наблюдение. Уотерхауз был очень осторожен, и впрямую мы ничего не узнали. Более того, вполне вероятно, что он распознал в молодой особе нашу разведчицу и удвоил бдительность. Однако нам стало известно, что он пользуется одноразовыми шифрблокнотами. Он по телефону читал зашифрованные сообщения радисту на ближайшей военно-морской базе, откуда их телеграфировали в Бекингемшир. В ответ поступали сообщения, также зашифрованные с помощью одноразовых шифрблокнотов. Изучив материалы многочисленных станций радиоперехвата, мы набрали стопку радиограмм, посланных этим загадочным подразделением в период с начала 1942 года и до настоящего дня. Любопытно было отметить, что подразделение действует в самых разных местах: Мальта, Александрия, Марокко, Норвегия и на различных кораблях в море. Очень необычно. Я крайне заинтересовался этим подразделением и решил взломать их специальный шифр.

— Разве такое возможно? — спрашивает Бишоф. — Шифрблокнот взломать нельзя, разве что украсть копию.

— В теории верно, — говорит фон Хакльгебер. — На практике же верно, только если буквы в шифрблокноте выбраны абсолютно случайно. Однако, как я выяснил, это не соблюдалось для шифрблокнотов подразделения 2702, в котором служат Уотерхауз, Тьюринг и эти два джентльмена.

— Но как вы это выяснили? — спрашивает Бишоф.

— Мне помогло несколько обстоятельств. Во-первых, полнота — большое количество сообщений. Во-вторых, постоянство — все одноразовые шифрблокноты генерировались одним способом и обнаруживали общие закономерности. Я сделал некоторые предположения, которые впоследствии оправдались. И у меня были счетные устройства для облегчения работы.

— Какие предположения?

— Я взял за основу гипотезу, что шифрблокноты генерирует человек, бросая кости или тасуя колоду карт, и начал исследовать психологический фактор. Англоязычный человек привык к определенному частотному распределению букв. Он ожидает увидеть много е, t, s , мало z, q и x . Когда он использует якобы случайный алгоритм выбора букв, его подсознательно раздражают z и x , а e и t , наоборот, успокаивают. Со временем это может повлиять на частотное распределение.

— Но, герр доктор фон Хакльгебер, мне трудно поверить, что такой человек будет писать собственные буквы вместо тех, что вышли на картах или игральных костях.

— Это маловероятно. Однако предположим, что алгоритм дает человеку небольшую свободу выбора. — Фон Хакльгебер снова закуривает, подливает себе шнапса. — Я поставил эксперимент. Пригласил двадцать добровольцев — пожилых женщин, желавших потрудиться на благо рейха. Я посадил их составлять одноразовые шифрблокноты по алгоритму, при котором они вытаскивали из коробки листки бумаги. Потом я статистически обработал результаты на своем счетном устройстве. Они вовсе не были случайными.

Роот говорит:

— Одноразовые шифрблокноты подразделения 2702 составляла миссис Тени, жена викария. Она доставала шары с буквами из лототрона. Считалось, что она закрывает глаза, прежде чем вытянуть шар. Однако предположим, что она даст себе послабление и перестанет закрывать глаза.

— Или, — говорит фон Хакльгебер, — предположим, что она смотрит на лототрон, видит, как лежат шары, и только потом закрывает глаза. Она подсознательно тянется к E мимо Z . Или, если какая-то буква только что вышла, она постарается не взять ее снова. Даже если шаров не видно, она научится различать их на ощупь. Шары деревянные и отличаются весом, шероховатостью, рисунком древесных волокон.

Бишоф не готов это принять.

— Все равно они почти случайны!

— Почти — недостаточно! — отрезает фон Хакльгебер. — Я был убежден, что одноразовые шифрблокноты имеют стандартное частотное распределение букв. И я подозревал, что в этих сообщениях должны содержаться слова Уотерхауз, Тьюринг, Энигма, Йглм, Мальта. Запустив свои счетные устройства, я смог взломать некоторые шифрблокноты. Уотерхауз жег свои шифрблокноты после первого же использования, но другие бойцы подразделения беспечно пользовались одним шифрблокнотом по нескольку раз. Я прочел много сообщений. Мне стало ясно, что цель подразделения 2702 — скрыть от вермахта, что «Энигма» взломана.

Шафто знает, что такое «Энигма», потому что Бишоф только о ней и твердит. Слова фон Хакльгебера внезапно объясняют все, что связано с подразделением 2702.

— Значит, тайна раскрыта, — говорит Роот. — Полагаю, вы посвятили вышестоящих в свое открытие?

— Я абсолютно ни во что их не посвящал, — криво улыбается фон Хакльгебер, — потому что к тому времени я давно попал в силки рейхсмаршала Германа Геринга. Я сделался его пешкой, его рабом и перестал испытывать верноподданнические чувства по отношению к рейху.

К Рудольфу фон Хакльгеберу постучали в четыре утра — время, когда приходит гестапо. Руди не спит. Даже если бы Берлин не бомбили ночь напролет, он бы все равно не сомкнул глаз, потому что от Анжело уже три дня ни слуху ни духу. Он набрасывает поверх пижамы халат и идет открывать. Так и есть: в дверях стоит маленький, не по годам морщинистый человечек, а у него за спиной — два классических гестаповца в кожаных пальто.

— Можно высказать наблюдение? — спрашивает Рудольф фон Хакльгебер.

— Ну конечно, герр доктор профессор. Разумеется, если это не государственная тайна.

— В старые времена — в прежние времена, когда никто не знал, что такое гестапо, и никто его не боялся — насчет четырех утра было придумано умно. Тонкий способ сыграть на первобытном страхе темноты. Однако сейчас 1942 год, почти 1943-й, и все боятся гестапо. Больше, чем темноты. Так почему бы не работать днем? Вы погрязли в рутине.

Нижняя половина сморщенного лица смеется. Верхняя не меняется.

— Я передам ваш совет по инстанциям, — говорит визитер. — Но, герр доктор, мы здесь не для того, чтобы внушать страх. А в неурочный час пришли из-за расписания поездов.

— Должен ли я понимать, что поеду на поезде?

— У вас несколько минут. — Гестаповец отодвигает манжету и смотрит на швейцарский хронометр. Потом без приглашения вступает в комнату и, сцепив руки за спиной, начинает ходить вдоль книжных шкафов. Нагибается, разглядывает корешки. Какое разочарование: сплошь математические трактаты, ни одного экземпляра Декларации независимости. Хотя кто знает, не спрятаны ли «Протоколы Сионских мудрецов» меж страниц математического журнала. Когда Руди, небритый, но полностью одетый, выходит из спальни, гестаповец с выражением муки на лице изучает диссертацию Тьюринга об Универсальной Машине. Впечатление, будто низший примат пыжится поднять в небо бомбардировщик.

Через полчаса они на вокзале. Руди смотрит на табло и старается запомнить расписание, чтобы потом по номеру платформы понять, везут его в сторону Лейпцига, Кенигсберга или Варшавы.

Идея разумная, однако оборачивается пустой тратой сил: гестаповцы ведут его на платформу, которой нет в расписании. Здесь стоит короткий поезд. Без товарных вагонов, с облегчением отмечает Руди. В последние несколько лет ему иногда мерещилось, будто проезжающие товарные вагоны до отказа забиты людьми. Все было так быстро и нереально, что он не знает, видел ли настоящие вагоны или просто отголоски своих кошмаров.

Однако у всех этих вагонов есть двери, возле которых стоят часовые в незнакомой форме, и окна, занавешенные тяжелыми шторами. Гестаповцы, не сбавляя шаг, подводят Руди к дверям. В следующий миг он в вагоне. Один. Никто не проверяет у него документы. Гестаповцы остаются снаружи. Двери закрываются.

Доктор Рудольф фон Хакльгебер стоит в длинном узком вагоне, обставленном, как прихожая шикарного борделя: персидские дорожки на блестящем паркете, тяжелая мебель, обитая коричневым бархатом, шторы на окнах такие плотные, что кажутся пуленепробиваемыми. В дальнем конце хлопочет горничная-француженка. На столе — булочки, нарезанные мясо и сыр, кофе. Судя по запаху, настоящий. Аромат тянет Руди в конец вагона. Горничная дрожащими руками наливает ему кофе. Она налепила под глаза толстый слой штукатурки, чтобы скрыть синяки и (замечает Руди, принимая у нее чашку) сильно запудрила запястья.

Руди размешивает сливки золотой ложечкой с монограммой французского дворянского рода и, прихлебывая кофе, идет по вагону, любуясь гравюрами Дюрера и, если глаза его не обманывают, листами из кодекса Леонардо да Винчи.

Дверь открывается. Входит человек, шатаясь, как от качки, и еле-еле добирается до бархатного дивана. К тому времени как Руди его узнает, поезд уже трогается.

— Анжело! — Руди ставит чашечку на стол и бросается к любимому.

Анжело слабо отвечает на объятия Руди. От него пахнет, он часто непроизвольно вздрагивает. Одежда вроде пижамы, грубая и грязная, на плечах — серое шерстяное одеяло. Запястья — в желтовато-зеленых кровоподтеках и незаживших ссадинах.

— Не пугайся, Руди. — Анжело сжимает и разжимает кулаки, показывая, что пальцы работают. — Со мной обходились неласково, но руки берегли.

— Ты по-прежнему можешь летать?

— Могу. Хотя руки мои берегли не для этого.

— Так для чего?

— Человек без рук не может подписать признание.

Руди и Анжело смотрят друг другу в глаза. Анжело печален, изможден, однако от него исходит какая-то спокойная уверенность. Он поднимает руки, словно священник на крестинах, готовясь принять ребенка, и одними губами говорит:

— Я по-прежнему могу летать!

Слуга вносит одежду. Анжело моется в одном из туалетов. Руди пытается выглянуть в щель между занавесками. Тщетно, окно закрыто плотной шторкой. Они с Анжело завтракают. Поезд грохочет на разъездах — может быть, объезжает разбомбленные участки путей — и наконец вырывается на простор.

По вагону проходит рейхсмаршал Герман Геринг. Его огромные, с торпедный катер, телеса завернуты в шелковый халат размером с цирк-шапито, пояс волочится сзади, как поводок у собаки. Руди в жизни не видел такого брюха: золотистые волоски начинаются от груди и густеют книзу, переходя в русые заросли, полностью скрывающие гениталии. Рейхсмаршал явно не ожидал увидеть посторонних, но воспринимает присутствие Анжело и Руди как одну из маленьких странностей жизни, на которые можно не обращать внимания. Учитывая, что Геринг — второй человек в рейхе, официальный преемник самого Гитлера, им вообще-то положено вскочить, вскинуть руки и крикнуть «Хайль Гитлер!». Однако оба застыли от изумления. Геринг, словно не видя их, идет через вагон. На середине пути он начинает говорить, однако сам с собой и совершенно неразборчиво. Дойдя до конца вагона, он рывком открывает дверь и скрывается в следующем.

Через два часа в том же направлении проходит доктор в белом халате с серебряным подносом в руках. На белой салфетке как икра и шампанское, изящно сервированы пузырек и стеклянный шприц.

Через полчаса через вагон проходит офицер в форме люфтваффе. Он несет стопку бумаг и приветствует Руди с Анжело молодцеватым «Хайль Гитлер!».

Еще через час слуга проводит их в дальний конец поезда. Последний вагон темнее и обставлен строже, чем тот, в котором их мариновали. Стены обшиты мореным деревом. Здесь даже есть письменный стол — резное барочное чудовище из тонны баварского дуба. Сейчас единственное назначение стола — служить подставкой для одинокого листа бумаги, на котором что-то написано от руки. Внизу подпись. Даже с такого расстояния Руди узнает почерк Анжело.

Им приходится пройти мимо стола в дальний конец вагона, чтобы приблизиться к Герингу, который восседает на монструозном диване в обрамлении Матисса сверху и двух мраморных римских бюстов по сторонам. На рейхсмаршале красные кожаные штаны для верховой езды, красные кожаные туфли, красный кожаный китель, красная кожаная фуражка; над козырьком — золотой череп с рубиновыми глазами. Золотые перстни на жирных пальцах изъедены язвами крупных рубинов; в рукоять красного кожаного хлыста вставлен жирный брильянт. Все это освещается лишь полосками пыльного света из-за штор и жалюзи; солнце встало, и зрачки Геринга, расширенные от морфия, не могут его выносить. Вишневые кожаные сапоги лежат на оттоманке; видимо, у него отекают ноги. Он пьет чай из чашечки размером с наперсток, украшенной золотыми листиками — добыча из какого-то французского замка. Сильный одеколон не может заглушить неприятный запах — гнилых зубов, дурного пищеварения, некротизированого геморроя.

— Доброе утро, господа, — весело говорит Геринг. — Извините, что заставил ждать. Хайль Гитлер! Чаю?

Некоторое время продолжается светская болтовня. Геринг восхищен мастерством Анжело как летчика-испытателя. Более того, у него куча завиральных идей, почерпнутых у баварских иллюминатов, которые он пытается связать с высшей математикой. Руди пугается, что это взвалят на его плечи. Однако вступление утомило даже самого Геринга. Раз или два он слегка отодвигает занавеску хлыстом и тут же отворачивается — видимо, свет доставляет ему мучительную боль.

Наконец поезд замедляет ход, минует еще несколько разъездов и плавно останавливается. Разумеется, они ничего не видят. Руди напрягает слух и вроде бы различает какие-то звуки: топот марширующих ног и отрывистые команды. Геринг смотрит на адъютанта и указывает хлыстом на стол. Адъютант хватает листок и с легким поклоном подает рейхсмаршалу. Геринг быстро просматривает бумагу. Потом поднимает глаза на Руди и Анжело, прищелкивает языком и несколько раз качает исполинской головой. Различные складки, щеки и подбородки раскачиваются с легким запаздыванием.

— Мужеложство, — говорит Геринг. — Знаете, как относится фюрер к таким вещам? — Он складывает листок и трясет им в воздухе. — Стыдитесь! Выдающийся летчик-испытатель, гость нашей страны, и видный математик, работающий в секретнейшей области! Вам следовало понимать, что в Sicherheitsdienst рано или поздно станет об этом известно. — Он вздыхает. — И как мне теперь быть?

Когда Геринг произносит эти слова, Руди, впервые с ночного стука в дверь, сознает, что сегодня его не убьют. Геринг что-то замыслил.

Но прежде жертв надо как следует напугать.

— Знаете, что могло с вами случиться? М-м-м? Знаете?

Руди и Анжело молчат. Вопрос риторический и не нуждается в ответе.

Геринг хлыстом тянется к окну и приподнимает занавеску. Вагон заливает резкий, отраженный от снега свет. Геринг зажмуривается и отворачивается.

Они на открытой местности, обнесенной высокой оградой из колючей проволоки и заставленной длинными рядами черных бараков. В центре дымится большая куча. Вокруг расхаживают эсэсовцы в сапогах и серых шинелях, дуют от холода на руки. Всего в нескольких метрах, на соседних путях, кучка несчастных в полосатой одежде разгружают товарный вагон. Большое количество голых человеческих тел смерзлось в плотную массу, и заключенные орудуют ломами, топорами, пилами. Поскольку все промерзло насквозь, крови нет, и операция проходит на удивление чисто. Двойные стекла вагон-салона так хорошо задерживают звук, что удар пожарного топора по мерзлому животу едва различим.

Один из заключенных поворачивается к ним: он тащит к тачке отрубленную ногу и решается взглянуть на поезд рейхсмаршала. К его робе пришит розовый треугольник. Заключенный пытается проникнуть взглядом через стекло, за штору, установить человеческий контакт с теми, кто внутри. На мгновение Руди пугается, что заключенный его видит. Тут Геринг убирает хлыст, и занавеска падает. Через несколько мгновений поезд снова трогается.

Руди смотрит на любимого. Анжело застыл, как труп за окном, лицо закрыто руками.

Геринг машет хлыстом.

— Вон, — говорит он.

— Что?! — вскрикивают разом Руди и Анжело.

Геринг довольно гогочет.

— Нет, нет! Не из поезда. Я хотел сказать, Анжело, выйди из вагона. Мне надо поговорить с герром доктором профессором фон Хакльгебером наедине. Можешь подождать в соседнем вагоне.

Анжело резво выходит. Геринг машет хлыстом в сторону адъютантов, те тоже выходят. Геринг и Руди остаются одни.

— Сожалею, что пришлось показать такие неприятные вещи, — говорит Геринг. — Просто я хотел внушить вам, как важно хранить тайны.

— Могу заверить рейхсмаршала, что…

Геринг нетерпеливо взмахивает хлыстом.

— Не надо. Знаю, вы принесли все положенные клятвы и получили все наставления касательно режима секретности. Не сомневаюсь в вашей искренности. Но все это слова. Для работы, которую я собираюсь вам поручить, их мало. Чтобы работать на меня, вы должны были увидеть, что увидели, и понять, как высоки ставки.

Руди смотрит на дверь, набирает в грудь воздуха и выдавливает:

— Для меня огромная честь — работать на вас, рейхсмаршал. Тем не менее, поскольку вы имеете доступ ко всем библиотекам и музеям Европы, я, как ученый, хотел бы смиренно попросить вас об одной милости.

В подвале под норрсбрукской церковью, в Швеции, Руди кричит и бросает на пол сигарету: пока он рассказывал, она догорела до пальцев, как бикфордов шнур. Он подносит руку ко рту, лижет пальцы, потом, спохватившись, отдергивает.

— Геринг оказался на удивление сведущим в криптологии. Он знал о моей работе касательно «Энигмы» и не доверял этой машине. Он хотел, чтобы я создал лучшую криптологическую систему в мире, абсолютно невзламываемую — чтобы (он сказал) держать связь с подводными лодками и некоторыми учреждения-Деи в Маниле и в Токио. Я создал такую систему.

— И отдали ее Герингу, — говорит Бишоф.

— Да. — Руди впервые за весь день позволяет себе легкую улыбку. — Система довольно хорошая, хоть я ее и подпортил.

— Испортили? — переспрашивает Роот. — В каком смысле?

— Представьте себе новый авиационный двигатель. Представьте что у него шестнадцать цилиндров. Это самый мощный двигатель в мире. Тем не менее механик может несколькими очень простыми действиями снизить его мощность — скажем, отсоединить половину свеч зажигания. Или нарушить синхронизацию. Это аналогия того, что я сделал с криптосистемой Геринга.

— И что случилось? — спрашивает Шафто. — Они обнаружили саботаж?

Рудольф фон Хакльгебер смеется.

— Маловероятно. В мире человек пять-шесть, способных его обнаружить. Нет, случилось то, что ваши союзники высадились в Сицилии, потом в Италии, а вскоре Муссолини свергли, Италия вышла из Оси, и Анжело, как и сотни тысяч других итальянских фашистов, работающих на рейх, оказался под подозрением. В нем очень нуждались как в летчике-испытателе, но его положение пошатнулось. Он вызвался на самую опасную работу — испытывать опытный образец нового «мессершмитта» с турбореактивным двигателем. Это подтвердило его лояльность в глазах начальства.

Не забудьте, что я в то время расшифровывал переписку подразделения 2702. Результаты я держал при себе, поскольку не чувствовал никаких обязательств по отношению к Третьему Рейху. В середине апреля наблюдалась вспышка активности, потом наступило полное затишье — как если бы подразделение перестало существовать. В эти же самые дни люди Геринга развили бурную деятельность — рейхсмаршал боялся, что Бишоф передаст в эфир тайну U-553.

— Вы о ней знали? — спрашивает Бишоф.

— Натюрлих. U-553 доставляла золото Герингу. Само ее существование было тайной. Когда вы, сержант Шафто, оказались на подлодке Бишофа, Геринг поначалу очень встревожился. Потом все улеглось. В конце весны — начале лета подразделение 2702 не передавало никаких сообщений. Муссолини свергли в конце июня. Тут у Анжело начались неприятности. Русские нанесли вермахту поражение под Курском — знак для все кто еще сомневался, что война на Восточном фронте проиграна. Геринг с удвоенной силой принялся вывозить из страны золото, драгоценности и картины. — Руди смотрит на Бишофа. — Странно, что он не попытался завербовать вас.

— Дениц пытался, — признает Бишоф.

Руди кивает; все сходится.

— За это время, — продолжает он, — я получил только один перехват от подразделения 2702. Моим счетным устройствам потребовалось несколько недель, чтобы его расшифровать. Это была радиограмма от Еноха Роота — он сообщал, что они с сержантом Шафто в Норрсбруке, и запрашивал дальнейшие указания. Я заинтересовался, поскольку знал, что в этом же городе находится капитан-лейтенант Бишоф, и решил, что туда нам с Анжело и надо бежать.

— Почему?! — изумляется Шафто.

— Мы с Енохом никогда не встречались. Но у нас давние семейные связи, — говорит Руди, — и некоторые общие интересы.

Бишоф что-то бормочет по-немецки.

— Долго объяснять. Мне пришлось бы написать целую книгу, — раздраженно говорит Руди.

Бишоф явно не удовлетворен, но Руди все равно продолжает:

— Несколько недель ушло на приготовления. Я упаковал Лейбниц-архив…

— Что-что?

— Некоторые материалы, на которые опирался в своих исследованиях. Они были рассеяны по разным библиотекам Европы; Геринг собрал их для меня. Такие люди любят делать своим рабам подобные мелкие одолжения — это укрепляет их веру в собственное всесилие. На прошлой неделе я выехал из Берлина якобы в Ганновер для работы, связанной с Лейбницем. Вместо этого я довольно сложными каналами добрался до Швеции.

— Не темните! Как вы это провернули? — спрашивает Шафто.

Руди смотрит на Еноха Роота, словно ожидая, что тот ответит. Роот коротко мотает головой.

— Слишком долго объяснять, — с легкой досадой говорит Руди. — Я нашел Роота, и мы сообщили Анжело, что я здесь. Анжело попытался вырваться из Германии на опытном образце «мессершмитта». Остальное вы видели сами.

Долгое молчание.

— И вот мы все здесь! — говорит Бобби Шафто.

— Мы здесь, — соглашается Рудольф фон Хакльгебер.

— Что же вы нам предлагаете? — спрашивает Шафто.

— Создать тайное общество, — говорит Руди небрежно, словно зовет их в бар пропустить по рюмочке. — Надо поодиночке добраться до Манилы, там встретиться и частично, если не полностью, забрать золото, спрятанное нацистами и японцами.

— На кой оно вам? — спрашивает Бобби. — У вас и так денег до хренища.

— Многие нуждаются в благотворительной помощи. — Руди выразительно смотрит на Роота. Тот прячет глаза.

Снова долгое молчание.

— Я могу обеспечить безопасность сношений, необходимую для любого заговора, — говорит Рудольф фон Хакльгебер. — Мы воспользуемся неиспорченным вариантом криптосистемы, которую я создал для Геринга. Бишоф будет нашим человеком внутри, поскольку Дениц зовет его обратно. Сержант Шафто…

— Не говорите, и так знаю, — вставляет Бобби.

Они с Бишофом глядят на Роота. Тот сидит, спрятав под себя руки, и с непривычной нервозностью смотрит на Руди.

— Енох Красный, ваша организация может доставить нас в Манилу, — говорит фон Хакльгебер.

Шафто фыркает.

— Вы не думаете, что у католической церкви хватает других забот?

— Я не о церкви, — говорит Руди. — Я о Societas Eruditorum.

Роот застывает.

— Поздравляю, Руди! — говорит Шафто. — Вы огорошили падре. Я не думал, что такое возможно. А теперь не объясните ли по-человечески, что это за херня?