Прочитайте онлайн Крепость | Борт миноносца «Стерегущий»

Читать книгу Крепость
3916+1706
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Борт миноносца «Стерегущий»

Насколько серьезно им досталось, мичман Севастьяненко смог в полной мере оценить только утром, когда солнечный свет позволил рассмотреть изрубленные вражескими снарядами борта. Осторожно баюкая висящую на перевязи руку (не опасно, но больно так, что кого-нибудь придушить хотелось), командир «Стерегущего» обошел свой корабль от носа до кормы. Только сейчас он по-настоящему стал понимать, сколь близко к провалу миссии привела его авантюра. Хорошо еще, что гореть на миноносце было практически нечему, иначе все было бы еще хуже, но и без того идти сейчас в бой или шторм на «Стерегущем» не рекомендовалось. Да и вообще, корабль надо было ставить на серьезный ремонт и желательно в док, однако такой роскоши они себе позволить пока не могли. Дело прежде всего – и миноносец вновь устремился вперед, благо машины были в порядке и экономичный ход держали без проблем. И вновь разнесся над морем стук молотков вперемешку с матюгами, сопровождающими у русских любые работы. Команда стремилась как можно скорее привести миноносец в относительный порядок, и, надо сказать, у моряков это неплохо получалось.

Весь следующий день вокруг них было только море. Лишь ближе к вечеру на горизонте мелькнул дым, но корабль шел в сторону от них, и гоняться за ним никто не собирался. А вот на следующий день, точнее, утро им встретился корабль, да какой! Огромный трехмачтовый парусник, классический «выжиматель ветра», неспешно шел по своим делам, и сигнальщики его позорно проворонили. Этот-то откуда здесь взялся?

Нет, такие корабли не были редкостью. Парусники в чем-то эффективнее пароходов – хотя бы в том, что им не нужны запасы угля. А стало быть, и автономность таких кораблей выше, чем у пароходов, и ограничивается лишь количеством припасов, которые требуются команде. В результате, несмотря на вроде бы триумфальное шествие паровых машин, сотни грузовых кораблей, использующих для движения силу ветра, по-прежнему исправно бороздили океан и на слом отправляться пока не собирались. Более того, строились новые парусники, воистину исполинских размеров, с совершенными формами корпуса и могучим парусным вооружением, позволяющим развивать приличную скорость. Именно такой сейчас и предстал перед командиром «Стерегущего» во всей своей красе, и громада его парусов, кажущаяся со стороны снежно-белой и невероятно чистой, заслонила собой, казалось, полнеба.

И перед Севастьяненко вновь встал старый и вечный как мир вопрос: что делать? Топить такую красоту не хотелось, отпустить – так Андреевский флаг с этого корабля наверняка уже рассмотрели, и язык за зубами морячков-марсофлотцев держать не заставишь. У них своя гордость, и на тех, кто ходит не под парусом, они смотрят свысока и плюют с клотика. Кстати, а у них самих-то какой флаг? Севастьяненко всмотрелся. Ну да, норвежский. Эти хреновы нейтралы вечно болтаются там, где не следует, и, нарвавшись на неприятности, начинают потом истошно вопить. А ведь сами виноваты! И действительно, что их сюда занесло? В зону военных действий парусники обычно не совались.

В бинокль Севастьяненко ясно видел лица норвежских моряков, глазеющих на миноносец с высокой палубы своего корабля. Похоже, особого впечатления на них крохотный по сравнению с парусным гигантом «Стерегущий» не произвел. Зубоскалили, пальцами показывали… Мичман почувствовал, как от злости сводит скулы. Не привык он, когда на него смотрят с презрением, особенно иностранцы. Он командир боевого корабля, офицер одного из сильнейших в мире военных флотов. А норвеги, пусть они хоть семь раз потомки овеянных грозной славой викингов, живут в нищей карликовой стране, и не им спорить с русскими!

Может быть, неприязнь мичмана так и осталась бы не более чем личным отношением конкретного человека к команде отдельно взятого парусника, но тут кто-то из норвежских моряков сделал глупость. Что его сподвигло, трудно сказать. Может, спьяну начал буянить в русском порту и получил по почкам от подоспевших городовых, а может, кто-то из предков служил в шведской армии, регулярно битой русскими, и с тех пор Россию не любило все семейство на протяжении многих поколений… Придумать можно очень многое, но результат от этого не изменился. В общем, этот придурок спустил штаны и показал русским голый зад, что, по мнению не только Севастьяненко, но и всех его людей, было уже чересчур.

Мичман посмотрел на своих матросов. Все, кто находился на палубе, смотрели на него, и были они злыми… Ну да, все правильно, после успешных налетов на японские порты и разграбления вражеских складов бинокли были если не у каждого, то через двоих на третьего уж точно. Тем более у тех, кто шел в десант и, соответственно, имел возможность первыми пошарить среди трофеев. Отцы-командиры это не приветствовали, но и не возмущались, демонстративно делая вид, что ничего не замечают, а Бахирев – тот и вовсе намекнул: что с бою взято – то свято. Старая казацкая истина пришлась матросам по душе, вот и щеголяли они теперь с биноклями, револьверами, кое у кого и сабли японские в качестве сувениров имелись, и это не говоря уже о более прозаических трофеях вроде банальных денег, отличных золингеновских бритв и прочих необходимых в хозяйстве вещей. Но сейчас все это лежало на базе, где один из кораблей использовали в качестве склада, а вот оружие и оптику народ хозяйственно прихватил с собой. И разумеется, что их оскорбляют, все видели и поняли.

Наверное, лихие норвежские морячки испытали пренеприятные ощущения, когда миноносец, выбросив из труб густые клубы дыма, начал стремительно набирать ход. С палубы парусника наверняка было отлично видно, как медленно поворачиваются минные аппараты, каждый из которых нес в себе пару тонн металла и взрывчатки. Грузовому великану наверняка хватило бы и одной-единственной мины, чтобы отправиться в гости к Нептуну вместе со всем экипажем, однако то, что это все же не учебная атака и не попытка взять их на испуг, капитан парусника сообразил, похоже, не сразу. Все же отсутствие боевого опыта (а скандинавы слишком давно ни с кем не воевали) вкупе с убежденностью, что статус нейтрального государства гарантирует их от агрессии со стороны любой воюющей стороны, негативно воздействует на скорость мышления в экстремальной ситуации. И, лишь сообразив, что в море случается всякое и некоторые корабли, особенно в районе боевых действий, и вовсе могут пропасть без вести, он начал действовать.

Парусник разворачивался медленно и величественно, однако не ему было состязаться с миноносцем. Все же паровая машина дает кораблю не только скорость и возможность идти в полный штиль, но и обеспечивает недостижимую для таких судов управляемость. В результате миноносец практически мгновенно настиг своего оппонента и, имей Севастьяненко цель потопить норвежцев, он сделал бы это без усилий. Однако мичман усилием воли подавил кровожадное, хотя и законное желание. Вместо этого «Стерегущий» легко догнал свою жертву и уравнял скорости. Звонко рявкнуло носовое орудие, и всплеск от снаряда обдал брызгами матросов на баке.

Намек оказался понят сразу же. Как бы ни хорохорились норвежцы, дураками они не были и прекрасно сообразили, что боевой корабль, пускай и маленький, в случае неподчинения отправит их на дно в считаные минуты. А в серьезности настроя русских сомневаться не приходилось. Наверняка все, кто находился на борту парусника, крыли сейчас последними словами шутника, осмелившегося вот так, от нечего делать, оскорбить военных, но изменить было ничего нельзя, и матросы полезли на ванты, убирая паруса. Корабль начал медленно сбавлять ход и через несколько минут лег в дрейф, не выказывая более желания осложнять свое и без того невеселое положение.

Капитан, высоченный кряжистый бородач (что характерно, усов он не носил), с которого любой художник, не задумываясь, списал бы образ настоящего морского волка, сейчас выглядел недовольным жизнью. Еще бы, на борт его корабля, не спрашивая согласия, поднялись сразу десять человек. Хорошо поднялись, профессионально, штормтрап их не смутил, и это лучше, чем любая форма, выдавало в них моряков. Но вот на палубе они немедленно рассредоточились, держа команду под прицелом необычных коротких винтовок. Что это были карабины, такие же, как у казаков, норвежский капитан, естественно, не знал, ибо, во-первых, не разбирался в русском оружии, а во-вторых, карабины эти были приняты на вооружение уже после войны, и здесь пока не встречались даже теоретически. То, насколько быстро русские взяли под контроль его корабль, норвежцу совершенно не понравилось, а то, что у каждого матроса, помимо винтовки, имелся и револьвер, и вовсе наводило на мрачные мысли. Возможно, его бы еще больше удивило, что и необычное для простых матросов оружие, и навыки приобретены русскими моряками совсем недавно, при захвате японских портов, но сейчас это было непринципиально.

Между тем на мостик его корабля с небрежной грацией бывалого моряка поднялся совсем молодой русский офицер. Как с картинки о том, каким должен быть офицер русского флота. Высокий, круглолицый, светловолосый, в отутюженном парадном кителе и с неожиданно красными глазами. Пил он там всю ночь, что ли, мельком подумал норвежец, которому и в голову не могло прийти, что цвет глаз его визави обусловлен не обильными возлияниями накануне, а банальным недосыпом. Еще одним выбивающимся из образа нюансом было то, что левую руку офицер держал очень осторожно, как будто опасался задеть за что-то. Откуда было знать капитану, что это последствия недавнего ранения, и как раз поэтому матросы, взяв парусник под контроль, первым делом спустили нормальный трап для своего командира.

Вообще, Севастьяненко здесь делать было в принципе нечего, однако мичман из-за свойственного молодости раздолбайства не смог побороть желание побывать на борту такого большого парусного корабля. Вот и отправился сам, презрев возможную опасность, а также разнос, который ему наверняка учинят по возвращении на базу. Хотя, как он вполне логично рассудил, норвежцы вряд ли будут рыпаться в присутствии военного корабля, и оказался прав.

– Это произвол! – сразу, не дожидаясь того, что ему представятся, начал качать права норвежец.

Щеки его при этом забавно раздувались, и образ морского волка не то чтобы улетучился, а как бы отошел на второй план. Хорошо еще, догадался, что говорить лучше по-английски, а то могло хватить глупости считать, что язык их маленькой, но гордой страны должен знать любой мореплаватель. Впрочем, подобное могло случиться с тем, кто помоложе, а капитан успел избороздить половину мира и давно избавился от юношеских иллюзий.

– Ну-ну, не стоит так горячиться, – улыбнулся мичман. – Что именно вы считаете произволом?

– Пиратский захват моего корабля!

– Где вы видите пиратский захват? – Честное слово, мичману происходящее даже нравилось. – Это обычный досмотр судна, находящегося в зоне военных действий. Тем более идущего курсом, прямиком приводящим к Японии.

– Мы не участвуем в войне.

– Очень хорошо. Поэтому если на борту вашей шаланды не будет контрабанды, то можете валить на все четыре стороны. Ну а если будет, – тут мичман шутовски развел руками, – извините.

Дальнейших возражений Севастьяненко не слушал – оперся на поручни и начал с интересом рассматривать с высоты мостика трофей. Все же большой и утилитарный корабль заметно отличался от тех, на которых ему приходилось ходить, будучи гардемарином. Ну а пока он наслаждался видами, его матросы, в два счета загнав норвежцев в кубрик, принялись искать контрабанду. И, что характерно, нашли.

Им даже не пришлось напрягаться. Груз селитры – это более чем серьезно, и мичман, не слушая возражений норвежцев, приказал им грузиться в шлюпки. То, что добраться до берега отсюда было, мягко говоря, затруднительно, не слишком его волновало. Профессия с риском, а контрабанда таковой является, дает неплохой доход, но и подобные накладки подразумевает по умолчанию. Разумеется, жаль было и корабля, и груза, но иного выхода у Севастьяненко просто не было. Отпускать норвежцев, даже если удастся заставить их сбросить груз за борт, нельзя, а увести его с собой не получалось физически. У мичмана не имелось ни достаточного количества людей, чтобы справиться с парусником, ни соответствующих навыков. Поэтому оставалось заложить подрывные заряды, проследить, чтобы они располагались подальше от груза, – и сматываться подальше, а то мало ли, вдруг содержимое трюмов решит сдетонировать.

Не сдетонировало. Взрывы прозвучали глухо, что и неудивительно – заряды разместили в трюме, заметно ниже ватерлинии, и были они совсем невелики. Однако дыры в прочном стальном корпусе все же проделали изрядные и, в отсутствие борющейся за живучесть команды, этого хватило. Корабль чуть заметно вздрогнул и некоторое время продолжал стоять так, будто ничего не случилось. Лишь четверть часа спустя появился легкий крен на левый борт и на корму.

Однако дальше все развивалось достаточно быстро. Остойчивость парусника была заметно меньше, чем у парохода, тем более военного корабля. С каждой минутой крен нарастал, и еще через полчаса парусник вдруг резко лег на борт. Высокие мачты, подняв тучу брызг, с громким шлепком обрушились на ни в чем не повинный океан, одна из них переломилась. Дальнейшая агония продолжалась считаные минуты. Вода потоком хлынула в открытые люки. Сразу после этого корабль начал быстро погружаться и вскоре скрылся под водой. Лишь небольшой водоворот, сменившийся могучим воздушным пузырем, громко булькнувшим на поверхности, послужил кратким напоминанием о еще одной трагедии, разыгравшейся в этих водах.

Норвежцы, без особых удобств разместившиеся в четырех шлюпках, мрачно наблюдали за гибелью своего корабля и покачивающимся на волнах миноносцем. Протестовать никто больше не пытался – видимо, опасались, что эти сумасшедшие русские в ответ сделают еще что-нибудь нецивилизованное. Перетопят их всех к чертям, например. Это когда с британцами сталкиваешься, воспринимаешь такое отношение как должное, а от русских даже обидно…

Севастьяненко с ленцой наблюдал, как на шлюпках дружно взялись за весла и двинулись прочь. Флаг в руки, что называется. Он сам тоже не остался без прибытка – судовую кассу моряки «Стерегущего» выгребли без зазрения совести и планировали разделить по-братски. Мичман был не против. Лично ему, помимо денег, достался отличный набор штурманских инструментов и хронометр, цену которого командир «Стерегущего» определить бы не взялся. Плюс еще кое-что по мелочи. Кто-то скажет – пиратство, а по мнению экипажа – сбор трофеев. Жаль только, на камбузе разносолов не добавилось, норвежцы аскетами не были, но и не слишком привередничали, так что в этом плане разжиться чем-то особенным не удалось.

Легко, словно не замечая сопротивления воды и легкой волны, миноносец набрал ход, и вскоре шлюпки исчезли за горизонтом. Заложив широкую дугу, «Стерегущий» вновь приблизился к Порт-Артуру, на сей раз для того, чтобы забрать казаков. На этот раз место было предусмотрительно выбрано подальше от крепости, и пришлось ждать, пока диверсанты до него доберутся. Длительное ожидание в данном случае оказалось вполне оправданно. Во всяком случае, русским не пришлось опять прорывать блокаду и красться в ночи. Практически без риска – поболтались в море, к обговоренному времени подошли, спустили шлюпку, подобрали своих и вновь растворились в ночи. Минимум героизма – максимум эффективности. Правда, утром, уже достаточно далеко от этих мест, наткнулись на небольшой японский транспорт. Тратить время на остановку, досмотр и прочие формальности не стали, Севастьяненко сыграл боевую тревогу и просто всадил в борт японца одну из двух оставшихся у него мин. Не самому крупному, к тому же старому и побитому жизнью пароходу этого хватило. Менее чем через пять минут он лег на борт и стремительно затонул. Котлы, соприкоснувшиеся с ледяной водой, взорвались, когда транспорт уже погрузился. В небо взлетел поток огня и пара – и рассыпался брызгами. Все, на этом оборвался путь и корабля, и экипажа, и трех сотен японских солдат, которых судьба занесла на эту совершенно чужую для них войну. Впрочем, на миноносце так и не узнали о том, какой ущерб нанесли японской армии. Записали в вахтенный журнал об успешном потоплении вражеского корабля – и продолжили путь.

А уже через две недели, к вечеру, «Стерегущий» без лишних приключений, дозаправившись углем со встреченного норвежского парохода, прибыл в точку, которую адмирал Эссен назначил точкой рандеву с представителями русского командования. На целую неделю раньше, чем следовало, кстати, и теперь оставалось только ждать, когда из Владивостока соизволит прийти корабль, и соизволит ли вообще.

Место было самым обычным. Побережье Камчатки, там куча бухт и бухточек с каменистыми пляжами. Глубина приличная, и это радовало. Вулкан на горизонте добавлял ландшафту экзотики. Плюс небольшая речка, как оказалось, буквально набитая рыбой.

Выставив посты, которые гарантировали, что ни один корабль незаметно не приблизится, стали ждать, одновременно пользуясь моментом и приводя в порядок корабль, да и просто отдыхая. Все же дальний поход на миноносце – это не для слабых духом и телом, а потому вымотались все. Как оказалось, в эту бухту они пришли вовремя, поскольку уже к вечеру посвежело, а потом разыгрался шторм, свирепствовавший два дня. Оставалось лишь возносить мысленно благодарность командованию, хорошо знакомому с особенностями побережья и выбравшему хорошее место для стоянки – небольшая бухта отличалась узким горлом, в которое практически не попадал ветер, а высокие скалы играли роль естественной защиты. В результате здесь была только легкая волна. Миноносец, конечно, качало изрядно, это было неприятно, но неопасно.

Следующая неделя для мичмана Севастьяненко оказалась одной из самых приятных в жизни. На Камчатке было невероятно красиво, и командир «Стерегущего» буквально влюбился в этот суровый край. Такой рыбалки, как здесь, он вообще раньше не видел, а на берегу реки добыл первого в жизни медведя. Правда, это получилось случайно. Косолапый увлекся рыбной ловлей и позорно проворонил человека. Мичман же, в сопровождении двух матросов занимающийся тем же самым, внезапно вышел из-за поворота. Для обеих сторон встреча оказалась неожиданностью, и, если бы медведь сдал назад (люди, кстати, так и сделали), они разошлись бы миром. Вот только мишке, похоже, пришло в голову, что незваные гости намерены покуситься на его улов. С десяток крупных (и вкусных) рыбин, названия которых Севастьяненко не знал, уже валялись на берегу, и медведь, очевидно, решил, что ему есть за что бороться. В общем, зверь грозно зарычал и дуром попер на незваных гостей.

Спасло людей то, что знакомый с этими местами матрос, тоже из ветеранов, посоветовал быть осторожнее. Мичман сделал из его слов правильный вывод и отдал приказ от корабля без карабина ни шагу. Моряки поворчали, конечно, но больше для виду – попадать в неприятности из-за собственной лени и нежелания таскать с собой лишний груз никто не хотел. Места глухие, зверье есть, это понимали все. И пригодилось оружие, причем довольно быстро. Карабины имелись у всех троих, но Севастьяненко успел сдернуть с плеча свое оружие первым, и выстрелил он на редкость удачно, хотя в прошлом охотой никогда не увлекался и, соответственно, регулярной практики не имел. Пуля угодила точно в лобастую башку зверя, и ранение оказалось смертельным. Медведь упал, не добежав до людей каких-то пяти саженей, и никто даже не понял, как этот неуклюжий с виду зверь успел так быстро преодолеть разделяющее их расстояние.

Вечером ели медвежатину. Запеченную, вареную, котлеты… Кто-то из матросов, родом из южных мест, с тоской вспоминал, как сосед-грузин умел готовить шашлык из чего угодно. Наверняка и из медведя смог бы! Мичману досталась шкура – огромная, даже на вид невероятно тяжелая. Обработали ее должным образом, среди матросов нашелся умелец из охотников-сибиряков. А вот мясо есть он не смог. Не потому, что невкусное, остальные ели да нахваливали. Впрочем, матросы – они что угодно съедят. Многие из них, особенно призванные из центральных районов, на службе едва ли не впервые в жизни получили возможность есть досыта, и привередливостью не отличались. Но все равно, причина была не в качестве мяса. Просто, увидев освежеванную, со снятой шкурой тушу, Севастьяненко поразился, насколько она похожа на человеческую. И – все, даже мысль о том, чтобы есть это, вызывала у привыкшего не кланяться снарядам и уже не раз глядевшего в глаза смерти офицера нервный спазм. Какую-то смесь отвращения и совершенно иррационального страха. Говорить об этом он никому не стал, а к нежеланию командира есть медвежатину матросы отнеслись спокойно. Ну, не хочет человек мяса – так что с того? К тому же уха из красной рыбы получилась исключительно вкусной, сама рыба, запеченная в углях, тоже, хотя и несколько суховатой, а столько икры, как здесь, мичман в жизни не ел.

Словом, не жизнь, а курорт. Не хуже, чем в Крыму, разве что места более дикие, да прохладно немного. Хотя днем солнце жарит здорово. Ну и людей нет, и непонятно, плюс это или минус, особенно касаемо женщин. И мичман (дело молодое), и все остальные уже чувствовали определенное томление. Проще говоря, воздержание всем уже надоело, и они с некоторым недовольством вспоминали оставленный на базе походный бордель и товарищей, которые им наверняка пользуются.

Пожалуй, единственным, что помимо красот природы скрашивало ожидание, были рассказы Соболева и Коломийца о порт-артурской эскападе. Среди матросов были, конечно, и ветераны той войны, помнившие крепость, но, как оказалось, реальность и воспоминания довольно сильно отличались. Таковы уж особенности человеческой памяти, сохраняющей для сознания лишь наиболее яркие куски. К тому же большую часть экипажа составляли матросы помоложе, и послушать байки про легендарную оборону им было интересно. И кстати, весело. «И вот я иду, смотрю – лицо знакомое. Думаю – кто? А потом сообразил – так это же я сам. Молодой, харя красная, наглая… Ну да, мы тогда в казарме всегда шкалик держали…» Словом, было что послушать.

Время шло, и, когда миновали все назначенные сроки и еще неделя, а в бухте так никто и не появился, Севастьяненко понял очень простую и вместе с тем неприятную вещь – они остались одни. То ли их посланцам не поверили, то ли просто не захотели иметь дело с пришельцами из будущего. О том, что корабль просто не дошел до Владивостока, мичман даже не подумал. И с непередаваемой ясностью вдруг понял, что, несмотря на все свои успехи, они остались в этом мире одни, и рассчитывать придется только на самих себя. Это было немного обидно, но в то же время не вызвало никаких эмоций, кроме обиды и спокойной злости. Что же, если они не нужны родине, то остается только долг, который необходимо выполнить, а дальше… Дальше видно будет. Примерно с такими мыслями Севастьяненко поднялся на мостик своего корабля, и вскоре миноносец, распластывая волны подобно лемеху гигантского плуга, вырвался из гостеприимной бухты на просторы прекрасного, огромного и сурового океана.