Прочитайте онлайн Крепость | Порт Дальний, тот же день

Читать книгу Крепость
3916+1691
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Порт Дальний, тот же день

Как ни странно, в плену было совсем не так плохо. Скорее мерзко оттого, что твоя жизнь тебе не принадлежит, и любой замухрышка-охранник сделает с тобой все, что захочет. Да, это самая правильная формулировка – отвратительное чувство собственного бессилия, а так…

Японцы не издевались над пленными, даже не старались их излишне притеснять. Все же они рассчитывали после этой войны на равных войти в круг мировых держав, а для этого надо было показать собственную силу и продемонстрировать, что готовы следовать общим правилам. Во всяком случае, японцы думали именно так, не подозревая, что вне зависимости от раскладов останутся для белых разновидностью папуасов еще долгое время. И вели они себя соответственно, пытаясь, насколько возможно, соблюдать международные договоренности, в том числе и по отношению к военнопленным. Просто лагерь, несколько бараков, охрана по периметру, пристойная кормежка и кое-какая медицинская помощь. И все равно, чувствовать себя в плену было отвратительно.

Прапорщик Зимогорский, сидя на грубо сколоченном табурете, мрачно уставился в одну точку. Он вообще не отличался легкостью характера, а сейчас тем более. Этому способствовал еще и тот факт, что он пребывал в том звании, которое острословы-солдаты (а нижним чинам только попадись на язык) характеризуют «курица – не птица, прапорщик – не офицер». И хотя поселили его вместе с другими пленными офицерами, которые, в большинстве своем, лишний раз не подчеркивали разницу в положении, все равно чувствовать себя самым младшим было неприятно. Правда, остальные прапорщики числом двое относились к этому спокойно, но у них просто были другие характеры, да и потом, оба они были производства военного времени, и с армией, в отличие от Зимогорского, никогда свое будущее не связывали.

А самое паршивое, что плен – конец его карьеры, несмываемое пятно на репутации. Отец, выслуживший личное дворянство, тем самым открыл сыну дорогу в военное училище, а он так бездарно все проиграл. Вначале от великого ума вызвал на дуэль одного придурка, который был ни много ни мало княжеского рода. Обедневший, таких на дюжину двенадцать, но фу-ты ну-ты, цельный князь. В результате один отделался царапиной на плече, а второй… Второму вместо подпоручика присвоили всего лишь прапорщика. Еще повезло – могли и вовсе из училища попереть. Ладно, с этим можно было смириться, тем более началась война, а в действующей армии в чинах растут быстро. А потом раз – плен. И вроде бы вины прапорщика в том не разглядеть даже в лупу, японцы извлекли его из полузасыпанной воронки, где он лежал, оглушенный близким взрывом снаряда, только вот кто на такие мелочи будет смотреть? В результате единственным, что заработал прапорщик на этой проклятой войне, оказалась головная боль, то усиливающаяся, то ослабевающая, но не прекращающаяся уже четвертую неделю и, похоже, не желающая заканчиваться вообще. И тело до сих пор было как ватное… Это обстоятельство, кстати, также не прибавляло молодому офицеру хорошего настроения.

Когда в порту начались взрывы, большинство товарищей по несчастью еще спали и даже не обратили на них особого внимания. Зимогорскому, увы, такая роскошь была недоступна – даже ослабленные расстоянием, эти звуки отдались у него в голове так, словно по ней ударили молотом. Знакомо… Помассировав виски, прапорщик туго обмотал голову мокрым полотенцем – это хоть немного позволяло ослабить боль – и вышел из барака. Грохот не прекращался, но раз спасения от него все равно нет, следовало хотя бы понять, что происходит.

Увы, снаружи ясности не добавилось. Порт да и вообще берег отсюда было не разглядеть. Разве что с вышки… Сидящий на ней японский солдатик, позабыв о том, что ему вроде как положено наблюдать за лагерем, пялился как раз в сторону порта – похоже, там и впрямь происходило что-то интересное. Грохот между тем продолжался, и прапорщик хорошо понимал, что это – не просто так. Там шел бой, и кто-то вел огонь из орудий большого калибра – уж слишком характерно они ревели, да и взрывы, как привычно определил прапорщик, были явно не от полевых трехдюймовок.

– Что это?

Зимогорский обернулся и с удивлением обнаружил, что из барака выбралось уже почти два десятка офицеров, все, кто там был. Кто в чем, большинство без кителей, некоторые босиком. Подполковник Аргуладзе, старший среди них, щурил на солнце заспанные глаза, но вопрос задал именно он. Зимогорский пожал плечами:

– Стреляют…

Поняв, видимо, что хотя прапорщик и вышел раньше всех, но знает не более других, подполковник втянул носом воздух, словно надеясь унюхать ответ на вопрос, оглянулся… Все офицеры были здесь же, чуть поодаль кучковались солдаты. Их было много, человек полтораста, особняком располагались десяток казаков и несколько матросов, и здесь держащих дистанцию между собой и «серой скотинкой». Из-за этого, наверное, казаки и матросы легко нашли общий язык и держались в основном вместе – здесь, среди нервных, издерганных неизвестностью людей это было нелишне. Нервы у всех были на пределе, и драки происходили частенько.

Что-то заорал японец, наверное, офицер – как и во всех восточных (да и во всех остальных) армиях, офицеры любили повысить голос на подчиненных. Из казармы появились солдаты расквартированного здесь взвода, охраняющие лагерь. Однако прежде, чем стало ясно, что собираются делать японцы, в порту рвануло…

Со стороны это было красиво и в то же время жутко. Дрогнула земля, по ушам ударил тяжелый, низкий рокот, а над портом (его было не видно, но все знали, где он находится) медленно, жутко и неторопливо-величественно поднялось черное облако, больше всего похожее на исполинскую поганку. Все замерли – и японцы, и русские, – глядя на происходящее и кто в удивлении, кто в испуге открыв рот.

А потом раздался жутковатый, звериный рев. Зимогорский невольно повернулся – и обомлел. Исполинского роста матрос с какого-то потопленного японцами миноносца, подскочив к вышке, ухватил одну из четырех опор и с рычанием силился оторвать ее от земли. Тельняшка моментально потемнела от пота, огромные, похожие на лопаты ладони, казалось, впились в дерево, а на руках выступили толстые синие жилы. Страшнее этого зрелища прапорщик доселе не видел. И вышка, и без того неустойчивая, качнулась раз, другой…

– А-а-а-а…

Какой-то солдат бросился на помощь, потом второй, третий… Тело прапорщика действовало независимо от разума. Выросший в Нижнем Новгороде, с детства участвовавший в драках стенка на стенку, улица на улицу, Зимогорский отлично знал, что в подобной ситуации надо или драться, или бежать, просто стоять в стороне и делать вид, что ничего не замечаешь, не получится. И японцы даже такое подобие бунта не простят. Заорав «За мной!», он бросился к воротам, не слишком прочным, как, собственно, и весь забор, скорее обозначающий границы, за которые не следует переходить. Большинство, кстати, и не старалось – поражения начала войны, вкупе с бездарным командованием сидящих в Порт-Артуре генералов, изрядно подорвали моральный дух русских солдат, но сейчас все пошло иначе, и топот десятков ног за спиной дал прапорщику понять, что солдаты ринулись следом.

Вышка с грохотом рухнула, кто-то из японцев, сообразив, что происходит, и преодолев ступор, вызванный происходящим в порту, открыл огонь, но это было уже не важно. Рычащая толпа броском преодолела расстояние до ворот, легко вышибла их и захлестнула японцев. Правда, надо отдать русским должное, никого при этом ухитрились не убить – так, надавали по шее, и только. Все же большинство русских солдат ненависти к японцам не испытывали, тем более к этим, совсем еще мальчишкам, которые даже сейчас ничего толком не смогли сделать. Десяток раненых среди русских не в счет, тем более что раны оказались несерьезными. Единственным, кто попытался оказать активное сопротивление, был офицер, но он моментально словил по голове чем-то тяжелым, и в дальнейших событиях активного участия не принимал. Так что, дав наиболее невезучим японцам лишний раз по шее, их загнали в один из бараков и начали спешно решать, что делать дальше.

Поразительно, насколько быстро деморализованная вроде бы толпа пленных, получив в руки небольшое количество оружия, какое-никакое командование и одержав пускай маленькую, но победу, обретает боеспособность, сравнимую с армейским подразделением. И Зимогорский вдруг с удивлением обнаружил, что командиром этого импровизированного соединения оказался он. Наверное, потому, что именно он повел их в атаку. Остальных офицеров не то чтобы игнорировали, перед ними тянулись во фрунт, дружно рявкали «Так точно, вашбродь!», получали от них приказы и… не исполняли их. Зато любое пожелание прапорщика, который, кстати, был ранен – легкая пуля из японской «Арисаки» навылет, не задев кость, проткнула ему предплечье, – исполнялось мгновенно. Кстати, голова вдруг прошла, возможно, от боли в наспех перевязанной руке. Воистину правы те, кто говорит, что если стукнуть молотком по пальцу, то головная боль пройдет сама собой. И сейчас, несмотря на огромное количество старших по званию, прапорщик Зимогорский оказался ответственным за судьбы этих людей и вынужден был принимать решения самостоятельно.

Оставаться здесь было нельзя – бунт японцы не простят, никто бы не простил. Вначале Зимогорский хотел прорываться в порт, навстречу своим, потому что кто еще может учинить там столь громкий тарарам? Только русские. Однако, по совету поручика Малкина, голубоглазого здоровяка и балагура, прославленного ходока по прекрасному полу и, вместе с тем, грамотного офицера, он принял решение выслать разведку, а затем, подумав, плюнул на мучительно ноющую руку и возглавил ее лично. Как оказалось, это было верное решение. Пройдя с полверсты, они засели на вершине холма, и оттуда в реквизированный у японского офицера бинокль Зимогорский смог неплохо рассмотреть, что же происходит в порту.

Там было жутковато. Больше половины порта просто не было, одни руины, какие весело полыхающие, какие только-только разгорающиеся. Немногочисленные уцелевшие дома и сооружения сейчас разрушали какие-то люди, группами перебегавшие с места на место. Что-то они поджигали, что-то разрушали иным способом – на глазах прапорщика раздалось негромкое «бух», и каменный дом вдруг сложился внутрь. Похоже, кто-то заложил в него фугас.

Однако главное было не в этом. В порту, который заканчивали уничтожать неизвестные, практически не стреляли. Наверное, потому, что замерший у входа корабль, огромный, больше, чем базирующиеся в Порт-Артуре броненосцы, одним видом своих орудий давал понять, чем может закончиться сопротивление. Но прорваться к порту возможности не было. Дело даже не в отступающих от него в беспорядке японцах, а в том, что какая-то сохранившая управление воинская часть уже заняла оборону, бодро задерживая и включая в себя деморализованных беглецов. Пройти мимо нее незамеченными можно было, но – одному-двоим, никак не двум сотням. В том же, что они смогут пробиться с боем, прапорщик сомневался. Точнее, нет, даже не так – он не тешил себя иллюзиями. Отлично вооруженная, дисциплинированная воинская часть, имеющая подавляющий численный перевес, уничтожит беглецов без особых усилий.

Лежащий рядом казак дотронулся до плеча Зимогорского:

– Вашбродь, гляньте…

Прапорщик немного повернулся, навел бинокль на место, указанное казаком. Уж тому-то стоило доверять, все же казаки – народ воинов, и в разведке любой из них понимает много больше среднестатистического нижнего чина, пришедшего в армию по призыву. Увиденное только подтвердило его точку зрения, Зимогорский почти сразу понял, что привлекло внимание подчиненного. Батарея двенадцатисантиметровых крупповских гаубиц быстро, хотя и без лишней суеты, что выдавало отличную подготовку артиллеристов, разворачивалась за холмом. Все понятно – с закрытой позиции они вполне могли обстреливать порт, оставаясь недосягаемыми для корабельных орудий. Вряд ли, конечно, гаубицы способны причинить серьезный ущерб такому кораблю, но крови морякам они попортят изрядно. Прапорщик несколько секунд думал, потом скомандовал:

– Зови наших. Бегом!

Батарею они взяли в штыки, без единого выстрела. Японцы настолько не ожидали атаки с тылу, что, когда матерящаяся, ощетинившаяся сталью толпа нахлынула на них, просто растерялись, и попытки сопротивления были скорее демонстративными, не способными хоть как-то повлиять на ситуацию. Еще через пять минут Зимогорский, придерживая на поясе трофейную японскую саблю, непривычную и не слишком удобную, но чем-то ему понравившуюся, вместе с капитаном-артиллеристом и парой его солдат осматривал трофеи. По словам капитана, орудия были хороши, с такими можно наворотить дел, но – не сейчас. Слишком уж много в Дальнем японцев, а русский корабль, похоже, собирался уходить. Немного подумав, прапорщик попросил офицеров собраться:

– Господа, нам надо отступать. Мы хорошо вооружены, у всех винтовки, есть четыре гаубицы, но открытого боя против японцев не выдержим, нас слишком мало. Я принял решение уходить в сторону Ляояна, навстречу нашей армии.

– Почему? – выразил общее мнение Малкин.

– Потому что к кораблям нам не прорваться, кто не верит, может сам провести рекогносцировку и убедиться. К Порт-Артуру, через позиции японцев, тоже не пройти. Там сплошная линия фронта. Отступим, а дальше будем действовать по обстановке.

– А если бросить пушки? Выведем из строя, и делу конец, – подал кто-то голос.

– Не рационально как-то, – ухмыльнулся ему в ответ артиллерист, почувствовавший себя при деле и не желающий расставаться со столь замечательными игрушками. – И потом, с орудиями мы – сила, в нужное время и в нужном месте они могут многое сделать.

– Прорываемся к Порт-Артуру. – Аргуладзе встал, одернул мятый китель. – Выступаем немедленно.

Несколько офицеров встали следом за ним, однако, к всеобщему удивлению, солдаты, присутствовавшие здесь же, никак не отреагировали на слова подполковника. Вернее, некоторые дернулись было, но товарищи придержали их. Зимогорский обернулся – и увидел устремленные на него взгляды.

То, что сейчас происходило, не укладывалось в его мировосприятие. Прапорщик вдруг понял, что субординация осталась в далеком прошлом, и принимать решение, равно как и отвечать за его последствия, предстоит именно ему, самому младшему и по возрасту, и по званию. А еще он понимал, что если отдать сейчас командование, то авторитет среди своих людей ему не восстановить никогда. А Аргуладзе, поведя людей в Порт-Артур, их попросту погубит – князь храбр, но представления о войне у него застыли где-то веке в девятнадцатом, и, скорее всего, в первой половине… Набычившись, прапорщик посмотрел в глаза князю и повторил:

– В сторону Ляояна. Малкин, Вячеслав Игоревич, соберите группу солдат из тех, что пошустрее. Ваша задача, пока японцы отвлечены происходящим в порту, нанести визит на склады. Они сейчас практически без охраны. Берите продовольствие, боеприпасы, оружие, словом, все, что может пригодиться в переходе. Надо успеть, пока японцы не пришли в себя. Времени у вас пара часов максимум. И постарайтесь раздобыть лошадей.

– Что-о? – Аргуладзе едва не задохнулся от гнева. – Вы что себе…

– А вы кто такой, мил-человек, будете? – Здоровенный казак, тот самый, что ходил вместе с Зимогорским в разведку, выдвинулся вперед. Надо сказать, зрелище было внушительное – он был на полголовы выше князя, вдвое шире в плечах, и трофейная винтовка в его руках выглядела игрушечной. Следом за ним вперед шагнули еще двое казаков, встали за спиной прапорщика. – Может, документики у вас имеются?

– Что-о? – Похоже, на этом вопле подполковника заклинило. – Вы что себе позволяете?

– А ну, не ори. – Казак сказал это вроде как небрежно, но ствол винтовки смотрел в лицо Аргуладзе, и, невзирая на малый калибр, заслонял собою весь мир. – Погоны и я могу нацепить какие угодно, это меня офицером не сделает. А документов у тебя нет, так что сейчас мы здесь все равны. Его благородие, – тут он кивнул в сторону прапорщика, – с нами в атаку ходил, а тебя я там не видел. Поэтому лучше помолчи…

Подполковник скрипнул зубами, побагровел от гнева, но замолчал. Пожалуй, сейчас у него был еще шанс перехватить командование, но при этом оставалась и возможность получить пулю от всегда им презираемой и вдруг оказавшейся столь опасной солдатни. Аргуладзе решил не рисковать – и проиграл. С этого момента авторитет прапорщика Зимогорского стал непререкаем, и это, как ни странно, сказалось на ходе всей войны. Двое казаков, посланные им, сумели незамеченными дойти до Порт-Артура и донести командованию информацию о том, что произошло в Дальнем. Последнее, вкупе с резко ослабевшим натиском японцев и почти прекратившимися из-за отсутствия у них боеприпасов обстрелами, на корню пресекло разговоры о сдаче крепости. Правда, тут вмешалось еще одно обстоятельство, о котором так никто, кроме адмирала Эссена и нескольких его офицеров, и не узнал. Да и они, честно говоря, получили информацию постфактум.

Три часа спустя сводный отряд, состоящий из бывших военнопленных, покинул место дислокации и, сумев частично обойти, а частично уничтожить японские заслоны, ушел на север. По пути им удалось в нескольких местах разрушить полотно железной дороги, что еще более ухудшило и без того неважное снабжение осаждавших Порт-Артур частей японской армии. Еще через месяц, нанеся ряд небольших, но весьма болезненных поражений небольшим японским частям, попавшимся на пути, отряд вышел к расположению русских войск, где прапорщик Зимогорский с подачи подполковника Аргуладзе предстал перед судом офицерской чести. Формально его за неподчинение старшему по званию могли разжаловать и уволить со службы. Но в среде старших офицеров нашлись умные люди, которые сообразили, что на фоне тяжелой и не слишком успешной войны, даже с учетом того, что ход ее начал постепенно выправляться, обвинительный приговор насквозь героическому прапорщику будет воспринят в действующей армии крайне негативно. А слухи-то пойдут, от них никуда не денешься… Аргуладзе же, кроме заносчивости, иными достоинствами, честно говоря, не обладал. Поэтому обиженного подполковника аккуратно убрали, назначив его командовать сводной группой охраны железнодорожных коммуникаций, проще говоря, объездчиков. Зимогорский же, равно как и некоторые другие офицеры, был награжден Георгием, получил следующий чин и был уволен со службы по окончании войны, уже поручиком. Формально из-за последствий контузии, а фактически – из-за происков некоего подполковника, который, правда, так и застрял в этом чине до самой отставки. Впрочем, как раз по службе-то Зимогорского через некоторое время восстановили – ситуация в России стремительно менялась, да так, что некоторые, не поспевающие за ходом истории старшие офицеры, открыв рот, тупо глазели на происходящее. К нижним же чинам и вовсе никаких санкций не применялось. Казаки всегда славились наплевательским отношением к чинам, а обычные солдаты в дела офицеров не лезли, что было сочтено правильным и даже похвальным. Не по чину рядовым вмешиваться в управление армией…