Прочитайте онлайн Красная тетрадь | Глава 17В которой рассказывается о любви разбойника Никанора к Вере Михайловой, маты Боролмина – к Северной Звезде, а также о любви остячки Варвары к свободе

Читать книгу Красная тетрадь
2418+3943
  • Автор:

Глава 17

В которой рассказывается о любви разбойника Никанора к Вере Михайловой, маты Боролмина – к Северной Звезде, а также о любви остячки Варвары к свободе

Жемчужные с голубым лепестки пролесок, казалось, светились собственным нежным и таинственным светом. На лиственницах едва распускались мягкие пучки иголочек. Темные ели смотрелись чужими на празднике жизни. На ивовых кустах пушились переполненные пыльцой сережки. Между корнями деревьев, не дожидаясь сумерек, буйно шуршали мышиные выводки. На клейком, с грош размером березовом листке отдыхала уставшая за день пчела. Стреноженные лошади, фыркая и принюхиваясь, бродили по небольшой полянке и пили губами изумрудные фонтанчики свежей травы, пробивавшиеся сквозь бурую подстилку.

Мужчина и женщина стояли посреди поляны и смотрели друг на друга. Их медленные взгляды соприкасались, ощупывали друг друга не хуже, и, пожалуй, чувствительнее нетерпеливых пальцев.

– Отчего не хочешь пойти со мной? Боишься? – спросил мужчина.

– Нет, Никанор, – женщина покачала головой. – Не боюсь. Пусть на воле.

– Пусть, – мужчина кивнул. – Мне все равно. Как ты хочешь. Пойдем вон туда. Там елка, как шатер. Я разведу костер, иначе ты замерзнешь.

Раскинувшая свои ветви на краю поляны огромная ель и вправду образовывала внизу укромный домик. Гладкая, блестящая, сухая хвоя не оживлялась ни одной травинкой. Никанор расстелил вынутое из тюка одеяло, быстро зажег небольшой огонь. Вера отметила в нем сноровку таежных следопытов и разбойников – костер раскладывался таким образом, чтобы дым уходил в крону ели и рассеивался в ней. Случайные наблюдатели просто не могли засечь такой костер.

– Ты пришла… только сегодня? – спросил Никанор.

– Плохой из тебя купец, – усмехнулась Вера. – Спохватился теперь. Мог бы и зараньше выспросить, поторговаться, коли уж покупаешь товар.

– Ты – не товар! – с надломом в голосе прошептал мужчина.

– А что же еще? – удивилась Вера. – Цена названа. Стороны согласны. Да это пустое, мне не в диковинку. Я ж крепостной родилась…

– Если так, то я… – огромные кулаки мужчины сжимались и разжимались, словно дышали и готовились к нападению два хищных зверька.

– Хочешь теперь разорвать сделку? Ну-у… Никанор! Это уж ребячество какое-то. Или у тебя товара нету? Помер твой Коська-Хорек? Или сбежал и бумаги унес? Или Черный Атаман мнение переменил?… Решил сам золото добывать или уж сидеть на нем, как собака на сене?

– Вера! – лицо мужчины скрыто, до глаз заросло бородой, и выражения его разгадать нельзя, но мука в глазах оставалась подлинной. – Ты все про дела, да про золото это… Скажи: ты… тебе противно сейчас, и ты этим загородиться хочешь? Или и вправду в тебе ничего, кроме золота этого проклятого, не осталось?… Тогда лучше, чтоб меня в бегах до конца подстрелили…

– Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты мне противен? И вся эта ситуация в целом? – испытующе глядя в глаза мужчины, медленно спросила Вера. – И это будет лучше, чем если бы мне было все равно, и только хотелось золота побольше? Правильно я поняла?

Никанор кивнул.

В Вериных желтых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Я пришла сюда по своей воле, Никанор, – сказала она. – Купить меня нельзя за все золото мира.

– Королевна… – прошептал Никанор, коротко простонал и закрыл лицо руками.

Некоторое время оба молчали. Вера привстала и поправила костер. Вокруг быстро темнело, и что-то угрожающе гудело и кряхтело в верхушке ели.

– Это леший, – усмехнулась Вера. – Пугает нас.

– Я не боюсь, – растительность на лице Никанора шевельнулась, обозначая улыбку. – Теперь уж совсем ничего не боюсь.

– Я буду сюда неделю приходить, – тихо сказала Вера. – Каждый день. Потом ты меня отпустишь. А я отпущу – тебя.

Никанор засунул руку в тюк, который положил на край одеяла, достал свернутые в трубку бумаги. Протянул Вере.

– Возьми. Здесь карта и все. Условия Черного Атамана… Дубравина. Коська придет к вам завтра после заката. Спросите его про место, коли пожелаете. А потом вы ему скажете, зачинаем дело или нет. Он Атаману передаст, а дале уж – ваши дела.

– Сейчас отдаешь? – удивилась Вера. – А коли я свою долю не выполню? Не атаману, тебе? Не боишься?

– Нет, – Никанор помотал огромной кудлатой головой. – Ты пришла… без псов своих… Чтобы спросить?

– Да. Чтобы спросить, – Верины глаза вспыхнули внезапным и жутким оранжевым огнем. Может быть, оттого, что в костре развалилось полешко.

– Тогда – вот, – мужчина сунул руку за голенище сапога и протянул Вере огромный нож.

– Что это? Зачем? – сильные пальцы Веры сомкнулись на костяной рукоятке.

– Я хочу быть весь в твоей власти. Я – беглый каторжник, разбойник, меня считают убийцей твоего мужа. Хочешь – убей меня сейчас. Ты можешь убить, я знаю. Может быть, это лучше всего будет.

Несколько почти невыносимых минут мужчина и женщина смотрели в глаза друг друга. От напряжения у обоих на глазах выступили слезы. Их лица были яростны и красивы, как красив любой миф. Сколько субъективного времени вместилось для них в этот промежуток, невозможно даже вообразить. Одно мгновение? Вся жизнь?

– Нет. Я пришла, чтобы спросить.

– Хорошо. Я не убивал Матвея. Он вообще умер случайно. Стреляли в тебя.

– Кто? Почему?

– Глупость вышла. Николай Полушкин хотел под шумок отомстить Софье, твоей тогдашней девочке-хозяйке. Чем-то она ему не угодила…

– Ну… я приблизительно догадываюсь…

– Он нанял кого-то из воропаевских, считая, что во время бунта она обязательно там появится, и по своей шустрости непременно ввяжется во что-нибудь. Заказ, как я понял, был даже не убивать обязательно, а так – подстрелить. О тебе и речи не шло, Николай знал, что ты болеешь. Софья действительно приехала, но держалась как-то в стороне, незаметно. Этот, которого Полушкин нанял, ее и не заметил вовсе. Всех других женщин, которые там были, он знал. И тут появляешься ты, и начинаешь говорить речь. Этот дурак и решил, что незнакомая ему женщина и есть Софья. Он выстрелил, а Матвей заслонил тебя…

– Но ведь ты тоже стрелял, – медленно сказала Вера.

– Да, в воропаевского. Не попал, куда мне. Я ведь в слугах всю жизнь был, а не в солдатах…

– А как же ты узнал…?

– Собака Печиноги туда, на того, смотрела. Наверное, чуяла чего-то. И инженер, наверное, по ней заметил, но не успел… Матвей-то, я понимаю, стрелок получше меня был… Ты веришь теперь?

Вера молчала. Никанор поправлял костер, не глядел на нее.

– Пожалуй, да. Верю, – наконец сказала она. – Я плохо помню, но мне все время казалось, что что-то здесь не то…

– Что ж… – мужчина перестал возиться с костром, опустил руки. – Тогда…

Вера расчистила от хвои кусочек земли и чертила узоры кончиком ножа.

– Этот нож… Я правильно понимаю, ты хотел…?

– Да! Если бы ты за золото легла с убийцей Матвея, я… Не знаю, смог ли бы я убить тебя. Но попытался бы точно. И уж конечно сам жить после того не стал. Все эти годы… каждую минуту… Если так, тогда – зачем?…

– Да уж чего теперь-то… – усмехнулась Вера и отшвырнула нож в сторону. – Забыли, Никанорушка!

– Верочка! Я столько лет думал, ждал, представлял себе… А теперь сижу, как дурак и…

Ожидание повисло на низких ветках ели как золоченые и серебряные рождественские пряники. Оно никого не тяготило, наоборот – было укромным и приятным. Маленькая желтая пичужка с голубой головкой ловко спустилась по стволу, чтобы получше разглядеть замерших внизу людей. Она собиралась устроиться на елке на ночь, и даже рассматривала ее на предмет постройки гнезда поближе к верхушке, и теперь положительно не знала, как поступить. Отказаться от своих намерений? Дым до верхушки почти не доходил, но эти большие существа около костра вызывали подозрение. На первый взгляд они не едят птенцов, но все же…

– Какой ты весь заросший, – сказала Вера. – Я еще с Петербурга помню, что волосы у тебя на груди похожи на полегшую под ветром пшеницу… Хотя сейчас, наверное, они уже поседели. Ты покажешь мне?

– С Петербурга?! – Никанор поднес руку к лицу и закусил зубами основание большого пальца. Поборов себя, спросил хриплым, совсем уже другим голосом. – Я… могу?

– Будь сильным, – сказала Вера.

– Есть что-нибудь… для тебя?

– Будь сильным.

– Быть сильным… с тобой?

– Да. Будь сильным.

Не медля более, Никанор протянул руки и принял Веру в свои объятия. Сплющенная с полюсов, белая, похожая на луковицу луна тихо всползала на небеса. Пролески закрылись на ночь. Бодрые весенние мыши оголтело носились между корней. Злобный дух их племени – ушастый филин – летел между деревьями в лиловой тьме, медленно взмахивая крыльями. Странная механическая песнь козодоя неслась над лесом. Пичужка с голубой головкой поднялась по веткам наверх и, решив, что утро вечера мудренее, нахохлилась и сунула клювик под крыло. Удушающе пахло весной. Кони на поляне фыркали и волновались.

– Годы твои немалые, пойдешь, однако, замуж. Довольно тебе отца позорить. Выберешь из кого я скажу, и все дела, – Алеша говорил тяжело, и его маленькие глазки буквально сверлили стоящую перед ним невысокую, крепко сбитую девушку.

Варвара фыркнула и перекинула со спины на грудь синеватую косу с вплетенной в нее красной лентой.

– Говорила же тебе сто раз, отец: не заставишь! Чего ж опять? Не желаю замуж. Мне так любо, на свободе…

– Потаскушная твоя свобода! Мне уж люди в глаза тычут. Порядочная девка, хоть русская, хоть остячка, замужем быть должна. Что за свобода? Где ты шляешься, с кем любишься? Вон как налилась! Не может такого быть, чтобы тело своего не захотело. Кто он? Какой-нибудь вонючий охотник-самоед? Возитесь с ним под кустом, как собаки! Ты – моя дочь! Я – важный человек, меня люди уважают…

– Боятся, отец.

– Пусть боятся. Все равно. Я не позволю… Самоеда вонючего – вон. Пойдешь за кого я велю. Не бойся, старого или глупого не дам. Сам тебе зла не желаю…

– Пустое, отец. Ветер. Не будет по-твоему.

– Нет, будет! – Алеша встал, не распрямляя ноги до конца, шагнул вперед, и быстрым, хищным движением намотал себе на руку тугую варварину косу. – Довольно я с тобой цацкался! Теперь будешь делать, как я велю!

– Не буду! – прохрипела, давясь от боли, Варвара. – А коли снасильничаешь, самому не поздоровится! Потому что мой полюбовник – вовсе не охотник-самоед!

– А кто же?! Говори, сучка!

– Дубравин! Черный Атаман!

Желтые белки узких Алешиных глаз медленно налились кровью и стали коричневыми. Губы растянулись в жуткой ухмылке.

– Так во-от оно что… С душегубом, значит, связалась? Не будет этого! Посажу нынче в погреб, сыщу жениха, (за деньги, что за тебя дам, любой согласится!) и выйдешь оттуда только под венец. А пока, чтоб не супротивничала и посмирнее была…

Не отпуская Варвару и волоча ее за собой, Алеша подошел к комоду, открыл нижний ящик и вынул оттуда свернутую киргизскую камчу…

Спустя несколько часов избитая отцом Варвара, кряхтя, поднялась на ноги, составила вместе несколько поленьев, выдавила раму из слухового окошка в конюшне, где ее запер Алеша, кулем вывалилась на сваленный под окном мусор и, хромая и кусая губы от обиды и жгучей боли, ушла в ночь, в тайгу. Возвращаться она не собиралась.

– Сегодня – последний раз, – в словах мужчины оставалась лишь слабая тень вопроса.

Вера молча кивнула и, придвинувшись, положила голову ему на плечо. Мужчина высвободился и, согнувшись, принялся собирать в кучу палки и хворост.

– Ты хромаешь, – сказала женщина. – В тебя стреляли, когда ты бежал?

– Нет, то все зажило. Это с каторги, тачка с рудой… Я не говорил?

– Нет… Коська все показал и рассказал. Я удивилась: по-твоему получалось, что он совсем дикий, а он, оказывается, грамотный и даже карты понимает. Передай атаману, чтоб он за Хорька не волновался. Мы пока поселили его у себя, чтоб он не напивался, и все такое. Пока он еще нам нужен… Правда, он уже научил детей в кости играть и выиграл у Матвея шапку, а у Сони – яшмовый перстенек…

– Вера! Дубравин не волнуется за Коську-Хорька!

– Ну да, конечно… Я просто так сказала…

– Но ты все равно не обижай его. Ему по жизни досталось, не дай Бог кому…

– Не буду. Дети его приняли, только собаки рычат… Алеша пока хлопочет насчет бумаг, документов. Ты же понимаешь, это все не просто…

– Понимаю. А можно начинать работы, пока все не закончено?

– Можно, кто запретит в тайге торф копать? Медведь? Но если у Алеши что-то не сладится, то деньги на ветер пойдут. Надо же машину строить, бараки, амбар. Все эти бутары, вашгерды… Первый сезон, понятно, придется малым обойтись… И чтобы счета и выработка вся прозрачная. Сам понимаешь, горный исправник землю будет рыть. Я да Алеша – партнеры еще те… Да слухи прибавить. Так что на большую прибыль пусть твой атаман покуда не рассчитывает…

– Да я ж говорил: атаману эта прибыль и без особой надобности. Он на интерес играет. И против Опалинского. Понимаешь?

– Нет, не очень. Это слишком тонко для моих крестьянских мозгов. Если ему надо Опалинскому отомстить, так затащил бы его в лес, да прикончил любым потребным способом. Или уж объявил бы все, как есть, если по закону хочет… Хотя какой для разбойника закон?

– Я тоже разобрать до конца не могу, и сам по-иному сделал бы. Но он безумен к тому же. Видела бы ты его терем на Черном озере! А в нем рояль и портрет… Все-таки мы с тобой, Вера, не господа, как бы не обернулось…

– Твоя правда, Никанорушка. Нам этих господских штучек не понять… Впрочем, так или иначе Черный Атаман свое получит. Другое скажи: а ты? Ты-то… получил ли?

– Вера… зачем ты спрашиваешь? Да откуда ж мне тех слов взять, чтобы выразить…? Мне, прошлому слуге, каторжнику беглому?

– А ты не говори, просто головой кивни или уж помотай…

– Вера-а… – Никанор склонил голову и снова, как в первую встречу, закрыл лицо руками.

Старый остяк Алеша сидел на сухой кочке, удобно скрестив ноги. Ветви кустарника почти полностью скрывали его. У его ног лежало ружье. Как и все охотники-самоеды, он мог без труда часами сидеть не шевелясь и не издавая ни звука. Муравьи проложили дорожку через голенище его правого сапога. Иногда, двигаясь медленно и плавно, он позволял себе выкурить трубочку или пожевать корочку хлеба. Еще три дня назад он аккуратно срезал одну из ветвей старой ели и теперь с удобством, словно из ложи театра, наблюдал за происходящим в лесном шатре.

Несмотря на острый, лесной слух, разговоры между Верой и Никанором он разбирал только отрывочно. Да они его не особенно и интересовали. Но действие завораживало.

Остяк Алеша был когда-то крещен, но давно позабыл все христианские сведения и наставления, которые получил в юности от старенького ялуторовского попа. Отчего-то запомнилось, что христианский бог всегда передвигался и являлся своим последователям в огненном столпе. Лесному жителю это казалось глупым и опасным. Ладно – зимой, но – летом, когда тайга готова вспыхнуть от малейшей искры?!

Верования своего собственного народа, полученные в детстве от бабки с дедом, Алеша позабыл еще прочнее, чем христианскую мифологию. Для того, чтобы жить в тайге, торговать, обманывать равно русских и самоедов, делать деньги, а из них – еще деньги, успешно и выгодно сотрудничать с умным и жестоким Иваном Гордеевым – для всего этого боги, духи и религия в целом оказались как-то не слишком нужными и употребительными. Женился Алеша как-то походя, рождения дочерей не заметил, и теперь даже с трудом вспоминал, как, собственно, звали его единственную жену. Старшую дочь, Анну, он и нынче почти не замечал. Впрочем, младшая, Варвара, упорством и торговой сноровкой удавшаяся в него самого, занимала его гораздо больше. Жаль, он-то ее теперь не занимал совершенно. И прислушиваться к его мнению, она, как выяснилось, тоже не собиралась.

Лихой узел завязался! – вздохнул Алеша и вернулся к наблюдаемому им театральному действу. Сильные, красивые, лишенные стыда и сплетенные в страстных объятиях тела Веры и Никанора казались ему соединяющимися на его глазах земными стихиями. Если бы Алеша мог мыслить и говорить подобными категориями, он сравнил бы их с языческими божествами, творящими любовь.

Ему нравилось смотреть на них. Ему было сладко и красиво. Однако, он еще не решил, как поступит потом, когда все кончится. Он знал, что сегодня – их последняя встреча. Поразительно, но зная людей и презирая все на свете клятвы, Алеша ни минуты не сомневался в том, что Вера и Никанор сдержат данное друг другу слово. НО как следует поступить ему самому?

Внезапный шорох привлек внимание остяка. Зверь? Но какой таежный зверь по собственной воле приблизится к месту, где находятся сразу трое людей? Большая птица в кустах? Нет, он явственно слышал звук осторожных шагов. Алеша почувствовал внезапный и неожиданный для него прилив ярости и потянулся к ружью. Никто, кроме него, не должен, не смеет видеть это! Что бы не случилось потом, и какое бы решение он ни принял, это действо просто не предназначено для чужих глаз. Пусть этот некто уйдет, а иначе… Сжимая в руках ружье, Алеша вылез из-под куста и осторожно передвигался на согнутых ногах приставными шагами в сторону, где слышал непонятный звук. Шаг, еще шаг и… он увидел.

На краю поляны, присев на корточки и крепко взявшись за руки, внимательно и серьезно наблюдали за происходящим под елью дети – сиротка Соня и Матюша-младший.

Остяк Алеша помертвел. Несколько мгновений ни одной внятной мысли не приходило в его старую голову. Потом он опустил ружье, решительно вышел на поляну, обошел ее и тихонько свистнул, привлекая внимание детей. Когда они обернулись, Алеша весело улыбнулся им и помахал рукой. Улыбка по его собственным ощущениям напоминала трещину в не до конца закрывшейся и разошедшейся от усилий ране.

Дети, по-видимому, не догадались о подлинных чувствах остяка. Им вполне хватало своих собственных переживаний. Соня приложила палец к губам, призывая к тишине, а Матюша возбужденно замахал рукой, указывая в направлении злополучной ели.

Алеша обнял Соню и Матюшу за плечи и повлек прочь, приговаривая: «Не надо, не надо…» Следует сказать, что дети не слишком сопротивлялись.

Отойдя на полверсты вглубь леса, все трое, не сговариваясь, присели на поваленное, уже поросшее изумрудным мхом дерево. Молодые, еще скрученные на концах листьев папоротники окружали родник. Алеша опустился на колено и напился чистой воды, такой холодной, что от нее ломило зубы и спирало дыхание. Потом снова уселся между детьми. Они тут же с двух сторон вцепились в его рукава, словно искали защиты. Алеша сунул им по куску вынутого из кармана сахара и крепко обнял их, пробормотав: «Ничего, ничего…» Через некоторое время все трое перестали дрожать.

– Расскажи сказку, – попросила Соня.

– Далеко-далеко на севере есть земля, где совсем не растет лес, а мелкие озера имеют ледяное дно, – послушно начал Алеша. – Полгода там стоит день, а полгода – ночь. Летом солнце кругами ходит по небу, и совсем не прячется за горизонт. А зимой… зимой только звездный шатер да луна освещают эту землю. Даже железо там трескается от зимних морозов. Люди, которые живут в этой земле, носят двойную меховую одежду прямо на голое тело и внешне похожи на меня. Они и теперь пасут там оленей и поклоняются звездным богам. Но вот когда-то в древности жил среди них могучий мата Боролмин. Всех своих врагов он побеждал одной левой рукой, а правую привязывал себе за спину, чтобы соблюсти справедливость – вот такой он был сильный. У него было много оленей, но не было семьи. И вот однажды решил Боролмин жениться. Долго искал он себе невесту среди девушек племени, но все казались ему недостойными. Та – недостаточно стройна, у той – кривые зубы, а эта хороша собой, но слишком глупа… Однажды, гуляя в тундре и думая о своем одиночестве, он поднял взгляд на небо и увидел в нем Северную Звезду. Она показалась ему прекрасной девушкой, и он сразу же полюбил ее так сильно, что даже упал замертво. Когда же Боролмин очнулся, то обнаружил себя в Звездном Чертоге. Он лежал на хрустальной кровати, укрытый покрывалом из звездного света, а рядом с ним сидела удивительная красавица с прозрачным, как лед голосом – Северная Звезда.

– Неужели я оказался в Верхнем Мире? – удивился Боролмин.

Девушка кивнула.

– Но я думал, только шаманы могут путешествовать сюда…

– Их приводит сюда дорога знания, – объяснила Северная Звезда. – А тебя привела дорога любви. Иногда она бывает короче.

Боролмин и Северная Звезда провели вместе прекрасный и удивительный день. Они пировали в хрустальных чертогах, катались на небесных оленях с алмазными рогами, из-под копыт которых летели самоцветные камни. Они скатывались с ледяных горок прямо в горячие источники, и купались в них, а потом отдыхали на мягких снежных перинах, укутанные жемчужными покрывалами.

– Мне было хорошо с тобой, но теперь мы должны расстаться навсегда, – сказала после Боролмину Северная Звезда. – Мы из разных миров, и лишь на краткий миг сила любви может соединить наши судьбы.

– Но я не смогу жить без тебя! – с болью сказал Боролмин.

– Сможешь, – возразила девушка. – Ведь мы не совсем расстаемся с тобой. Полгода, когда у вас стоит ночь, я смогу видеть тебя на земле. А ты – сможешь увидеть меня на небе…

– Но я увижу только звезду! А вовсе не тебя! – вскричал Боролмин. – Мне этого мало!

– Хорошо! – согласилась Северная Звезда. – Я буду писать тебе письма о своей любви.

– Но я не умею читать! – в отчаянии воскликнул Боролмин. – Мой народ не знает грамоты!

– Не беспокойся об этом, мои письмена ты всегда сумеешь прочесть, – улыбнулась Северная Звезда. – И легко разгадаешь в них силу моей любви.

Боролмин очнулся посреди тундры. «Неужели все это лишь привиделось мне?! – с горечью подумал он и заплакал. – Северная Звезда, моя любовь, где ты?!»

Но вот он поднял голову к звездам и увидел полыхающие во все небо огни. Зеленые, красные, белые, лиловые… Боролмин действительно не умел читать, но он сразу понял: это Северная Звезда утешала его и кричала ему о своей любви…

Потом Боролмин вернулся к людям и с изумлением узнал, что со времени его исчезновения прошло уже три года и все считали его погибшим. Соплеменники очень обрадовались его возвращению, потому что он всегда был добрым к ним, и защищал слабых от злых и сильных. Когда он рассказал людям свою историю, они очень удивились, но зато сразу поняли, откуда взялись на небе эти таинственные и прекрасные огни.

А полярное сияние в этом племени и по сей день называют «письменами Северной Звезды»…

Соня и Матюша молчали так долго, что Алеша, нагнувшись, даже заглянул им в лица, проверяя, не уснули ли дети от усталости и размеренности его рассказа.

– Зачем вы за матерью следили? – наконец, спросил он. – Нехорошо это, однако, не нужно.

– Да что ты говоришь, Алеша! – изумленно воскликнул Матюша. – Мы за мамой Верой вовсе не следили! Мы сами, знаешь, как удивились, когда ее там увидали! Да еще с этим… Мы как раз за ним-то и следили. Ты знаешь, Алеша, кто он? – Матюша понизил голос и сделал круглые глаза. – Он – настоящий разбойник! Правая рука самого Черного Атамана. Я точно не понял, но, по-моему, он с каторги сбежал… Как ты думаешь, что мама Вера с ним делала?

«А ты как думаешь?» – захотелось спросить Алеше. Разумеется, он удержался.

– Если я правильно все понимаю, ваша мать с ним еще по Петербургу знакома, – сказал остяк, стараясь держаться как можно ближе к истине. – Вроде бы они в одном доме служили, у одних господ.

– Мама Вера дружит с настоящим разбойником. Ну надо же! – удивленно сказала Соня и, наклонив голову, пальцем почесала основание косички.

Алеша с немалым облегчением подумал о том, что сам потрясающий факт знакомства Веры с разбойником, по-видимому, вытеснил из памяти детей увиденные ими подробности отношений мужчины и женщины.

– А откуда вы знаете, что он – разбойник? – внезапно заинтересовался Алеша. – И почему следите за ним?

– Это – тайна, – важно сказал Матюша. – Поскольку она не только наша, то мы тебе не можем сказать. Прости, пожалуйста, Алеша, – ласковый ребенок потерся щекой о рукав остяка.

– Угу. А матери можете сказать? – теперь, когда шок от происходившего под елкой и вокруг нее минул, странное поведение детей тревожило Алешу все больше.

– Нет, и маме Вере пока не можем, – помотала головой Соня. Тоненькие косички смешно подпрыгнули на ее узких плечах. – Потом, когда все узнаем, расскажем.

– Послушайте меня, – стараясь говорить максимально убедительно, начал Алеша. – Вы ведь знаете, что вожжаться с разбойниками и даже следить за ними, это очень опасно. Поэтому вы должны мне теперь рассказать, а я постараюсь…

– А мама Вера тебе рассказала, что она с разбойником вожжается? – спросил Матюша. Глазки его сверкнули при этом так подозрительно, что Алеша поневоле еще раз спросил себя: «так ли уж они ничего не поняли?!»

– Ладно, – вздохнул старый остяк. – Сейчас отправляемся домой, а потом будем разбираться…

– А ты, Алеша, маме Вере не расскажешь? – тревожно спросила Соня. – Мне кажется, ей не понравится, если она узнает, что мы…

– Да уж, – Алеша вздохнул еще раз. – Точно, однако, не понравится. А вы сами-то мало-мало не проболтаетесь?

– Истинный крест! Ей-богу! – хором сказали мальчик и девочка и разом перекрестились. Матвей крестился правильно, а Соня почему-то на староверский лад.

Вера открыла глаза.

Она лежала на боку и чувствовала на своем бедре тяжесть горячей мужской руки. Прямо перед ее лицом крупный лесной муравей волок куда-то еловую иголку. «Наверное, муравейник после зимы починять», – подумала Вера. Иголка была раза в три больше муравья, он ронял ее, но снова упорно подхватывал и продолжал путь. Прикинув общее направление движения муравья, Вера протянула свободную руку и осторожно взяла иголку двумя ногтями. Муравей, как она и ожидала, повис, уцепившись лапками за добычу. Женщина села, наклонилась вперед и опустила иголку с муравьем как могла дальше от края одеяла. «Чтоб не раздавить случайно,» – объяснила она в ответ на вопросительный взгляд мужчины. Потом снова легла и накрыла немедленно вернувшуюся на место руку Никанора своей ладонью.

– Ты не знаешь слов, не можешь говорить. Я – могу. И буду теперь говорить за нас обоих… Ты такое говорил обо мне… про «все эти годы» и прочее… И дело вовсе не в золоте. Точнее, не только в нем. Я всем кажусь деревянной и бесчувственной, я знаю это, да где-то я такая и есть. Но неделю назад я и вправду очень боялась, что разочарую тебя… Ведь у меня… Что я, если здраво взглянуть? Ты придумал меня за все эти годы на каторге, а в обычной жизни тебе могло стать обидно… Теперь я вижу, что это не так и мне… мне радостно, Никанор. Я ведь тоже уже почти забыла, как это, когда… Ты был сильным, как я тебя и просила. Ты угодил мне во всем…

– Ты мне – тоже! – горячо вставил Никанор, целуя плечо Веры.

– Я рада этому, правда, рада, Никанор. Я старалась и всю неделю вспоминала, что нравилось тебе тогда, в Петербурге…

– Верочка, перестань… – попросил Никанор. – Иначе я не смогу…

– Хорошо, Никанорушка, прости, я больше не буду. Но мне хотелось сказать тебе, чтобы ты знал и помнил…Теперь мы будем с тобой прощаться. Я хочу, чтобы ты первым ушел. Сможешь?

– Для себя – не смог бы. Для тебя – смогу.

– Благодарю тебя.

Желтая пичужка с голубой головкой смотрела на уходящего человека с верхушки ели. За истекшую неделю она успела свить гнездо и отложить туда пять голубоватых, в коричневую крапинку яичек. Теперь она сидела на яйцах и была всем довольна. Люди больше не пугали ее. Они приходили каждый вечер, жгли свой костер, разговаривали и отпугивали своим присутствием и запахом всех хищников, любителей птичек и яиц, – от ворон до куницы. Желтая пичужка с голубой головкой чувствовала себя в безопасности. Можно даже сказать, что она полюбила этих людей и считала их своими. Они же ее так ни разу и не заметили.

На исходе дня лесной муравей приволок иголку в родной муравейник и отправился спать в тепло подземных этажей. Несмотря на конец весны, ночи стояли еще прохладные.

«… и если одному доводится всю жизнь, как малому муравью, тащить в родное гнездо то былинку, то крошку, то крупинку сахара, и быть тому довольным и счастливым вполне, то другим Господь отпускает непонятные страсти и душевные испытания. Притом без всяких вроде бы к тому оснований. Чему, какой цели это служит, как вы полагаете, Софья Павловна? Я понимаю, что Божественный промысел подчиняется иной, нечеловеческой логике, но в ее плотском, материальном воплощении непременно должны учитываться земные законы. В чем же этот учет? Всю свою жизнь, сколько себя помню, я за высшее благо почитала мирно жить с мужем и детками в собственном доме, утруждаться по хозяйству, справлять христианские праздники, исправно ходить в церковь и радоваться простым и всем понятным радостям. Отчего же и по какому закону вокруг меня клубится все это?…»

Сзади послышался тихий скрип открывающейся двери. Вера быстро прикрыла незаконченное письмо листом бумаги со сметой продуктов для лавки. Оглянулась.

Остяк Алеша, казалось, еще постарел со вчерашнего вечера. Тяжелой шаркающей походкой он приблизился к столу, за которым сидела Вера, оперся на него рукой. Вера привычно потерлась щекой о рукав.

– Устал, Алеша? Дела замучили?

Остяк кивнул.

– Может быть, ну их к бесу, Коськины прииски? Что нам, без золота этого денег не хватает?

Алеша отрицательно помотал головой.

– Не в том дело. Там все правильно идет. Подношения я раздал, кому следует. Теперь обождать надо и все бумаги будут у нас. Торф на речке Гнилушке уже самоеды вскрывают. Двое мастеров ладят самую простую машину. Я им всем живыми деньгами заплатил, и теперь они будут стараться и не будут болтать. Сейчас надо бы твои дела ускорить. Мои соплеменники невзыскательны, но даже они не могут в гнездах жить да кореньями питаться…

– Да-да, Алеша, я вот как раз сметы считаю. Бакалея, мясо, прочие товары. Амбар-то когда готов будет?

– Думаю, к концу этой недели. Я туда еще троих хантов нанял.

– Хорошо. Но чем меньше слухов, тем для нас лучше. Контракты мы до подхода бумаг заключать не можем, так?

– Так.

– Значит, придется сначала цены слегка снизить, а за работу переплачивать – так?

– Так. Но это мы потом наверстаем. Способы есть.

– Известно. А что насчет каторжников?

– В этом сезоне лучше не рисковать. Пока не поняли толком, сколько там золота, какая выработка, не просчитали все… На будущий год можно и каторжников нанять. От поселков далеко, караулить легко, платить им можно почти в полтора раза меньше, да и прав у них…

– Но казаки, что при них… Как мы свое-то дело обустроим?

– Ой, Вера! Казаки люди служивые, но тоже, однако, люди, как и все. Договоримся, поверь старому Алеше… А что охрана дополнительная у прииска будет – так это по нашим разбойным временам только хорошо.

– Коли ты говоришь, то и ладно. Только где же мы свободных-то на этот год наберем, если все здешние жители на контрактах у Опалинских? Разве что хантов-охотников позвать? Так ведь не пойдут они. И из степи уж привезти не успеем…

– Решим, Вера, решим. Как русские говорят: ввяжемся в бой, а там посмотрим! Придумаем что-нибудь…

– Конечно, – Вера улыбнулась. – Чтобы ты, Алеша, да не придумал!… Но ведь что-то еще тебя тревожит. Я ж вижу…

– Варвара вчера в ночь в тайгу ушла.

– С чего? Не собиралась вроде.

– Я… поучил ее мало-мало… камчой, и в конюшне, однако, запер… К отцу непочтительна была… Она убежала…

– Ты избил Варвару?! – глаза Веры округлились. – За что же?!

– Я сказал: сколько можно шляться? Замуж, однако, иди! А она дерзить стала…

– Да у вас с Варварой такие разговоры промеж собой, сколько я тебя помню! – недоверчиво воскликнула Вера. – Что ж теперь-то?… Алеша, скажи! – женщина нахмурила лоб, прижала два холодных пальца к заигравшей на виске жилке. – Ты Варвару… вместо меня избил?… Хотел-то – меня?

Пауза была долгой и темно-красной, как пролитое на стол церковное вино.

– Нет, Вера, нет, – слова падали, словно капли расплавленного воска на обнаженную кожу предплечья. – Что ты… говоришь…. Как я могу хотеть… тебя…

– Алеша, скажи!

– Нет… Варвара всегда… своенравной была… поделом… Теперь, может, и к лучшему… отрезанный ломоть…

Вера хотела бы заплакать. Она знала, что это принесет облегчение им обоим, сделает их обычными немолодыми людьми – мужчиной и женщиной, вместе горюющими и удивляющимися на причудливость дольнего мира. Но от долгого неупотребления наметанный бабий навык просто позабылся. Слезы не шли.

Из детских покоев через незакрытую дверь доносился заливистый хохот и азартные вопли детей. Там Коська-Хорек показывал Соне и Матюше карточные фокусы и упрямо отказывался раскрывать секрет.

К теремку на Черном озере Варвара добралась к рассвету. Дубравина и его приспешников на заимке не было. Сцепив зубы, Варвара рукой отстранила с пути Агнешку, из последних сил, волоча ноги, прошла в комнату, где всегда останавливался Черный Атаман и легла ничком на широкую, пахнущую свежим сеном кровать. Агнешка, не уходя, крутилась юлой. Выгнать ее у Варвары не было сил, поэтому она, не поднимаясь, большим пальцем указала себе за спину:

– Срежь к бесу. И принеси мазь.

Когда Агнешка, непрерывно цокая языком, срезала и отлепила лоскуты вымоченной в сукровице кофты с Варвариной спины, глаза ее сделались просто косыми от потрясения и любопытства.

– Матка боска! Кто ж это тебя так?!

– Не твое дело! – огрызнулась Варвара.

Агнешка, надо отдать ей должное, свое дело знала. Истопила баньку, промыла, не особенно тревожа, раны, напоила и накормила, и даже колыбельную печальную спела в тон, приятным грудным голосом.

– Спасибо тебе, – снизошла Варвара и забылась тяжелым сном.

Агнешка летала по терему, как на крыльях. Она вовсе не была такой уж жестокосердной, и избитую Варвару ей было жаль. НО в ее жизни было так мало событий, что любое из них не только занимало, но и радовало ее, и с этим она ничего не могла поделать.

Дубравин приехал после полудня. Увидев Варвару, лежащую на кровати, вопросительно поднял бровь. Девушка с трудом встала, молча повернулась спиной и скинула с плеч на пол новую лиловую кофту – подарок Сергея Алексеевича. Дубравин удивленно присвистнул и спросил, не приближаясь:

– Кто это тебя? За что?

– Отец, – сквозь зубы прошипела Варвара. – Велел замуж идти, а когда я воспротивилась, избил и в конюшню запер. Я через окно вылезла и убежала…

– А, вот оно что… понятно… – рассеянно протянул Сергей Алексеевич, присел на стул и принялся стягивать сапог. – Ногу натирает, каналья, – пожаловался он. – Где-то у меня здесь другая пара была…

– Сергей, – голос Варвары дрогнул. Любой услышавший ее почувствовал бы, что она сдерживает себя. – А как же со мной будет?

– А что с тобой? – удивился Черный Атаман. – Ты с отцом поссорилась, как я понял? Так живи здесь, сколько тебе надо. Пока спина не заживет, или пока обиды не минут. Если ты про то, чтобы я тебя не трогал пока, так я ж не зверь – все понимаю…

– Так ты, что ж, так ему и спустишь?! – голос Варвары напоминал шипение змеи, которой в малиннике наступили на хвост.

– Кому? Твоему отцу? – в голосе Дубравина послышалась досада. – Я не разберу даже, о чем ты толкуешь. Я должен схватиться с остяком Алешей, с которым мы делим здешнюю тайгу, из-за того, что он счел нужным поучить плеткой свою непослушную дочь? Это ты имеешь в виду? Но это же ерунда! В обычаях вашего племени дочери – собственность семьи, и не мне, русскому дворянину, в это мешаться. Лавры похитителя местной Бэлы меня совершенно не прельщают. Коли тебе нужно убежище на время – пожалуйста, я уже сказал. Кстати, если Алеша узнает об этом, ну, о том, что я тебя прячу, это будет очень нехорошо, потому что мы теперь с ним – вроде компаньонов…

– Он уже знает, – мстительно сощурив и без того узкие глаза, сказала Варвара.

– Что знает? – Дубравин напрягся. – Откуда?

– Я ему сказала, что мой полюбовник – Черный Атаман!

– О-о… ч-черт! Зачем?! – Сергей Алексеевич вскочил, как был, в одном сапоге, подбежал к Варваре, развернул ее лицом к себе и тряхнул за плечи. Остячка посерела и закусила губу. Смуглые обнаженные груди качнулись вызывающе.

– Мне так захотелось!

– Вот сучка! – Дубравин отпустил девушку и сморщился, видимо, вспомнив о ее исполосованной спине. – Ну, право, я твоего отца вполне понимаю! Ты кого хочешь можешь из себя вывести. Надо бы тебе еще добавить за самоуправство, или просто выгнать к чертовой матери! Теперь Алеша может отказаться от всех наших договоренностей или изменить условия. И ты, только ты будешь в этом виновата!

– Хорошо, я уйду. Теперь же. Тетешкайся с моим отцом. Вы друг друга стоите.

Что бы ни случилось, Варвара умела держать удар. Черный Атаман знал об этом и высоко ценил это ее качество.

– Иди сюда! – Сергей Алексеевич стянул второй сапог, расстегнул рубашку и навзничь упал поперек кровати. – Иди, не бойся. Ложись сверху. Я буду осторожен.

Спустя несколько минут Варвара расслабилась и тихонько всхлипнула ему в ухо.

– Ну что ты, чернавка, – ласково прошептал он. – Если не хочешь, то ничего не будет. Отпустить тебя?

– Нет, не пускай, – прошептала Варвара. – Прижми крепче.

– Страшно прижать-то, – улыбнулся Дубравин, осторожно кладя горячие ладони на прохладные упругие ягодицы. – Здесь-то цела? И то ладно… Ты на меня не сердись. Я за твоего отца не ответчик, ведь так?

– Так-то так, а все равно обидно!

– Дикая ты у меня, чернавка… – пробормотал Сергей Алексеевич. Дыхание его постепенно ускорялось, становилось все более бурным.

Внизу, на берегу озера Крошечка Влас расседлывал и растирал уставших в дороге коней и думал о своей зазнобе, Маньке. Он уже сказал ей по секрету, что пошел в разбойники, и скоро у него будет достаточно денег, чтобы забрать ее из дому, поселить отдельно и справить свадьбу и угощение. Глупая Манька не поверила. Да и как ей поверить в хорошее, если она всю свою жизнь прожила всеобщей служанкой и ничего, кроме чугунов с жидкой похлебкой, да грязного рванья не видала. А он, Крошечка, как будут деньги, первым делом купит себе красную рубаху и сапоги со скрипом, а Маньке – желтый сарафан с лиловым кантом да зеленый плат с розами… Красиво будет! Никто и представить не может, что вечная замарашка Манька может быть приглядной. Только он, Крошечка, рассмотрел. И как принарядит ее, да заберет из ихнего проклятого дома, да справит свадьбу на все Выселки, так другие девки и парни обзавидуются, на Маньку глядя…