Прочитайте онлайн Костры на сопках | Глава 9

Читать книгу Костры на сопках
3416+995
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 9

Все утро Максутов объезжал батареи. К полудню он вернулся в город.

Солнце палило нещадно. Ветер, подувший было с утра, стих. Заморившийся конь еле переступал ногами. Максутов хотел было повернуть к бухте, искупаться, полежать в тени. Но в такой день, когда все жители города — и стар и млад — вышли строить батареи, об этом нечего было и думать. Нестерпимо хотелось пить. Максутов не выдержал и повернул коня к своей квартире. Там, во дворике, на дне родничка, у денщика Василия всегда хранился жбан с отменным холодным квасом.

На крыльце, у запертой на замок двери, сидел старик Гордеев.

Гордеев жил у подножия лесистой сопки, верстах в пяти от Петропавловска, с приемной дочкой Машей. Он промышлял охотой, рыбной ловлей и слыл среди камчадалов за лекаря.

Максутов не раз ходил с ним на кабанов, медведей и всегда изумлялся его редкостному знанию местности, повадок зверей и птиц.

— Кого ждешь, Силыч? — спросил Максутов. Гордеев поднялся:

— Денщика Василия, ваше благородие… Я вам тут фазана принес, ягод. — Он показал на прикрытую чистым домотканным полотном корзину. — Дозвольте, ваше благородие, спросить: что это за наваждение такое? Ни души в городе, точно повымерли все… И Василий ваш сгинул куда-то.

— Мой Василий ружейным приемам обучается.

— Что так? — опешил Гордеев. — Или беда какая?

— Беда, Силыч.

Максутов спешился, прошел во дворик, достал со дна родничка жбан с квасом и, утолив жажду, рассказал Гордееву о том, что происходит в городе, к чему готовятся жители.

— Худы наши дела, ваше благородие, — опечалился старик. — Сила, видать, пребольшая идет. Давно люди сказывают: будет беда.

— Беда не беда, а обороняться надобно.

— Это уж само собой… Сила большая, да и на нее управу найдем.

— Вот то-то. Всем надо дружно против врага итти, всем нашим камчатским людям. Ты вот разве не пойдешь супостата бить?

— Отчего не пойти, пойти можно, — согласился старик. — Раз надо — так что же сделаешь.

— Вот видишь! Ты ведь зверя стреляешь без промаха.

— Это уж точно, маху не дам.

— А теперь поважнее забота подошла. Землю свою оборонять от иноземцев нужно. Понял?

— Как не понять… Только без народа какая же сила!

— Это правильно, Силыч, — согласился Максутов. — И я так думаю… Иди-ка ты по селениям камчатским да скажи людям так: Василий Степанович Завойко зовет всех на помощь, родину оборонять, землю русскую. Родина-то у всех у нас одна. Ее защитить надобно. Понял, Силыч?

— Так точно, ваше благородие, все понял.

— Вот и ступай, — сказал Максутов, садясь в седло. — Низкий поклон всем людям передай, пусть старые свои обиды каждый забудет да сюда на помощь идет.

— Пойду, пожалуй, — поднялся Гордеев. — Что теперь о старом вспоминать, сердце тревожить понапрасну! Надо свое отечество из беды выручать… Будьте здоровы, ваше благородие!

Максутов тронул коня и поехал к дому Завойко. Заметив Максутова, на крыльцо выбежал встревоженный денщик Кирилл.

— Жандарм с срочной оказией прибыл, Василия Степановича дожидается. А где его сейчас искать, ума не приложу, — сообщил он.

— Какой жандарм? — насторожился Максутов.

— Обыкновенный, в мундире… В приемной сидит. Говорит, дело государственное. Только что с торговым судном прибыл из Охотска.

Максутов вошел в приемную. Долговязый жандарм, дремавший на стуле, вытянулся, сконфуженно заморгал глазами и хрипло гаркнул:

— Срочный пакет из Иркутска, ваше благородие!

— Покажите. — Максутов протянул руку.

— Велено в собственные руки господина Завойко, — замялся жандарм.

— Я начальник гарнизона, мне можно.

— Не могу, ваше благородие. Сами понимаете — служба. — Что-то ты мямлишь, братец! “Служба, служба”!.. — осердился Максутов. — Что там случилось такое?

Жандарм переступил с ноги на ногу, покосился на дверь и, тяжело вздохнув, наклонился к Максутову:

— Злодей с каторги сбежал, ваше благородие. Дюже хитрый, все следы спутал, за путешественника иноземного себя выдает.

Максутов вдруг ощутил, как у него похолодели пальцы.

— Хорошо, братец, — овладев собою, сказал он. — Я сейчас пошлю за военным губернатором. Жди его здесь.

Максутов поспешно вышел на улицу, вскочил на коня.

Что теперь будет с Сергеем? Китобой уйдет в Америку не раньше завтрашнего дня, а через час—другой уже всем станет известно, кто такой мистер Пимм. Может быть, все рассказать Завойко? У него благородное сердце, и он примет участие в судьбе несчастного ссыльного. Но нет, это, пожалуй, рискованно. Завойко не нарушит присяги царю, он задержит Сергея Оболенского и выдаст его жандарму. Что же делать? Нужно немедленно предупредить Сергея об опасности. Утром Максутов видел его с Лохвицким. Но где он сейчас?..

Максутов, пришпорив коня, поехал к дому Флетчера.

Он заметил Оболенского на склоне лесистой сопки. Сергей был один. Сидя на замшелом камне, он задумчиво смотрел на редкую прозрачную листву берез.

— Вот прощаюсь, — грустно улыбнулся Сергей, кивнув на березы, на высокую траву. — Доведется ли когда еще раз увидеть все это! Завтра уезжаю, Дмитрий. Лохвицкий уже меня познакомил с капитаном китобоя. Грустно все же расставаться с родиной, хоть и была она мне мачехой… Видел сегодня ваши батареи. Как славно работают люди!

Максутов схватил друга за руку:

— Сергей, ты разоблачен! Из Иркутска прибыл жандарм…

— Они напали на мой след?

— Да, все известно.

— Тогда скорее на китобой! Еще не поздно. Только бы вырваться в море!

— Поздно! К вечеру все будет известно. Китобой задержат, не выпустят. Ведь Лохвицкий знает, что ты должен отплыть на этом судне?

— Что же делать?

— Не надо отчаиваться, ты будешь на свободе… Что-нибудь придумаем. Главное, сейчас надо тебе спрятаться, переждать некоторое время. А потом, как утихнет немного, отправим тебя на следующем корабле. Есть у меня один верный человек, охотник Гордеев. Я сейчас поеду и предупрежу его. Он тебя схоронит пока.

— Спасибо, Дмитрий!

— Медлить нельзя. Вон видишь сопку? Обойдешь ее стороной, пройдешь вверх по речке до завала, потом свернешь вправо по тропинке, еще версты три пройдешь, там и будет избушка Гордеева… Теперь в путь, Сергей! И не горюй, не все еще потеряно.

Максутов повернул коня и поскакал к сопке.

Сергей поспешно направился в дом Флетчера. Он простился с хозяевами, сказав им, что уходит на китобой, и, забрав вещи, направился к порту. Но потом спустился в лесистую лощину и начал пробираться к сопке.

И вовремя!

Часа через три, когда Максутов, побывав у Гордеева, вернулся в город, около базарной площади его догнал на взмыленной лошади Лохвицкий. — Вы не видели, капитан, мистера Пимма? — быстро спросил он.

— Не видел. Наверное, он уже на китобое.

— Я только что оттуда. Там его нет.

— А почему вы его так рьяно разыскиваете, господин Лохвицкий?

— А вы разве ничего не знаете?

— Понятия не имею.

— Вот так начальник гарнизона!.. Ведь в порту скрывается важный государственный преступник.

— Да вы толком скажите, что случилось? При чем здесь мистер Пимм?

— Очень даже “при чем”. Он и есть то самое лицо, которое разыскивается.

— Не говорите чепухи!

— О, нисколько! Все это очень серьезно. Из Иркутска получена бумага: с каторги сбежал политический преступник Сергей Оболенский. Он выдает себя за мистера Пимма, американского путешественника. Из рук его выпускать нам никак нельзя.

— Вот и ловите! — усмехнулся Максутов.

— Я уже распорядился не выпускать из порта китобойное судно без осмотра. Все перероем, а найдем!

— Это делает честь вашей энергии, господин Лохвицкий! Какие распоряжения отдал Василий Степанович?

— Да, едемте к нему. Вероятно, потребуется и ваша помощь.

— Я сыскными делами не привык заниматься, — раздраженно ответил Максутов. — Для этого существуют жандармы, да вот и любители вроде вас.

Они подъехали к дому Завойко, обмениваясь колкостями. Василий Степанович встретил их явно смущенный и расстроенный.

— Странная история, господа! Оказывается, мистер Пимм — самозванец, беглый каторжник Сергей Оболенский. А он произвел на меня, признаться, весьма отрадное впечатление. Умный, обходительный человек. Никогда бы где подумал о нем плохое!.. Да, странно все…

— Я, ваше превосходительство, распорядился не выпускать из порта ни одного судна без осмотра, — сказал Лохвицкий. — Преступник не уйдет. Китобойное судно я лично обыщу.

— Хорошо, — сказал Завойко. — Надо принять надлежащие меры к поимке этого человека.

— Прошу поручить это дело мне, ваше превосходительство, — вытянулся Лохвицкий. — У вас сейчас много других забот.

— В самом деле! — внезапно раздражаясь, проговорил Завойко. — Все помыслы надо отдать обороне города, а нас обязывают ловить беглых каторжников… А вас уж, мой милый, не обойдут наградой, если постараетесь.

Лохвицкий не уловил иронии в словах и тоне Завойко и с готовностью произнес:

— Сочту за честь!

Он откланялся и вышел. Максутов, все время молча стоявший у дверей, тоже хотел было уйти, но Завойко его задержал:

— Какая печальная история, Дмитрий Александрович! Жена и Егорушка совсем расстроились. Не знаю, чем их и успокоить.

— История печальная, — с трудом сдерживая волнение, ответил Максутов. — Еще немного, и он был бы на свободе.

— Должно быть, отважный человек этот Сергей Оболенский. Пройти через всю Восточную Сибирь, добраться до Камчатки… Удаль, безрассудство!.. Идут напролом и губят свою жизнь…

Максутов молчал. Завойко несколько раз прошелся по комнате и, теребя бороду, задумчиво проговорил:

— И полдня не пробыл, а душу у Егорушки задел.

И на это не нашелся что ответить Максутов. Он сам тоже чувствовал, что появление Сергея Оболенского пробудило в его душе неясные порывы к чему-то светлому и хорошему. А он-то привык считать себя человеком рассудительным и спокойным.