Прочитайте онлайн Косталь-индеец | Глава X. СРАЖЕНИЕ ПРИ ГУАХУАПАНЕ

Читать книгу Косталь-индеец
2612+1687
  • Автор:

Глава X. СРАЖЕНИЕ ПРИ ГУАХУАПАНЕ

Бывший погонщик мулов, а ныне полковник Валерио был только гверильеро, которых тогда появлялось много. Тем не менее слава о его безграничной храбрости, военной опытности и истинном благочестии — качества, которые приобрели ему слепую преданность солдат, — не давала покоя испанским властям города Оахаки. Против него сосредоточили все военные силы провинции, и казалось, наступил наконец момент уничтожить этого грозного врага, тем более что в то время он не мог надеяться на поддержку со стороны своих единомышленников.

Валерио начал свои распоряжения тем, что велел снести в одно место все съестные припасы, и каждое утро сам заведовал распределением их между солдатами и семействами городских жителей. Затем он ввел строгую дисциплину, разделив время между общественными молитвами и военными упражнениями. Таким образом, он выдерживал осаду уже в течение ста дней, не давая унынию овладевать солдатами. Только теперь, когда запасы с поразительной быстротою близились к концу, его положение сделалось отчаянным.

Если мы вспомним, что все пути сообщения были отрезаны испанцами, что восстание было изолировано и стеснено со всех сторон, то не станем удивляться тому, что Морелос, уже в течение целого месяца находившийся около Исукара, в двух или трех днях пути от Гуахуапана, ничего не знал о затруднительном положении осажденных.

К счастью, Валерио узнал, где находится Морелос, и решился послать к нему гонца с просьбой о помощи. Ввиду бдительности неприятеля, это предприятие казалось почти неисполнимым; однако оно удалось, и Морелос немедленно отправился к Гуахуапану. Регулярного войска у него было немного, около тысячи, да сверх того отряд индейцев, вооруженных пращами и стрелами.

Позади генерала, в некотором отдалении, ехали рядом полковник Галеана и капитан Корнелио. Последний имел очень мрачный вид.

— Генерал прав, отказывая вам в отпуске, — говорил Галеана, — такой храбрый и образованный офицер, как вы, в настоящее время дорог для нас; что же касается до неудовольствия, которое в нем возбудила ваша настойчивость и которое он вам выразил немного резко, то не огорчайтесь этим, мой милый, а положитесь на меня; я буду очень несчастлив в предстоящем сражении, если не доставлю вам случай так или иначе отличиться, что наверняка возвратит вам его благосклонность. Если вы лично убьете трех или четырех испанцев или хоть одного высшего офицера — этого будет вполне достаточно.

— Я предпочитаю офицера; во всяком случае, я подумаю об этом, — сказал Корнелио, оставаясь по-прежнему мрачным.

Во время привала в армии восставших начали прикидывать, как нанести осаждающим решительный удар, и решили поставить их меж двух огней — атаковать в то же самое время, когда осажденные сделают вылазку. Затруднение заключалось в том, чтобы уведомить последних. Отряд индейцев находился под командой Корнелио, и, когда прикидывали, как бы послать к Валерио вестника, один из индейцев сказал, что знает за городом овраг, по которому можно пробраться к осажденным. Корнелио сообщил об этом генералу, приказавшему немедленно отправиться в город в сопровождении индейца и нескольких человек по своему выбору. Корнелио охотно бы отказался от этого столь же опасного, сколь почетного поручения, но не посмел.

В опасное предприятие он взял с собой еще одного индейца и верного Косталя и с наступлением ночи отправился в путь. По прошествии двух часов перед ними показались огни испанского бивака, а вскоре и безмолвные дома Гуахуапана, обитатели которого считали часы и минуты в ожидании обещанной помощи.

На том месте, где индейский проводник дал знак остановиться — это было за оградой какого-то поля, — начинался овраг, в начале которого ходил взад и вперед испанский часовой. Направо и налево от него на расстоянии человеческого голоса виднелись другие часовые, так что вся сторожевая цепь находилась в постоянной связи. Кроме ограды, за которой прятались Корнелио и его товарищи, им в случае необходимости могли служить прикрытием густые кусты полыни и алоэ, которыми густо заросло поле.

В ночной тишине монотонно раздавались сторожевые крики испанских часовых:

— Alerta, centinela!

С ближайшего поста отвечали так же монотонно:

— Alerta, centinela!

— Жаль мне этого парня, — прошептал Косталь, — а придется заткнуть ему глотку. Когда я это сделаю, вы, капитан, притаитесь за вон за теми кустами и предоставьте мне остальное.

Затем он взял у одного из индейцев пращу и вложил в нее заботливо выбранный камень.

— Вы слегка ударите два раза камнем о камень через минуту, — сказал он капитану, — это послужит мне сигналом.

Минуту спустя Корнелио стукнул камнями.

Этот звук достиг слуха часового. Он остановился и прислушался. Капитан стукнул вторично. Послышался свист летящего камня, и часовой беззвучно упал на землю.

— Поторопитесь, — сказал Косталь капитану, — я позабочусь об остальном.

Капитан и оба индейца скользнули между кустами алоэ. Вдруг Корнелио вздрогнул. Часовой, который только что упал, по-прежнему расхаживал взад и вперед; та же походка, тот же голос, восклицавший уверенным тоном: «Alerta, centinela!»

— Куда же, черт побери, девался Косталь? — пробормотал Корнелио, тщетно озираясь по сторонам. Но поскольку спутники капитана, несколько опередившие его, приближались к городу, по-видимому, не обращая внимания на часового, он пробормотал: — Клянусь Богом, как часовой Косталь великолепен!

В самом деле, так как часовой оказался на прежнем же месте и повторял тот же крик, то остальная стража ничего не заподозрила.

Теперь Корнелио как можно скорее поспешил к осажденному городу. Оба другие индейца уже скрылись из вида, и когда Косталь увидел, что капитан сделал то же, он отбросил кивер и ружье часового.

— Скорее! Скорее! Испанцы поднимут тревогу, когда увидят, что их товарища нет на месте! — воскликнул Косталь.

Он догнал капитана и потащил его за собой так стремительно, что тот едва не задохся.

Таким образом они вмиг добежали до мексиканской стражи, которая, уже извещенная двумя индейцами, пропустила их без задержки.

— Слышите, — сказал Косталь, — часовые уже подняли тревогу; да только поздно.

В самом деле, со стороны испанского лагеря слышались крики и ружейные выстрелы.

Дон Валерио осматривал передовую линию своих укреплений, когда к нему явились Корнелио и Косталь.

Он с радостью принял их сообщение, тотчас вспомнил о своей встрече с ними в гасиенде Лас-Пальмас и затем поручил своему адъютанту отвести им квартиру.

Корнелио тотчас бросился на скамью, закрылся плащом, но мог заснуть только тогда, когда твердо решился не совершать никаких геройских подвигов, кроме как для своей защиты.

За час до солнечного восхода Валерио велел отслужить обедню и объявил осажденным, что с восходом солнца они должны сделать вылазку и напасть на испанцев с одной стороны, в то время как Морелос нападет на них с другой.

Испанский лагерь тоже проснулся, услышав шум в осажденном городе, а в то же время позади цепи холмов, окаймлявших равнину, Морелос уже двинул свое войско.

Городская площадь в Гуахуапане мало-помалу наполнялась молчаливыми горожанами и солдатами, готовыми к сражению; всадники вели своих коней под уздцы и как тени становились в обычном порядке.

Валерио тоже появился, его серьезное лицо носило отпечаток непоколебимой веры, он был вооружен длинным обоюдоострым мечом.

Рядом с ним находился Корнелио в качестве адъютанта, за ними один из солдат вел двух оседланных лошадей; к седлу предназначавшейся для Корнелио лошади была прикреплена длинная пика.

Согласно принятому вчера решению испанского военного совета, штурм должен был начаться сразу же после обеда; поэтому в королевском лагере еще не готовились к сражению, и можно было предвидеть, что одновременное нападение мексиканцев свалится, как снег на голову.

Мы должны упомянуть, что лагерь осаждающих был разделен на три подразделения. Первое находилось вблизи от осажденного города, под командой генерал-майора Регулеса; второе, под непосредственным начальством главнокомандующего, генерала Бонавиа, занимало центр; третье, которым командовал генерал Кальделас, составляло арьергард. Таким образом, если бы Валерио напал на первое подразделение, а Морелос на арьергард, центр все-таки оставался бы нетронутым, и Бонавиа мог был послать подкрепление тому из своих командиров, который наиболее в нем нуждался.

Палатка дона Рафаэля располагалась в лагере Кальделаса. Он почти не спал в эту ночь и чуть свет приказал оседлать лошадь, желая освежиться прогулкой. Погруженный в свои мысли, он ехал, не разбирая дороги, и оказался уже более чем в миле от лагеря, как вдруг послышался сначала глухой, а потом все более и более ясный шум марширующего войска. Он прислушался, и скоро его привычное ухо различило размеренные шаги пехотного корпуса и глухой грохот артиллерии. Теперь ему разом стали понятны радостные крики и хвалебное пение осажденных: вероятно, они прошедшей ночью получили известие о приближении союзников.

Убедившись, что он не ошибся, и не желая терять ни минуты, дон Рафаэль повернул коня и, прискакав в лагерь, поднял тревогу.

Когда первая минута замешательства прошла, испанские войска, с хладнокровием хорошо дисциплинированных солдат, стали ожидать нападения. Все стояли на своих местах.

С первыми лучами солнца часовые с обеих сторон вернулись в лагерь. Вдруг со стороны города послышалось пение псалма: «Пришел час, Господи!»; с противоположной стороны раздались крики: «Слава Морелосу!»; когда же пение окончилось и виваты умолкли, раздался хорошо известный военный клич полковника Галеаны: «Здесь Галеана!»— и на обеих сторонах испанского лагеря началась перестрелка.

При самом начале сражения Морелос поместился на соседнем холме и осматривал поле битвы в подзорную трубу.

Валерио так стремительно бросился на отряд генерала Регулеса, что в первую минуту испанцы смешались, однако тотчас же оправились и не уступали восставшим.

Тем временем Бонавиа и Кальделас объединились, чтобы дать отпор Галеане, который хотел соединиться с Валерио, прорвавшись в город.

Сражение длилось уже довольно долго, а перевес все еще не склонялся ни на ту ни на другую сторону; наконец Валерио обратился к своему адъютанту и сказал, отирая пот со лба:

— Дон Корнелио, мне ни за что не удастся прорвать неприятельскую линию с моим ничтожным отрядом; скачите к генералу Морелосу и скажите ему, что успех дня зависит от двух или трех батальонов подкрепления, которые мне необходимы.

Корнелио должен был только обогнуть холм, чтобы достигнуть мексиканского генерала; он поскакал с пикой в руке.

В то же самое время судьбе угодно было, чтобы генерал Регулес послал одного из своих адъютантов к испанскому главнокомандующему, тоже с просьбой о подкреплении. Только этот последний доехал скорее, чем Корнелио.

Несмотря на возражения Кальделаса, Бонавиа поспешил послать Регулесу требуемое подкрепление.

— Этот трусливый Регулес станет причиной нашего поражения, — сказал Кальделас дону Рафаэлю, который с неимоверными усилиями старался добраться до полковника Галеаны, начинавшего смущать испанских солдат своим насмешливым военным криком. — Но, как Бог свят, если по милости этого труса (к сожалению, Регулес пользовался такой репутацией) случится несчастье, я всажу ему в голову пулю и затем застрелюсь сам.

Едва он произнес эти слова, как испанцы дрогнули перед натиском Галеаны. Чтобы послать подкрепление Регулесу, испанский генерал ослабил свой фронт; вскоре в рядах пехоты началось замешательство; восставшие прорвались вперед, и испанцы обратились в бегство.

Ослепленный яростью, Кальделас повернул коня и помчался к Регулесу, поручив дону Рафаэлю остановить бегущих.

Тем временем Корнелио, которого сражение вовсе не привлекало, скакал по большому маисовому полю, расположенному несколько выше остальной части равнины. Высокие маисовые стебли совершенно скрывали его от вражеских взоров; но они же мешали ему самому видеть обстановку, вследствие чего, проехав поле, он, к своему ужасу, неожиданно очутился перед испанскими войсками. В испуге повернул он коня и хотел опять скакать к маисовому полю, но внезапно увидел испанского всадника, который мчался с пистолетом в руке, оглашая окрестность бешеными проклятиями, и хотя он, по-видимому, не обращал никакого внимания на дона Корнелио, однако последнему показалось, что неприятельский всадник мчится именно на него или по крайней мере хочет отрезать ему отступление.

Тогда капитан собрал все свое мужество, ринулся на испанца с опущенной пикой и с энергией отчаяния нанес ему такой сильный удар в грудь, что тот замертво свалился на землю. Горестный крик раздался в ушах Корнелио, который тотчас же дал тягу; но тут же услыхал за спиной чей-то грозный голос и хриплое дыхание коня. Оцепенев от ужаса, он бросил свою пику, чтобы облегчить бегство, но странное хрипение коня слышалось все ближе и ближе. Вот он уже почувствовал на своем затылке горячее дыхание лошади, голова ее поравнялась с головой его собственного коня, чья-то рука схватила его за воротник и в одно мгновение перекинула на седло вражеской лошади.

Дон Корнелио увидел над собой сверкающее острие кинжала и, думая, что пришел его последний час, закрыл глаза, как вдруг рука, державшая кинжал, остановилась, и чей-то голос воскликнул:

— Клянусь небом! Дон Корнелио!

Капитан открыл глаза и в свою очередь узнал дона Рафаэля, с которым когда-то встретился на дороге в Лас-Пальмас.

Хотя полковник был сильно разгневан на убийцу своего товарища по оружию Кальделаса — так как он-то и сделался жертвой отчаянного удара пикой, — но в выражении лица Корнелио было столько комического, весь его вид обнаруживал такую невинность, что гнев дона Рафаэля мгновенно унялся.

— Благодарите Бога, — сказал он своему беспомощному противнику, — что вы попали в руки человека, которому прежние воспоминания мешают отомстить вам за смерть генерала Кальделаса, храбрейшего из испанских предводителей!

С этими словами дон Рафаэль опустил капитана на землю и прибавил, делая прощальный знак рукой:

— Будьте здоровы, сеньор; жалею, что не имею времени расспросить вас, как это случилось, что такой мирный студент, выражавший когда-то столь сильное отвращение к восстанию, превратился в офицера мятежников.

На губах Корнелио вертелся подобный же вопрос относительно дона Рафаэля, но хмурый взгляд полковника заставил его прикусить язык.

Громкий крик торжества, раздавшийся на поле сражения, прервал их беседу.

— Ах, дон Рафаэль! — воскликнул бывший студент. — Если мы побеждены, то я ваш пленник.

— Я имею основание опасаться, что победа отнюдь не на стороне испанцев, — возразил полковник с некоторой горечью, которую и не стремился скрыть.

В то же время он дернул узду и хотел ускакать, но за маисовым полем внезапно явился конный отряд восставших, и Косталь громко закричал.

— Господин полковник! Дон Корнелио здесь… невредим!

В ту же минуту Рафаэль был окружен неприятелями, и положение его сделалось столь же опасным, как положение его противника за минуту перед тем. Его пистолеты были разряжены; обломанная шпага была им брошена; оставался только кинжал.

В этих кровопролитных битвах старались взять как можно меньше пленных; так что даже сдавшихся врагов убивали. Поэтому Рафаэль уже готовился подороже продать свою жизнь, как вдруг знакомый голос крикнул дону Корнелио:

— Победа наша! Скачите скорее к Морелосу, капитан! Генерал желает поздравить вас с победой над храбрым испанцем, гибель которого была замечена как друзьями, так и врагами и, может быть, значительно ускорила нашу победу.

Рафаэль тотчас, и не без удовольствия, узнал в говорившем полковника Валерио; тот тоже узнал королевского офицера. Тем не менее слишком гордый для того, чтобы просить пощады даже у человека, которому был обязан жизнью и которому сам спас жизнь, дон Рафаэль так бешено бросился на Валерио, что, без сомнения, опрокинул бы его, если бы чья-то рука не схватила его коня под уздцы. Это была рука капитана Корнелио, который с опасностью быть раздавленным бросился между конями противников.

— Полковник Валерио, — воскликнул капитан, — я не знаю, что вы хотите сказать, приписывая мне участие в нашей победе, но если я заслужил право на какую-то награду, то прошу об одной: освободите этого офицера!

— Я никого не прошу о милости, — надменно перебил его Рафаэль.

— Но вы, конечно, не откажетесь пожать мою руку? — сказал Валерио, протягивая руку полковнику.

— Победителю — никогда! — воскликнул полковник, тем не менее невольно тронутый словами врага.

— Здесь нет ни победителя, ни побежденного, — возразил Валерио с тем взглядом и тою улыбкой, которые привлекали к нему сердца всех, — здесь есть только человек, сохранивший прекрасное воспоминание.

— И другой, который также ничего не забыл! — горячо воскликнул дон Рафаэль, схватив все еще протянутую ему руку.

— Пропустите полковника дона Рафаэля, сеньоры! — приказал после этого Валерио. — Я надеюсь, что всякий забудет о том, что здесь только что произошло.

Затем он сделал полковнику прощальный знак своей шпагой; смущенный дон Рафаэль отвечал ему благодарным взглядом, пожал руку Корнелио, холодно поклонился остальным и ускакал.

Между тем на поле сражения войска Валерио преклонили колена, чтобы поблагодарить Господа, избавившего их от такой долгой и тягостной осады. Воодушевленные их примером, войска Морелоса сделали то же. Дон Рафаэль отъехал еще не слишком далеко, так что мог слышать пение восставших. При этом глаза его наполнились слезами. Он не мог не сказать самому себе: «Если бы ты повиновался только желаниям своего сердца и не должен был исполнить свой долг, твой голос присоединился бы к этим голосам и вместе с ними благодарил Бога за победу».

Скоро, однако, он отогнал от себя эти мысли и, вспомнив об отпуске, полученном от генерала еще перед сражением, решил немедленно отправиться в гасиенду Дель-Валле, чтобы там, во-первых, укрепиться душою на могиле отца, а во-вторых, снова начать преследование бандитов Арройо и Бокардо.

«Пусть Бог защитит того, кто исполняет свою обязанность», — подумал он, пуская в галоп своего коня.