Прочитайте онлайн Короли алмазов | Глава третья

Читать книгу Короли алмазов
4318+5156
  • Автор:
  • Перевёл: Н. В. Тимофеева
  • Язык: ru

Глава третья

Две недели спустя Мэтью все еще шел. Если в начале он двигался довольно бодро, то теперь все чаще спотыкался.

На первом этапе путешествие доставляло ему удовольствие; воздух был теплым, пропитанным ароматом плодородных долин. Он купил себе еды и наполнил водой флягу до того, как покинуть Веллингтон, маленький сонный городок с широкими пустыми улицами и спокойными медлительными людьми. Движение на дороге было весьма оживленным; транспортные средства, принадлежащие местному населению — двуколки и экипажи, — спешили в сторону алмазных копей, запряженные волами фургоны везли туда припасы. Мэтью шагал вперед с легким сердцем и уверенной решимостью, чувствуя себя молодым, сильным и независимым.

Эта земля была прекраснее, чем он себе представлял. Несмотря на то, что лето уже подходило к концу, на виноградниках вблизи богатых ферм кое-где еще не сняли спелые гроздья, а на деревьях было много фруктов. Мэтью пересекал горные перевалы, пробирался по мрачным ущельям и каньонам, спускался в долины к берегам рек, вдоль которых росли ивы и стройные кипарисы. Каждое утро он просыпался рано, чтобы увидеть, как восходящее солнце поднимается над горами, пока туманный сумрак еще лежит в долинах.

Но вскоре он вступил в обжигающую жару, тишину и одиночество почти беспредельной пустыни Кару. Бесплодное плато простиралось перед ним до самого горизонта на бескрайнем просторе, где не было ни деревца, нарушающего монотонный серо-коричневый пейзаж. Дорога превратилась в грубую бурую колею, наезженную колесами тяжелых фургонов; она бежала извивающейся лентой среди песчаного, поросшего кустарником вельда, пересекая высохшие русла рек и глубокие овраги.

И все же в Кару была собственная привлекательность. Суровость пейзажа восхищала взгляд; рассветы и закаты поражали своей дикой красотой. То тут, то там среди сухих кустарников мелькали усыпанные желтыми цветами мимозы и красные алоэ, а внимательный взгляд мог обнаружить мелких грызунов, которые скрывались при приближении Мэтью. Но его радость от нового для него окружения была недолгой; ее омрачала изнуряющая жара.

Жара изматывала; Мэтью даже не мог вообразить, что она может быть столь изнуряющей. Солнце светило с безоблачного неба, опаляя его спину с безжалостной силой и ослепляя глаза. В этом дьявольском пекле вверх поднимались миниатюрные смерчи, и серые камни разогревались до такой степени, что до них нельзя было дотронуться.

Одежда Мэтью износилась и покрылась пылью. Его соломенная шляпа пропала, слетев с него на горном перевале и оставив его золотую голову непокрытой под палящими лучами солнца. Его грубые башмаки истрепались, и теперь Мэтью хромал из-за огромных мозолей, покрывших его ноги. Мошкара тучами вилась над его головой, попадая в глаза, которые и без того слезились от жары и пыли. Несколько раз он подвергался нападению слепней; их жала оставляли болезненные язвы на его теле.

Единственным звуком в этом безмолвии был шум ветра, единственным запахом — терпкий запах колючих кустарников. Если днем солнце еще немилосердно палило землю, то по ночам уже становилось свежо и прохладно, и Мэтью ежился на своем одеяле под чистым небом, на котором звезды сияли как алмазы, к которым он стремился.

Теперь дорога была почти постоянно пустой. Только иногда мимо него проносился экипаж, везущий счастливых пассажиров к реке Вааль, оставляя Мэтью на обочине глотать пыль и страдать от унижения. Фермы встречались все реже; возле них паслись немногочисленные овцы и тощие козы. Мэтью случалось просить там воды, и хотя ему не отказывали, он понимал, что его изможденный вид и оборванная одежда выглядят подозрительно, и он спешил продолжить свой путь. Иногда он видел впереди огромные озера чистой воды и с новой энергией и надеждой спешил к ним, но когда приближался, они исчезали, и он со стоном отчаяния сознавал, что это были миражи. Мэтью страдал от голода и жажды, слабел, но ни разу не подумал о том, чтобы повернуть назад.

От жары и голода у него начинали пугаться мысли. Он жалел, что с ним рядом нет Николаса; мечтал об Изабель, наделяя ее такими качествами, которыми не обладала ни одна земная женщина; предвкушал злость Фредди, когда тот узнает, что его брат стал самым богатым в мире человеком. Временами воспоминания о доме приобретали такие причудливые и странные формы, что причиняли ему боль не меньше, чем его нынешнее состояние.

И всегда у него над головой кружили стервятники, которые, казалось, следили, как он ковыляет по жаре и пыли, и ждали, когда он упадет, ждали, ждали… Он никогда не представлял себе, что пустыня может быть такой огромной, жара такой невыносимой, а одиночество и тишина такими мучительными.

Наконец он понял, что идти лучше по ночам, а днем, пока солнце высоко, спать. Теперь он стал продвигаться быстрее, до того самого дня, когда потерял дорогу.

Как только солнце садилось, Мэтью отправлялся дальше. Это было самое лучшее время дня; воздух был свежим, но не холодным, и яркие краски заката — розовые, оранжевые, алые — окрашивали сгущающиеся сумерки над суровым ландшафтом. Продвигаясь вперед, Мэтью попытался подсчитать, сколько он уже прошел. От Веллингтона до алмазных копей было примерно 550 миль, а он шел уже семнадцатый день. Допустим, размышлял он, он проходил миль по двадцать в день. Это значит, что он преодолел около 340 миль, и ему осталось еще миль двести. Получается, что он прошел больше половины. Мэтью попытался улыбнуться, но спекшиеся и потрескавшиеся губы не слушались его. Он прибавил шагу, однако, стертые до крови ноги слишком болели, чтобы он мог идти быстро.

Небо было безоблачным, но узкий серп луны слабо освещал дорогу, по которой шел Мэтью. Иногда он останавливался и смотрел себе под ноги, чтобы убедиться, не свернул ли с колеи. Уже несколько дней не встречалось ни одной фермы, и у него кончился запас воды. Оставшись без шляпы, он постоянно страдал от головной боли. Вот и сейчас у него сильно болела голова и пересохло во рту.

Вдруг он ясно услышал звук своих шагов по твердой, спекшейся земле. Он остановился. Тишина была абсолютной, она, казалось, давила на него. Мэтью напряг слух, но не смог ничего расслышать. Он был один в темноте, совершенно один в огромной пустоте африканской пустыни. Впервые Мэтью почувствовал страх.

Теперь его шаги зазвучали еще громче. Страх поднимался в нем, и он начал нервно оглядываться, однако не сознавал, чего же он боится.

И тут он обнаружил, что свернул с дороги и бредет среди зарослей кустарника. Он выругался и чуть замедлил шаг, но споткнулся обо что-то и упал вперед, подвернув ногу.

Его пальцы нащупали груду камней; Мэтью попытался подняться на ноги, но острая боль пронзила его лодыжку. Дотронувшись до чего-то холодного и непонятного, он пригляделся и вскрикнул от неожиданности. Это была рука, человеческая рука, торчавшая из груды камней. Несколько мгновений он смотрел на этот зловещий предмет, пока не понял, что под камнями находится тело, и что он споткнулся о могилу. Его охватил настоящий ужас; по спине побежали мурашки, на лбу выступил холодный пот, и Мэтью в страхе быстро заковылял прочь, насколько ему позволяла его травмированная нога.

Он шел все дальше, до тех пор, пока, обессилев, не упал, почти плача от боли и ругая себя за глупость. В темноте было невозможно найти дорогу, да он и не мог уже идти. Наконец боль в ноге немного утихла, и он заснул.

Проснулся Мэтью от жары и боли. Солнце, казалось, висело прямо над ним; голова раскалывалась от боли. Нога онемела, а лодыжка так распухла, что он не представлял себе, как сможет подняться.

— Но я должен, — вслух пробормотал он. — Я должен вернуться на дорогу, или я погибну. — Непроизвольно он поднял глаза к небу и увидел стервятников, кружащих над ним. Он им не достанется, ни за что не достанется.

Он огляделся в поисках какой-нибудь палки, чтобы сделать из нее костыль, но поблизости ничего не было. С большим трудом он поднялся на ноги, и острая боль пронзила его. Мэтью беспомощно озирался, стараясь обнаружить хоть какой-то признак дороги, потому что он не имел ни малейшего представления, в каком направлении он в страхе бежал от могилы. Но вокруг не было ничего, что могло бы указать, идти ли ему вправо или влево; оставалось идти наугад.

Сделав пару спотыкающихся шагов, он вновь упал на землю. Все бесполезно: он не может идти; тогда он поползет. Очень медленно он пополз вперед и только тут понял, что где-то потерял свой мешок.

Мэтью крепко сжал зубы. Он не сдастся, не умрет. Он не доставит Фредди удовольствия узнать о его смерти и не даст герцогу Десборо возможности навсегда избавиться от него.

— Я им покажу, — шептал он запекшимися губами. — Я еще покажу им всем.

Несколько долгих часов Мэтью в полубессознательном состоянии от жары, голода и жажды дюйм за дюймом полз по вельду. Он не нашел дороги и не видел других путников на горизонте. Что же случилось, подумал он в один из моментов, когда его сознание прояснилось, с целой вереницей людей, направлявшихся к алмазным копям?

Мэтью все больше слабел. Двигаться становилось все труднее, а периоды отдыха становились все длиннее и чаще. Однажды он увидел изогнутую ветку на своем пути и потянулся к ней, в надежде сделать из нее костыль. Но только он протянул руку, как «ветка» задвигалась и уползла в чахлые кусты. Мэтью уткнулся лицом в землю и рассмеялся истерически смехом от боли, гнева, страха и отчаяния.

Змея, без сомнения, была поблизости, но Мэтью был слишком измучен, чтобы думать от этом. Он перевернулся на спину и, подняв глаза к небу, увидел то, чего не видел уже несколько недель. На небе собирались тучи, накапливаясь у горизонта и постепенно закрывая все небо. Они были темно-серого цвета, и когда Мэтью напряг свои усталые глаза, он увидел вспышки молний и потом услышал раскаты грома. Он улыбнулся: у него появилась надежда. Дождь, дождь, дарующий жизнь, омоет и освежит его, успокоит боль в распухшей ноге и смочит пересохшее горло.

По мере того, как приближалась гроза, Мэтью с ужасом наблюдал за сверканием молний, закрывал уши от оглушающих раскатов грома, вздрагивая от ярости разбушевавшейся стихии. Грозы в Англии никогда не бывали такими величественными и угрожающими одновременно. Скорчившись под непрерывно сталкивающимися тучами, Мэтью чувствовал себя беспомощным и незащищенным, всего лишь маленьким и слабым огоньком, который Природа способна уничтожить одним своим дуновением.

Потом начался дождь. Не мягкий, теплый, несущий облегчение, как он воображал, а яростный и резкий, со всей силы прибивающий к земле. Мэтью лежал в луже воды, то приходя в сознание, то вновь погружаясь в небытие. Он не двигался до тех пор, пока ливень не кончился. Когда ему удалось открыть глаза, он увидел стервятника, медленно приближающегося к нему. Слабой рукой Мэтью замахнулся на эту ужасную птицу, и она улетела, шумно хлопая крыльями. Мэтью опять погрузился во мрак, но теперь ему слышался чей-то голос, и казалось, что сильные руки поднимают его. Однако возможно это был сон…

Однако сон продолжался. Временами Мэтью думал, что находится в палатке, где мерцающий свет отбрасывает темные тени на светлый холст. Иногда он дрожал от холода, и тогда чье-то лицо склонялось над ним, и добрые руки укрывали его одеялом. Эти периоды холода сменялись такой невыносимой жарой, что он начинал верить, что умер и жарится на адском огне. Время от времени ему слышались голоса, говорящие на непонятном языке. Но большую часть времени он был в беспамятстве.

Наконец настал день, когда он открыл глаза и вновь почувствовал себя человеком. Он попытался сесть, но от слабости упал назад на подушку. Однако, прежде чем уснуть, он смог увидеть достаточно для того, чтобы понять, что находится не в палатке, а в крытом фургоне.

Когда он проснулся, в фургоне рядом с ним сидела женщина; она была занята шитьем. Мэтью лежал неподвижно, наблюдая за ней. Она была одета в простое бело-голубое платье из хлопка, а ее голову покрывал белый льняной чепчик. Чепчик был сдвинут немного назад, и Мэтью мог видеть, что волосы у нее темные, аккуратно расчесанные на пробор.

Она почувствовала его взгляд и порывисто наклонилась к нему. Положив руку ему на лоб, она удовлетворенно закивала головой, обнаружив, что его кожа стала прохладной, и лихорадка прошла. У женщины было широкое простое лицо, с маленькими глазками и плотно сжатыми губами — честное лицо, подумал Мэтью, но угрюмое и серьезное.

Женщина не заговорила с ним, а ушла в другую половину фургона и кого-то громко позвала. На ее зов пришел мужчина — настоящий гигант, с каштановыми волосами и бородой, чуть тронутыми сединой, и огрубевшей загорелой кожей. На нем были коричневые брюки, клетчатая рубашка с жилетом и широкополая фетровая шляпа.

— Вам стало лучше. Хорошо.

— Вы говорите по-английски, — обрадовался Мэтью.

— Немного, — коротко ответил мужчина. — А теперь отдыхайте. Если вы чувствуете себя достаточно хорошо, завтра мы тронемся в путь.

— Когда вы нашли меня?

— Пять дней назад.

— Прошло столько времени! — воскликнул Мэтью.

— У вас была лихорадка. И вывих был серьезным.

Мэтью осторожно подвигал забинтованной ногой. Боли не было.

— Она совсем не болит.

— Вы направлялись на алмазные копи? — спросил мужчина низким гортанным голосом. Мэтью кивнул. — Тогда мы поедем вместе. У вас не хватит сил идти пешком.

— Вы тоже едете на алмазные разработки? — спросил Мэтью, не веря своей удаче.

— Да. Я фермер, но здесь, на Кару, — и мужчина пожал плечами, — фермером быть тяжело. У меня нет денег на покупку овец, вот я и надеюсь найти алмазы, чтобы потом опять вернуться к земле. Что еще мне надо? У меня есть земля с домом, и мне нужен только скот, чтобы он пасся на ней и приносил мне средства на существование. Что еще надо человеку? Если бы еще Бог благословил нас детьми… — Он вздохнул и посмотрел на свою жену, которая молча сидела, сложив руки на коленях и глядя наружу через открытый занавес фургона.

— Как вы нашли меня? — поинтересовался Мэтью.

— Мы свернули с дороги, чтобы переждать ливень. Двигаться приходилось очень медленно, земля была тяжелой и влажной. Потом я увидел, как стервятник сел на землю и почти сразу же поднялся в воздух. Я понял, что его добыча еще жива, и пошел посмотреть.

— Мое счастье, что вы это сделали, — воскликнул Мэтью, вздрогнув при воспоминании об ужасной птице и одинокой заброшенной могиле, которой он так счастливо избежал. — Вы спасли мне жизнь. — Он протянул ослабевшие пальцы, чтобы пожать загорелую руку мужчины. — Спасибо. А я даже не знаю вашего имени?

— Якобс. Виллем Якобс. — Имя звучало явно не по-английски. — Мою жену зовут Марта. А вас?

— Брайт, — сказал Мэтью после секундного раздумья. — Мэтью Брайт. — С тех пор он больше никогда не пользовался второй частью своей фамилии.

Виллем запряг волов, и, когда они медленно двинулись через вельд к дороге, Мэтью с удивлением увидел, какие чудеса сотворил дождь. Потрескавшаяся земля чудесным образом оделась цветами. Лиловые, белые, пунцовые и желтые — они яркими огоньками сияли на зеленом ковре свежей травы, а напоенный ароматом воздух был свежим и прозрачным.

В последующие дни силы постепенно возвращались к Мэтью. Сначала он больше лежал в фургоне, потом уже смог идти рядом с ним; со временем к нему вернулся его прежний аппетит. Еда в семье Виллема была простой, в основном это был тушеный кролик или небольшая антилопа, которых ему удавалось подстрелить, и чашка крепкого черного кофе, однако, это было гораздо питательнее чем то, что было у Мэтью в последние недели. Виллем приучил его есть билтонг, сушеное мясо антилопы, которое на вид и по запаху походило на кожаную подошву, но скоро Мэтью привык к его вкусу. А по вечерам, прежде чем лечь на устроенную под фургоном постель, он получал щедрую порцию бренди, чтобы согреться и расслабиться.

Однажды вечером, они остановились у небольшого озера рядом с тремя другими фургонами. Костер уже горел, и пока Виллем поил быков, Марта принесла еды, чтобы добавить ее в общий котел. В этот вечер десять человек сидело у костра, бутылка бренди переходила из рук в руки, и веселая мелодия концертины сливалась с гитарным перебором.

Они говорили на своем языке, исключат таким образом Мэтью из общей беседы, но он был слишком благодарен этим людям за свое спасение, чтобы обижаться. Во всяком случае он не видел проявления «жгучей ненависти», о которой говорил Рейнолдс. Он сидел в кругу этих людей, пользовался их гостеприимством и наслаждался теплом костра под необъятным небом, усыпанным звездами. А Лондон казался чем-то очень далеким.

Вечерний покой был нарушен лишь однажды, когда чей-то фургон проехал мимо и встал в нескольких десятках метрах от них. Все сидевшие у костра невольно повернули головы, чтобы разглядеть, кто же пренебрег их компанией. Один мужчина встал и пошел посмотреть. Он вернулся через несколько минут и вновь уселся на свое место.

— Стейн, — сообщил он, смачно сплюнул и выругался.

Следующее утро было чистым, как хрусталь, свежим и искрящимся, как шампанское. Мэтью взглянул на свое отражение в воде озера и усмехнулся. Дома никто не узнал бы его. Он сильно загорел, а его лицо, на котором выделялись ярко-синие глаза, защищала от солнца густая золотистая борода. Он похудел, приобрел уверенность движений, и благодаря Марте и Виллему, стал здоровее, чем был. Его истрепавшийся лондонский костюм пришлось сжечь, и теперь он был одет в коричневые брюки, голубую рубашку с жилетом и большую фетровую шляпу, принадлежавшую Виллему. На ногах у него были мягкие, удобные башмаки.

Все фургоны двигались колонной, пятым был фургон недружелюбного чужака, который держался на расстоянии от остальных. Чем ближе они приближались к реке Вааль, тем интенсивнее становилось движение. С основной трассой сливались другие дороги; по ним двигались люди, повозки и животные со всех районов страны. Когда наступала ночь, мужчины и женщины распрямляли свои усталые спины, зажигали костры и вели измученных жаждой волов к воде. Иногда случалось, что воды не хватало, ручьи пересыхали и запруды были пусты. Именно на такой запруде и случилась первая неприятность.

Атмосфера в колонне была поразительно дружелюбной и простой, несмотря на разные национальности, характеры и профессии людей. Был, правда, случай, когда погонщики ссорились из-за места в колонне и даже пускали в ход кнуты.

Скандал начал этот недружелюбный чужак, Стейн. Мэтью сразу почувствовал неприязнь к этому человеку, такое же чувство питали к нему и его спутники. Стейн занял место в колонне, и из-за него начались задержки и столкновения, и он чаще, чем было нужно хлестал кнутом своих бедных измученных волов. Он был невысокого роста, худой, с уродливым и злым лицом и черной взлохмаченной бородой. Он всегда располагался на ночлег в стороне от всех, поставив свой фургон между костром и общим лагерем. Однажды Мэтью показалось, что он увидел, как у костра Стейна мелькнула женская фигура, но он решил, что ошибся.

Дамба, у которой они остановились в тот день, была низкой, вода в запруде — мутной. Ее было мало, и мужчины беспокоились, что ее не хватит для всех животных. Колонна из людей и терпеливых волов дожидалась своей очереди, чтобы подойти к воде, когда Стейн растолкал всех и начал пить.

Возмущенный ропот пронесся над колонной. В вельде существовал неписаный закон, что животные пьют первыми. Стейн не только нарушил традицию, но эгоистично оставил своих волов впряженными в фургон, где они начали жалобно мычать от жажды, чувствуя воду.

Мэтью шагнул вперед, крепкой рукой схватил его за воротник и швырнул вниз головой в воду.

— Ты захотел воды, грязный ублюдок! — закричал он. — Ну, так получай! Но ты останешься там до тех пор, пока я не позволю тебе выйти.

Окружающие засмеялись, Стейн ворчал и злобно сверкал глазами, а Мэтью оставался на страже, пока каждое животное и каждый старатель не напились вволю. Виллем повел волов Стейна к воде, и улыбка одобрения, вызванная поступком Мэтью, исчезла с его лица, когда он увидел глубокие раны, оставленные кнутом Стейна на боках и спинах этих бедных животных.

— Кто он такой? — спросил Мэтью Виллема, наконец позволив промокшему до нитки Стейну выйти из воды.

Виллем пожал плечами.

— Я его не знаю. Мне известно только то, что другие говорят о нем. Йоханнес, — и он указал на мужчину, который в первый раз узнал Стейна, — встречался с ним прежде. Тогда Стейн был женат, но говорят, его жена умерла от того, как он обращался с ней.

К несчастью, вынужденное купание ничему не научило Стейна. Его злоба и агрессивность еще более усилились, и старатели все чаще возмущенно роптали. Их возмущение достигло предела однажды утром, когда фургоны по очереди переправлялись через глубокий поток.

По крайней мере, думал Мэтью, здесь можно укрыться от яркого солнца. До реки Вааль оставалось уже менее двадцати миль, и деревьев становилось все больше. Он спокойно дремал под одним из них, ожидая, когда подойдет их очередь переправляться.

— Ну, похоже будут неприятности, — пробормотал Виллем рядом с ним, и Мэтью открыл глаза и увидел, как Стейн проталкивает свою повозку вперед очереди.

— Черт возьми! — воскликнул Мэтью. — Если он так торопится добраться до копей, почему он не встанет пораньше, чтобы быть первым в очереди?

Виллем ничего не ответил, но жестом показал, какой он пьет из воображаемой бутылки.

Стейн добрался до брода одновременно с головным фургоном. Мэтью видел, как двое соскочили с одного из фургонов и молча подбежали к левому заднему колесу повозки Стейна. Они задержались еще на пару минут у правого колеса и быстро вернулись к себе.

Никто не двигался, но все напряженно следили за тем, как Стейн въехал в воду. Спуск к броду был крутым, волы скользили на каменистом дне. Река была глубокой, мутной, с быстрым течением. Внезапно левое заднее колесо повозки соскочило с оси, и фургон накренился. Стейн громко выругался и принялся хлестать кнутом волов, но когда фургон сдвинулся с места, отвалилось и правое колесо. С берега раздались радостные возгласы.

— Отличная идея, — усмехнулся Мэтью. — Мне жаль бедных волов. Зная этого негодяя, можно предположить, что теперь он забьет их до смерти.

— Нет. Ему придется слезть, поставить на место колеса и заменить стопорные штифты. Фургон слишком накренился, чтобы сдвинуться с места.

Действительно, повозка опасно раскачивалась, оседая в воду, и вся поклажа стала сползать вниз. Откидной полог фургона был закрыт, но давлением изнутри прорвало брезент, и в воду свалился ящик бренди.

— Сегодня он уж не напьется, — засмеялся Мзтъю. — Может быть выловим ящик и сами выпьем? — Он соскочил с повозки и направился к берегу. Не ему одному пришла в голову такая мысль, и ящик с выпивкой был спасен.

Внезапно Мэтью вздрогнул и уставился на порванный брезент фургона Стейна. Маленькая рука цеплялась за край разрыва, как будто тот, кто был внутри, старался спастись от бурного течения реки, и два испуганных детских лица появились в дыре.

— Дети! — закричал Мэтью. — Быстрее! У кого стопорные штифты от колес?

— Kinders! — раздался крик. Те двое, кто вытащил штифты из колесных осей, сразу же подбежали к реке, и Мэтью с группой мужчин спрыгнул в воду. Подставив плечи, они подняли фургон и, преодолевая сопротивление воды, закрепили колеса. Когда фургон встал на твердую почву, волы потащили его к берегу. Зайдя с другой стороны, Мэтью откинул полог и вынес двух дрожащих детей. Пока он нес их к берегу, они не отрываясь смотрели на него, и сейчас продолжали безмолвно взирать на своего золотоволосого спасителя.

Мэтью еще никогда не видел таких изможденных созданий. Мокрая одежда облепила их худые тела, темные волосы тоже намокли, и на бледных лицах выделялись огромные серо-зеленые глаза. Девочке было лет одиннадцать-двенадцать, решил Мэтью, а мальчику не более пяти.

— Как вас зовут? — спросил Мэтью, но дети смотрели на него с недоумением.

— Wat is jou naam? — по-голландски повторил кто-то из старателей.

— Алида, — ответила девочка, — и Даниэль.

У нее на руках были заметны синяки, и шрам на щеке был явно не результатом аварии фургона. Мэтью сурово нахмурился. Значит, Стейн не только держит детей фактически пленниками в духоте закрытой повозки, но и бьет их.

В этот момент к ним подошел Стейн.

— Klim in die wa! — приказал он, и дети послушно вернулись на свое привычное место в фургоне.

Маленькие черные глазки Стейна с нескрываемой ненавистью посмотрели на Мэтью.

— Проклятый англичанин! — прошипел он. — Не думай, что я забуду посчитаться с тобой. А пока держись подальше от меня и моих детей.

— Кажется, он думает, что это я снял штифты с его колес, — сказал потом Мэтью Виллему.

— Не стоит о нем думать, — успокоил его Виллем. — Забудь о нем!

— Ты прав, — согласился Мэтью, — но этих несчастных, забитых созданий забыть не так-то просто.

Его взгляд остановился на Марте, которая стояла у костра, молча глядя на едва видимый силуэт фургонами Стейна. Как обычно, там ничего нельзя было разглядеть.

Страдание на лице Марты омрачило этот вечер, который мог бы стать веселым. Это был их последний привал — завтра они должны были достичь реки Вааль.