Прочитайте онлайн Короли алмазов | Глава пятая

Читать книгу Короли алмазов
4318+5312
  • Автор:
  • Перевёл: Н. В. Тимофеева
  • Язык: ru

Глава пятая

Событием, которое Мэтью отметил приобретением «даймлера», было его посвящение в рыцарское звание. Причина, по которой он удостоился этой чести, окончательно не была ясна, но все считали это признанием его заслуг в бизнесе. Почему Мэтью выделили из всех других промышленников, также осталось загадкой, но это не волновало ни его самого, ни его знакомых. Звание «сэр Мэтью» казалось таким естественным и верным для него, так удачно легло на его широкие плечи, что все восприняли это как само собой разумеющееся. Более того, было вполне уместным, что «Алмазный Брайт» получил рыцарское звание в 1897 году — в год бриллиантового юбилея королевы Виктории.

Так что у Мэтью были все основания быть довольным собой. Рынок ценных бумаг был нестабильным, но акции «Даймонд Компани» занимали прочное положение, и эксперты Сити предсказывали даже повышение их стоимости к лету, когда юбилейные торжества будут в самом разгаре. И из Южной Африки к Мэтью приходили хорошие новости, хотя он и скрывал свою радость.

Родс все еще барахтался под бременем неприятностей, завершившихся пожаром в его любимом доме на склоне Столовых гор. Сгорел прекрасный дом, мебель, бесценная коллекция стекла, фарфора и голландского серебра. Родс пережил это несчастье и велел восстановить дом, но Мэтью чувствовал, что он медленно, но верно, теряет силу.

Барни Барнато впал в маниакальную депрессию и беспробудно пил. Говорили, что он озабочен политической ситуацией и обвиняет Крюгера и британского премьер-министра в подталкивании Трансвааля к гражданской войне. В качестве своей предвыборной программы Крюгер предложил комплекс более строгих ограничений для иностранцев, но когда он стал строить укрепления вокруг Претории, возмущение Барни стало опасно откровенным. За это время Мэтью не имел никаких контактов с Коннором, но все выглядело так, что планы фон Фельтхайма начали работать.

А пока Британия была охвачена юбилейной лихорадкой. Лондонский сезон был великолепнее, чем обычно, потому что каждая хозяйка дома старалась превзойти всех в организации развлечений. Гвоздем сезона должен был стать костюмированный бал у герцогини Девонширской, и когда наступил июнь, и улицы Лондона стали украшать, волнение охватило все слои общества.

Но тут за неделю до начала торжеств пришло известие, которое наполнило Мэтью ужасом и чувством вины. Умер Барни Барнато и обстоятельства его смерти были подозрительными и загадочными.

Второго июня Барни сел в Кейптауне на пароход «Шотландец», направляющийся в Саутгемптон. Соленый воздух и морской бриз, кажется, вернули ему бодрость духа и, за исключением странной озабоченности какой-то встречей, он был в жизнерадостном настроении. Однако, 14 июня в тринадцать минут четвертого пополудни Барни Барнато, очевидно, выбросился за борт и утонул. Это случилось за три недели до его сорокапятилетия.

— Самоубийство! — мрачно сказал Николас, сидя в библиотеке дома Мэтью на Парк-Лейн. — Кто бы мог подумать?

Мэтью был поражен этим известием. Он хотел дискредитации Барни, но не его гибели. Или, твердил настойчивый внутренний голос, в глубине души он все же хотел смерти Барни? Это означало, что он поднимается на одну ступень выше в иерархии компании; вместо Барни будет назначен новый директор, но он будет подчиняться Мэтью. Он задумался, но встрепенулся, услышав одно слово, произнесенное Николасом.

— Убийство! Что ты имеешь в виду, черт возьми?

— Ходят слухи, что Барни не сам выбросился, а его столкнули, — сказал Николас.

— Невероятно! — Сердце Мэтью сжалось, когда коварный страх закрался ему в душу.

— Даже в самые трудные минуты Барни никогда не заговаривал о том, чтобы свести счеты с жизнью, — продолжал Николас. — Один из офицеров «Шотландца» утверждает, что слышал крик: «Убийство! Ради Бога, спасите его!» и видел, как Солли Джоэл отчаянно пытался удержать Барни за ногу, когда тот падал в воду. Говорят также, что Солли рассказывал о таинственной «вспышке», которую он увидел перед падением Барни, и это мог быть выстрел.

— И этот самый офицер прыгнул за Барни в воду, чтобы спасти его? — спросил Мэтью.

Николас кивнул.

— И он говорит, что Барни хорошо плавал.

— Боюсь, что мы никогда не узнаем правду, — произнес Мэтью, чтобы успокоиться.

— Да, — согласился Николас, — но ходят разные слухи. Говорят даже, что это Солли столкнул Барни, и что это сам Барни кричал: «Убийство!». В конце концов Барни стал своего рода обузой, а Вольф и Солли только выигрывают от смерти своего дяди.

— Все это чепуха. — Мэтью поднялся с неожиданной суровой решительностью. — Барни покончил с собой — «временное помрачение рассудка» — так, кажется, сказано в официальных документах. Я больше не хочу никаких слухов. Мне хватает своих забот. Стабильность акций «Даймонд Компани» и золотых приисков может быть подорвана паникой на бирже.

На самом деле следующим шагом Мэтью была попытка связаться с Коннором. Тот в свое время очень неохотно дал ему адрес — какого-то трактира в Ист-Энде, — где его можно было найти. Мэтью никому не решился доверить это дело; завернувшись в теплый плащ и надвинув шляпу на самые глаза, он нанял кэб и поехал туда. Он не был в этой части Лондона с тех пор, как выручал Николаса из курильни опиума, но улицы почти не изменились. Трактир оказался мрачной дырой, а его посетители подозрительными и опасными на вид, как Мэтью и ожидал.

Все его труды оказались напрасными. Коннора, сказал хозяин заведения, нет в городе и не будет еще несколько недель. Будет ли какое-то сообщение для него? Мэтью поколебался, но не рискнул назвать свое имя. Отрицательно покачав головой, он вернулся к ждавшему его кэбу.

Что он мог сказать Коннору? Обещать ему денег, чтобы фон Фельтхайм оставил в покое семью Барнато? Но даже Коннору Мэтью не мог высказать своего подозрения, что фон Фельтхайм находился на борту «Шотландца» и сам убил Барни. Вероятно, думал Мэтью по дороге домой, немец такой же душевно неуравновешенный человек, каким был Барни.

Он постарался выбросить из головы мысли об этом деле и сосредоточиться на своем бизнесе. Но через несколько месяцев имя фон Фельтхайма вновь привлекло его внимание при еще более подозрительных и трагических обстоятельствах.

Во вторник 22 июня королева Виктория во главе огромной процессии триумфально проехала по улицам Лондона, отмечая свой бриллиантовый юбилей. Никогда еще в столице не собиралось столь блестящее общество — коронованные особы со всей Европы прибыли, чтобы выразить свое уважение величайшей монархии. Из самых дальних уголков империи приехали принцы и властители, вожди и премьеры, представители племен Африки, солдаты в кожаных шлемах из Австралии, канадские конные полицейские и сепаи из Индии. В центре всего этого великолепия была миниатюрная фигурка стареющей королевы. Перед тем, как начать праздничную церемонию, она разослала по всей империи свою юбилейную телеграмму: «От всего сердца благодарю мой любимый народ. Да хранит его Бог!» Потом она выехала в открытом экипаже на залитые солнечным светом улицы — «настоящая королевская погода», говорили все — и окунулась в волны восторженных приветствий народа, который испытывал глубокую симпатию к почтенной королеве и гордился тем, что она представляет великую страну и империю, где никогда не заходит солнце.

На другой же день Мэтью участвовал в более печальной процессии, когда погребальный кортеж Барни Барнато двигался от дома его сестры у Марбл-Арч к еврейскому кладбищу в Уиллисден. Две сотни экипажей следовало за гробом, и кэбмены и водители автобусов на Эджуер-Роуд провожали катафалк салютом украшенных черным крепом кнутов. Мэтью приехал вместе с Бейтом и смешался с огромной толпой, которая ждала у кладбища. В траурной процессии был лорд-мэр Лондона вместе с представителями банка Ротшильда и других финансовых кругов. Но здесь собралась и большая толпа жителей Ист-Энда, пришедших отдать дань памяти добродушному щедрому Барни, который на деле осуществил мечту каждого бедняка стать богатым. И вероятно, впервые Мэтью почувствовал себя смертным и подумал о том, какой будет его собственная эпитафия.

— Почему ты торчишь здесь в Хайклире вместо того, чтобы участвовать в лондонском сезоне?

— Боже, Джулия, ты говоришь совсем как дядя Мэтью! — Раздраженный Чарльз повернулся к ней спиной, положив руки на каменную балюстраду террасы. Погода стояла чудесная, а на ферме было еще очень много работы. Он хотел, чтобы Джулия поскорее уехала и оставила его в покое.

— Тебе двадцать четыре года, Чарльз, а каждый молодой отпрыск благородной семьи непременно должен участвовать в лондонских сезонах. Ты довольно привлекателен внешне, а мог бы быть даже красивым, если бы чаще мылся. Но ты лишь бродишь по дому или торчишь в поле, как какой-нибудь неотесанный крестьянин.

— Джулия, оставь свои проповеди для другого случая и заблудших овечек, которых ты с таким энтузиазмом опекаешь. Хотя лучше бы ты завела своих детей.

Джулия вздрогнула, потому что упоминание о детях было очень болезненным для нее. Не расстраивайся, в сотый раз сказала она себе. Ты молода, и у тебя еще есть время.

— Как же ты решаешь проблему секса?

— Джулия!

— Ради Бога, не изображай из себя святошу! В конце концов, я твоя сестра. Если ты не можешь поговорить об этом со мной, с кем же еще тебе говорить?

Джулия стала ведущим участником движения за права женщин. После разговора с Мэтью она прочитала книгу леди Флоренс Дикси «Глориана, или Революция 1990 года» и была настолько захвачена идеями автора, что вскоре она присоединилась к деятельности несколько эксцентричной дочери маркиза Куинсберри. Кроме того, Джулия начала выписывать радикальные газеты и стала проявлять повышенный интерес к лейбористскому движению. В этой области ее идеалом была Дейзи, леди Уорвик, которая сочетала две несовместимые роли: любовницы принца Уэльского и борца за права неимущих. В результате, за последние годы Джулия столько всего услышала и увидела, что научилась без смущения говорить о самых деликатных вещах. Сейчас она пристально посмотрела на брата.

— Я вижу, у тебя новая горничная!

Чарльз покраснел.

— Что ж, я так и думала, — мрачно произнесла Джулия. — Такие девушки и приходят в мой центр помощи с ребенком на руках, не имея работы и крыши над головой. Надеюсь, что кто-нибудь успел рассказать новой служанке о ее неофициальных обязанностях. Судя по испуганному выражению ее лица, это ей уже известно.

— Им это нравится. Они сами напрашиваются.

— В самом деле? Сомневаюсь. Но горничной трудно отказать графу, верно? Или она потеряет работу. Это мир, где правят мужчины, особенно, мужчины из высших слоев общества. Если тебе так нравится делать детей, то почему бы тебе не жениться на какой-нибудь хорошенькой дочке герцога и не произвести на свет законных наследников?

— Мне не нравятся герцогские дочки. Я предпочитаю общество простых женщин — они не требуют от меня слишком многого.

К сожалению Джулия не восприняла всерьез его высказывание, и об этой недальновидности ей еще придется пожалеть. А пока она продолжала начатую тему.

— Но тебе все равно придется жениться на деньгах. Ты не можешь не видеть, что Хайклир приходит в упадок.

— Все еще не так плохо, как кажется. В Десборо дела еще хуже, — ощетинился Чарльз.

Джулия фыркнула.

— Надеюсь, ты не собираешься брать пример с Десборо. Наш дядя Хью может служить лишь образцом расточительного хозяина.

— Хайклир выживет и без моей женитьбы на богатой наследнице, — упрямо произнес Чарльз.

— Каким образом? Я надеюсь, ты не рассчитываешь, что дядя Мэтью придет тебе на помощь, ведь ему это безразлично.

— Ну, его же должна интересовать судьба имения. В конце концов, мы — его ближайшие родственники после Филипа и Миранды. У него миллионное состояние — ему ничего не стоит позаботиться о Хайклире!

— Не понимаю, почему он должен давать тебе деньги. В семье никогда не было средств, поэтому ему и пришлось бежать на алмазные копи и там сколачивать себе состояние. Он проявил инициативу — и немалую, заметь. У меня такое ощущение, — и Джулия внимательно посмотрела на брата, — что он больше расположен к тем, кто проявляет такую же предприимчивость.

— Можешь не напоминать мне. Я отлично знаю, что он больше расположен к Эдварду и оплачивает его содержание в армии. Эдвард — всеобщий любимец! Но я же не мог записаться в армию, верно? Я нужен здесь.

— Ты не столько делаешь, сколько рассуждаешь о делах. — Джулия раздраженно тряхнула кудрями. Иногда Чарльз был таким же медлительным и неповоротливым, как большие ломовые лошади, которые бродили по имению. К сожалению, он был менее покладистым.

— Честно сказать, я пришла сюда именно по поводу Эдварда. Я понимаю, что он должен сам пробивать себе дорогу в жизни, но меня беспокоит, что он выбрал армию. Если будет война, его могут убить! А он единственный прямой наследник графского титула.

— Ну, если Эдвард умрет, ты, без сомнения, удвоишь свои усилия в борьбе за права женщин, — с сарказмом в голосе произнес Чарльз. — Я слышал, вы начали кампанию за равенство в сексуальной жизни и пересмотр законов о браке и разводах. Недавно вы даже высказали предложение, чтобы титул наследовал не старший сын, а старший ребенок. Если закон будет изменен, то наследницей титула станешь ты, в случае если я умру бездетным.

— Какие глупости ты говоришь! — Джулия даже побледнела от гнева. — Как ты смеешь намекать, что я веду эту кампанию в собственных интересах! Я совершенно не хочу быть графиней Хайклир. Я добиваюсь лишь того, чтобы мужчины перестали думать, будто женщины рождены для того, чтобы страдать и работать на мужчин, скрывать свои природные качества, предоставив мужчинам одним править миром. К женщинам относятся как к существам низшего порядка — и это на пороге двадцатого века, — когда женщины имеют прав не больше, чем в средние века.

— Хватит! — взмолился Чарльз. — Ты не на своем политическом собрании. Я знаю, что ты считаешь меня болваном, но даже я понял суть ваших аргументов. Значит, ты приехала сегодня сюда, чтобы уговорить меня жениться и произвести на свет законного наследника на случай героической гибели Эдварда в бою?

— Да.

— А как насчет дяди Мэтью и Филипа? Титул может перейти к ним.

— Он им не нужен, они слишком заняты своим алмазным бизнесом, чтобы еще заботиться и об имении. Титул должен остаться у нашей ветви семьи Харкорт-Брайтов.

— Эдвард — не Харкорт-Брайт. — Эти слова вылетели у него машинально. И Чарльз был рад этому — ему давно хотелось с кем-нибудь поделиться.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джулия.

Чарльз объяснил.

— Ерунда, — последовал решительный ответ Джулии.

— Я слышал, как папа это сказал.

— Наш отец, — заметила Джулия, — был сумасшедшим.

— Наша мать, — произнес Чарльз со злорадством, которое удивило даже его самого, — была шлюхой.

Джулия пропустила мимо ушей его слова; она считала, что это не тема для обсуждения.

— Я приехала сюда, чтобы напомнить тебе о твоем долге. Выполнив свою миссию, я ухожу.

— Говоря о моем долге и о нашей матери, почему ты не спросишь меня, как она?

— Ну… — Джулия замялась, делая вид, что натягивает перчатки. — Как она?

— Почему бы не навестить ее и не спросить у нее самой?

Джулия почти со страхом бросила взгляд на окна западного крыла дома, в которое Изабель удалилась после смерти Фредди.

— Да, мне бы конечно хотелось. К сожалению, мне надо успеть на поезд. Но в следующий раз… в следующий раз я обязательно навещу ее.

Чарльз язвительно усмехнулся.

— Понимаю. — Он приблизился к сестре и наклонился к самому ее лицу. — Неужели ты серьезно думаешь, — прошипел он, — что я могу привести свою невесту в Хайклир, пока она здесь, пока ее присутствие омрачает это место?

Джулия поежилась. Она почувствовала острое желание оказаться как можно дальше от Харкорт-Холла, и надев перчатки, быстро направилась к двери.

— Помни, что я сказала, Чарльз. И помни еще одно: я рассчитываю увидеть ту же самую горничную в следующий раз, когда сюда приеду, и без живота!

Эдвард лежал на спине в высокой траве на склоне холма у Хайклира. Его лошадь была привязана в тени под деревом, а сам он лежал, подставив лицо солнцу, теплому и яркому, как его собственный характер.

Чудесным образом не затронутый трагедией Харкорт-Брайтов, Эдвард шел по жизни в полной уверенности, что на небесах есть Бог, и он всегда будет добр к нему. Эдвард был неизменно внимателен, дружелюбен и спокоен. Отсутствие интеллектуальных способностей компенсировалось у него желанием всем угодить и глубоким чувством долга. Сейчас, когда он сменил итонский галстук на кавалерийские сапоги, он с радостью смотрел в будущее, уверенный, что и в Сандхерсте он будет так же счастлив и популярен, как в школе.

Еще три года назад Эдвард решил посвятить себя карьере военного, после того, как увидел кавалерийские маневры осенью 1894 года. Бравые офицеры в великолепной форме — среди них полковник Джон Френч и майор Роберт Баден-Поуэлл, — прекрасные лошади и дружеские отношения сразу завоевали сердце Эдварда и определили цель его жизни, которой он далее не изменял. Для него существовали только уланы и гусары и больше никто.

Эдвард никогда не думал, что между ним и его мечтой могут встать барьеры — и самый непреодолимый — деньги. Выбрав кавалерию, Эдвард выбрал самый дорогой род войск, где были просто необходимы большие средства. Кавалерийскому офицеру нужно было минимум 500 фунтов в год в дополнение к его жалованию, а в некоторых полках и того больше — Восьмой гусарский, например, был известен своим дорогим образом жизни, а уланы Девятого полка вообще пили кларет на завтрак. Имение же Хайклир пришло в упадок после смерти Фредди, и его закрома были почти пусты.

Но для Эдварда существовала только кавалерия. Он любил лошадей, их силу и красоту. Он любил ездить верхом и делал это мастерски. Он участвовал в скачках с препятствиями и был храбр на охоте, имел общительный характер и неодолимо тянулся к армейскому братству.

Странно, но именно Мэтью пришел ему на помощь. Не потому, что он стал жертвой очарования Эдварда, а просто потому, что восхищался целеустремленностью Эдварда в достижении поставленной цели, и его забавляла наивная вера юноши, что в конечном итоге все будет хорошо. В этом случае в роли Бога выступил Мэтью и внес деньги.

Эдвард встал и с удовольствием потянулся. У него были вьющиеся каштановые волосы, веселые карие глаза и рот, который постоянно улыбался. Ростом немного выше шести футов, он был строен и легок, хотя и достаточно силен. Его взгляд упал на спокойную долину внизу, но мысли его были не о мире. Если повезет, то скоро будет война, сказал он себе, отвязывая лошадь. Уже поговаривали о волнениях в Трансваале, и он надеялся, что военные действия не начнутся прежде, чем закончится его подготовка.

Девиз «За королеву и родину» был навсегда запечатлен в сердце Эдварда, и он нес его с преданностью и страстью, которая была бы уместной и при дворе короля Артура.