Прочитайте онлайн Короли алмазов | Глава седьмая

Читать книгу Короли алмазов
4318+5167
  • Автор:
  • Перевёл: Н. В. Тимофеева
  • Язык: ru

Глава седьмая

Для Энн и Корта 6 мая 1887 года было днем рождения Тиффани, но для Мэтью этот день был примечателен по другой причине. Это был день, когда «Де Бирс» стал первым алмазным рудником в Кимберли, который объединился. За два года Родсу удалось победить Барни Барнато в борьбе за управление «Кимберли Майн» и контроль над всей алмазодобывающей промышленностью. Директорами новой «Даймонд Компани» стали Родс, Бейт, Барнато и Мэтью Брайт.

Кончилась одна эпоха. Исчезли краски, жизнь и дух Кимберли прежних лет. Исчезли искатели сокровищ и спекулянты. Исчезли соперничество и конкуренция, эйфория успеха одних и отчаяние неудачи других. Им на смену пришли серые однообразные будни огромной корпорации. Бездушно, механически сокровища добывались из-под земли, обрабатывались и отправлялись за границу. Стали применяться методы закрытой добычи и усовершенствованные приемы обогащения. Торговля алмазами тоже была улучшена за счет создания синдиката торговцев бриллиантами, который координировал продажу по единым ценам.

Жизнь Мэтью превратилась в рутинный монотонный процесс делания денег. Огромных денег. Его доля в золотых приисках Йоханнесбурга помогала увеличивать его банковский счет, но золото никогда не привлекало его так, как алмазы. Сверкание чудесных камней завораживало его, составляло смысл его жизни и карьеры, кульминацию его интересов и достижений. Ничего из того, что давал ему Йоханнесбург, не могло сравниться с тем моментом в июле 1889 года, когда «Даймонд Компани» направила чек в Центральный банк Кимберли, чтобы завершить объединение алмазных рудников. Чек был на пять миллионов триста тридцать восемь тысяч шестьсот пятьдесят фунтов стерлингов. Когда Мэтью взглянул на него, он понял, какой долгий путь он прошел за двадцать лет, когда ему пришлось искать тридцать пять гиней на билет до Кейптауна.

Перед ним чередой прошли воспоминания, вехи на его пути к успеху. Этот путь вел его от бриллианта графини, через просторы Великого Кару к речным приискам и волнению первых находок; к отчаянию при затоплении первого участка и дальше к открытию сухих разработок на фермах Дютойтспан, Де Бирс и на холме Колсберга; к незаконной торговле крадеными алмазами; к разрушению границ между участками; к растерянности, когда синяя земля, казалось, исчезла; и наконец к неуклонному расширению его владений, которое принесло ему награду.

Мэтью гордился своими достижениями; он, наконец, одолел свое внутреннее чувство неполноценности. Теперь он высоко поднялся в собственных глазах и был готов подняться еще выше в глазах других.

Создание гигантской корпорации с ее централизованной системой и отслеженными процессами означало, что присутствие Мэтью в Кимберли перестало быть жизненно важным. К концу 1889 года он уехал в Лондон, чтобы оттуда руководить работой компании и взять в свои руки контроль над «Брайт Даймондс».

К 1893 году он уже успел занять прочное положение в обществе. Одним из признаков перемен в обществе девяностых годов был интерес и расположение, которые принц Уэльский проявлял к новоиспеченным миллионерам, в том числе из Южной Африки. Робинсон, Барнато и Бейт тоже уже пустили корни в Лондоне, но из всех магнатов светское общество выделяло Мэтью. Ярлык «нувориш» не пристал к нему. Все помнили его «Брайт Даймондс», а когда он со своим несметным богатством появился среди них, он был окружен той аурой таинственности и экзотики, которая выделяла его из всех и добавляла ему привлекательности.

Он купил у герцога Уэстминстерского дом на Парк-Лейн. По его указаниям там были сделаны сверкающая мраморная лестница, огромный бальный зал, биллиардная и, чтобы Энн не чувствовала холода лондонской зимы, во всем доме были установлены радиаторы. Любимая комната Мэтью стала такой достопримечательностью дома, что ее начали копировать. Из библиотеки он сделал прекрасный зимний сад с бурыми скалами, зелеными папоротниками и пальмами, мозаичными панелями и изысканными фонтанами. Зимой в нем было влажно и тепло как в оранжерее, а летом это было место сумрачной прохлады и тишины, куда почти не долетал шум лондонских улиц.

В этом особняке на Пар-Лейн Мэтью устраивал богатые приемы и жил на широкую ногу, компенсируя несостоятельность своей молодости и годы, проведенные в далеких от цивилизации местах Южной Африки. Однако, он строго следил за тем, чтобы его положение в обществе оставалось прочным и стабильным. Его особенно радовало, что в глазах общественного мнения связи с женщинами благородного происхождения считались допустимыми и даже приветствовались.

Многие годы Мэтью оставался верным Энн, и не только из чувства долга или приличия, но и потому что вся его энергия была направлена на бизнес. Острая боль, причиненная ему изменой Энн и Кортом, толкнула его в объятия продажных женщин Йоханнесбурга и Кимберли, но только приехав в Лондон, он завел себе постоянную любовницу.

Этой дамой стала Эмма, леди Лонгден. Мэтью встретил ее на балу сезона 1890 года и преследовал ее все длинное жаркое лето, не получая никакой награды, кроме искоса брошенного чувственного взгляда или нежного прикосновения руки. Как предписывала традиция, он стал заходить к ней на чай. Предполагалось, что каждый муж пьет чай вне дома; лорд Лонгден не был исключением: иногда он пил чай в своем клубе, иногда с чужими женами. В сравнительном уединении гостиной отношения дошли до страстных объятий и жадных поцелуев, однако приходилось постоянно прислушиваться к шагам за дверью. Но хотя слуги были вышколены так, что не входили без вызова, сложный покрой туго затянутых платьев дамы не позволял событиям развиваться дальше. Мэтью и Эмме пришлось дожидаться осени, когда они оба получили приглашение в один загородный дом, где наблюдательная хозяйка предоставила им спальни в одном крыле. Пока Энн и лорд Лонгден, ничего не подозревая, спали в своих отдельных комнатах, Мэтью прокрался по темному коридору к своей пассии, вспоминая при этом графиню и их тайные встречи в Десборо почти двадцать пять лет тому назад.

Эмма была даже похожа на графиню своими каштановыми волосами и безупречной кожей, своей зрелостью и светскими манерами. Она родила Лонгдену двух сыновей и двух дочерей, и теперь общество позволяло ей завести любовника, но только если эта связь оставалась тайной. То же самое общество становилось безжалостным в своем осуждении мужчины и женщины, которые забылись настолько, что нарушили это строгое правило и допустили, чтобы о их связи узнали.

После рождения Тиффани Энн долго болела, но это была скорее болезнь души, чем тела. Она очень переживала, что у нее забрали ребенка, и ее переполняло отчаяние при мысли, что она больше никогда не увидит дочь. Однако, постепенно она выбралась из черной ямы отчаяния, потянулась к свету и обрела силу духа и желание жить. Разлуку с ребенком она приняла как наказание за свой грех и начала считать дочь умершей, как Викторию.

Когда Энн вернулась в Лондон, ей было тридцать лет, и она была в зените своей красоты. Ее внешность, безупречное происхождение и завидное положение жены «Алмазного Брайта» снискали ей всеобщее внимание. Но долгий путь к выздоровлению оставил на ней свой след: хотя выражение ее лица было спокойным и безмятежным, в глубине ее фиалковых глаз таилась печаль, которая придавала ей отрешенный, неземной вид, сводивший мужчин с ума. Однако, Мэтью не был в числе ее поклонников, а без его внимания даже разнообразная, богатая событиями жизнь лондонского высшего общества казалась ей пустыней.

Их брак стал фикцией — браком на бумаге. На людях они выглядели идеальной парой — богатые, благородного происхождения, красивые и счастливые, у которых есть все. Наедине же они едва разговаривали друг с другом и спали в разных комнатах. В доме на Парк-Лейн, в Десборо или Хайклире было легко держаться на расстоянии, общаясь через слуг. Между ними была такая пропасть, что Мэтью ни разу даже не упомянул о ребенке. Энн считала, что он не знает, кто родился: девочка или мальчик, остался ребенок жить или умер, и это его, видимо, не волновало.

Филип, кажется, его тоже не волновал. Мэтью проводил очень мало времени с сыном, и в те редкие минуты, когда они были вместе, держался с ним с холодной отчужденностью, которую даже старый герцог Десборо находил неестественной.

Энн старалась восполнить недостаток отцовской любви, но не находила у сына ответа. Она никогда не была близка ему, а за время ее болезни они еще больше отдалились друг от друга. Филип не был милым ребенком. На него было приятно смотреть: он был точной копией Энн с белокурыми волосами и фиалковыми глазами, но он всегда выглядел одиноким и отчужденным, настороженно относился к ласкам Энн и боялся осуждения Мэтью. Когда он стал старше, в его взгляде появилось выражение скепсиса и критической оценки окружающего. В этом он походил на свою кузину Джулию, которая всегда была очень осторожна в выборе личных привязанностей — по крайней мере, так было до того, как Мэтью вернулся домой.

Дети Фредди и Изабель были источником постоянного беспокойства Энн.

Чарльзу было семнадцать лет, когда умер его отец. Произошло это неожиданно. На какое-то время состояние здоровья Фредди улучшилось: периоды просветления стали более продолжительными, и воображаемые потоки воды захлестывали его не так часто. Его охрану немного ослабили, и летом 1890 года ему даже позволяли иногда гулять по парку, но всегда в сопровождении двух сторожей. Детям не разрешалось разговаривать с ним или подходить близко, но они все равно побоялись бы это сделать. Они только издали наблюдали, как толстая невысокая фигура их отца послушно бредет между двумя сильными охранниками.

Как-то, уже в конце школьных каникул, Фредди попросился зайти в конюшню. Грум в это время выводил оседланного гунтера для ежедневной прогулки Чарльза. Внезапно Фредди с радостным криком сорвался с места и бросился к лошади. С поразительной ловкостью он вскочил в седло и помчался прочь.

Чарльз, грумы и охранники в смятении бросились к стойлам седлать лошадей, чтобы организовать погоню. Но Фредди взял хороший старт, поэтому сначала Чарльз и его спутники старались хотя бы не потерять его из виду. Он мчался напрямик к имению Десборо, перелетая через заборы и другие препятствия на своем пути. Постепенно преследователи стали нагонять его. Лошадь под Фредди теряла силы: он всегда был грузным мужчиной, а за годы заточения располнел еще больше.

Теперь они были уже на земле Десборо, и Фредди скрылся из виду за холмом. Когда преследователи обогнули заросли и спустились к озеру, они напрасно оглядывали окрестности в поисках беглеца. Местность была пуста — вокруг никого не было.

Именно Чарльз первым нашел гунтера, без седока, стоящего у самой воды. Полный дурных предчувствий, он направил туда свою лошадь, приготовившись увидеть самое худшее. Фредди лежал лицом вниз на мелководье у кромки озера. Его сразу же вытащили, но он был уже мертв.

Чарльз стоял и смотрел на тело человека, который был его отцом — человека, которого он плохо знал и почти не помнил. Ощущая на себе сочувственные взгляды своих спутников, он отвернулся и стал осматривать гунтера, чтобы убедиться, что лошадь ничего не повредила во время долгой скачки из Хайклира.

Он не хотел, чтобы грумы и охранники увидели его эмоции, а главное, чтобы они поняли, что он на самом деле чувствует. Он не горевал по отцу, который был фактически чужим человеком. Нет, это было не горе, а страх. Страх, что в его жилах тоже течет дурная кровь. Страх, что он тоже может лишиться рассудка. Страх, что он может передать свой порок детям. Ведь Чарльз, как многие его предки, тоже боялся воды.

В этом коренилась причина его неприязни к Эдварду. Это была скорее зависть, чем неприязнь. Чарльз хорошо запомнил ссору между родителями в день пожара, когда Фредди назвал Эдварда ублюдком. Конечно, Чарльз не знал фактов, но бурная сцена, свидетелем которой он стал, говорила о том, что эти обвинения были правдой. Каждый раз, когда он смотрел на жизнерадостное, улыбающееся лицо маленького Эдварда, в нем просыпалась черная зависть.

— С тобой все в порядке, — хотелось закричать Чарльзу. — Тебе легко быть счастливым, быть всеобщим любимцем. Твой отец не сошел с ума. — Это было, конечно, несправедливо, ведь Эдвард считал Фредди своим отцом. Просто Эдвард лучше справлялся с этой ситуацией, и его удивляли (но не расстраивали) придирки Чарльза и отсутствие любви со стороны брата.

Хотя Чарльз никогда не говорил на эту тему с Джулией, он чувствовал, что сестра разделяет его страхи. Когда она обратилась к Мэтью за помощью, он решил, что она, так же как и он, воспринимает Мэтью как живое доказательство того, что в жилах не всех Харкорт-Брайтов течет дурная кровь.

Однако, отношения Джулии с Мэтью были гораздо более сложными. С возрастом она превратилась в холодную, сдержанную молодую особу, очень осторожную во всем, что касалось ее чувств. Она никогда не забывала нанесенные ей обиды. Джулия подшила, что еще до несчастного случая мать была равнодушна к ней. Когда умер ее отец, Джулии было пятнадцать лет, и она стала объективно оценивать всех своих родственников мужчин, чтобы определить, есть ли среди них человек, на которого она могла бы положиться. Она поочередно оценила деда, трех своих дядей и двух братьев.

Первого она отклонила, как слишком старого и ворчливого; дядя Хью был равнодушным, занятым своими делами человеком; дядя Николас был очень мил, но слаб. Чарльза она сразу исключила, потому что он сам был озабочен такими же проблемами, а Эдвард был слишком молод. Оставался Мэтью. Мэтью с его привлекательной внешностью, решительной походкой, уверенным голосом и непререкаемым авторитетом.

Сначала он показался ей холодным и немного пугающим, но по мере того, как шли годы, и он постоянно посещал Харкорт-Холл, чтобы вести дела имения до достижения Чарльзом совершеннолетия, уважение Джулии к нему все возрастало. Манеры Мэтью, может быть, внушали страх, но он был надежен в принятии решений, разрешении сложных проблем и всегда говорил то, что думал.

В 1893 году Джулии исполнилось восемнадцать лет, и она готовилась к своему первому светскому сезону.

Восемнадцать — опасный возраст, когда девушка озабочена поисками того, кто мог бы заменить ей отца.

Энн предложила Мэтью, чтобы Джулия приехала к ним на Парк-Лейн, и чтобы Брайты ввели ее в общество. Учитывая все обстоятельства, это было весьма разумное решение, и не имея собственной дочери, Энн надеялась получить от этого события не меньше удовольствия, чем Джулия. Мэтью на удивление быстро согласился с ней. Ему нравилась племянница: она была воспитанная и утонченная и, обладая красотой Изабель и Энн, могла бы стать украшением сезона и гордостью его дома. Все это выглядело так, как если бы он посмотрел в лупу на алмаз и нашел его безупречным.

К несчастью, Джулия обладала и холодной твердостью этого камня. Когда партнер Джулии после первого танца проводил ее к Энн, та сразу заметила надменное выражение на лице девушки и облегчение, с которым молодой человек поспешил к другим, более приятным дамам.

— У тебя такой вид, будто тебе неприятно танцевать. Тебе не понравился Альфред?

— Я нахожу его ужасно несерьезным, — резко ответила Джулия.

— Он происходит из очень древнего графского рода и наследник большого состояния. Со временем он станет серьезнее. Я думаю, он один из самых очаровательных молодых людей Англии.

— Вот и танцуй с ним сама, — обиженно бросила Джулия.

Энн промолчала. В последние несколько недель она постоянно прощала глупые детские выходки Джулии, но даже ее бесконечное терпение начинало иссякать.

— У тебя нет партнера на этот танец? — спросила Энн, когда музыка зазвучала вновь, а Джулия осталась на месте.

Джулия гордо вскинула голову, как это делали бывало девушки Десборо.

— Я получила много приглашений, — заявила она, — но я не собираюсь танцевать каждый танец.

Глупости! — подумала Энн. Любая девушка хочет танцевать каждый танец. Ее просто не приглашали. Хотя она выглядит просто очаровательно в белом платье с высокой прической и жемчужным ожерельем на шее.

— Джулия, пожалуйста, не обижайся на то, что я скажу. Не твоя вина, что ты не знаешь, как надо держаться. Ты воспитывалась иначе, чем другие девушки, и была слишком одинока. Но тебе уделяли бы больше внимания и чаще приглашали на танец, если бы ты научилась улыбаться. Посмотри на девушек в зале — видишь, как они улыбаются и смеются. Мужчины любят, чтобы их развлекали. Красота и хорошее воспитание — это еще не все.

— Вот как? — Джулия повернулась и пристально посмотрела на нее холодным взглядом. — И ты, тетя Энн, конечно, знаешь, как завоевать сердце мужчины и удержать его?

Энн вздрогнула и побледнела.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала она.

— Как только я приехала на Парк-Лейн, я сразу заметила, что Мэтью тебя не любит. Так что я не считаю, что ты вправе давать мне советы. В любом случае, эти мальчики наводят на меня скуку. — Джулия окинула ищущим взглядом толпу, и ее глаза заблестели, когда она нашла то, что искала; золотая голова и широкие плечи Мэтью, пробирающегося к ним через толпу, были хорошо заметны. — Я предпочитаю общество более зрелых мужчин, — тихо сказала Джулия.

— Ты же понимаешь, что я могу в любой момент отправить тебя домой в Хайклир.

— Нет, вот этого-то ты и не сделаешь. Могут пойти разные сплетни. К тому же, — Джулия придала своему лицу выражение абсолютной невинности, — Мэтью ни за что не поверит тебе.

— Джулия, ты скучаешь? Так дело не пойдет. — Мэтью стоял перед ними, сдержанно кланяясь жене и улыбаясь племяннице. — Не хочешь ли доставить удовольствие старому дядюшке, потанцевав с ним?

— О, больше всего на свете! — Джулия тут же вскочила и приняла протянутую руку.

Энн осталась в одиночестве размышлять о случившемся, наблюдая, как холодная Джулия мгновенно превратилась в оживленное, очаровательное существо, с улыбкой взирающее на Мэтью.

Энн не могла понять мотивов такого поведения Джулии. Она еще не догадывалась о том, на что рассчитывала Джулия.

Каждая викторианская девушка из хорошей семьи мечтала или должна была мечтать о замужестве. Но Мэтью был не только женат, а развод был неприемлем в обществе, он еще был к тому же близким родственником. Не могло такого быть, размышляла Энн, чтобы Джулия испытывала физическое влечение к Мэтью, потому что ни одна викторианская девушка не имела ни малейшего представления о сексе. Их держали в полном неведении до первой брачной ночи. Во всех мужчинах, должно быть, есть садистские наклонности, язвительно подумала Энн, но факт остается фактом; Джулия не могла думать о иной близости с мужчиной, кроме объятий и поцелуев. Тогда чего она хочет от Мэтью?

Джулия и сама не смогла бы ответить на этот вопрос, поскольку никогда не задавала его себе, никогда не думала об этом. Она руководствовалась потребностью быть рядом с Мэтью и желанием стать самым главным человеком в его жизни. В будущее она не заглядывала. Чувствуя слабость положения Энн, Джулия решила воспользоваться тем, что казалось ей благоприятной ситуацией.

На утро после бала, она надела свою самую элегантную амазонку и пошла искать Мэтью. Он сидел за письменным столом в библиотеке, читал письмо от Эммы и улыбался. Письма Эммы всегда создавали у него отличное настроение.

— Главное достоинство Эммы, — признался он как-то Николасу, — что она никогда не надоедает. Она ничего не требует и не ставит никаких условий. Она принимает наши отношения такими, как есть. Очень приятный подход, ты не находишь?

И Николас согласился, хотя и с некоторым беспокойством за сестру и легкой завистью к вечному успеху Мэтью у женщин.

Мэтью улыбался, читая очень остроумный и забавный отчет о развлечении, которое леди Локгден посетила накануне, но он нахмурился, дойдя до последнего абзаца.

«Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы были одни, — писала она, — по-настоящему одни. Этот бесконечный сезон дает так мало возможностей для встреч. Как я тоскую по осени и загородным поездкам, когда я могла смотреть на тебя и знать, что ночью ты будешь моим. Ты придешь сегодня к чаю? Прошу, приходи. Я скажу, что ни для кого другого меня нет, и тогда мы сможем побыть наедине хоть немного, и я смогу обнять тебя.»

Мэтью в ужасе смотрел на письмо, написанное крупным женским почерком Эммы. Доверить такие чувства бумаге было само по себе удивительно, но его гораздо больше взволновал тот факт, что Эмма эти чувства испытывает. Как высказал он в разговоре с Николасом, главное, что привлекало Мэтью в ней, был ее нетребовательный характер. Было множество женщин с такой же привлекательной внешностью и таким же знатным происхождением, которые охотно стали бы его любовницами. Мэтью оставался с Эммой, потому что его устраивал ее характер. Но то, что он только что прочитал, показалось ему ужасным — это было как признание в любви, а отношения такого рода не входили в планы Мэтью. Это слишком обременительно и опасно. Он не любил Эмму и никогда не будет ее любить, но… Вдруг Мэтью почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он резко обернулся и увидел Джулию. Она пристально смотрела на письмо.

Джулия пробралась в библиотеку и подкралась сзади к Мэтью, намереваясь в шутку испугать его. Она видела, что он читал письмо, но когда он обернулся, по его выражению она поняла, что ее присутствие он не расценивает как шутку. Он выглядел обеспокоенным, даже растерянным. Взгляд Джулии упал на письмо и она успела кое-что увидеть, прежде чем Мэтью спрятал его в ящик стола. Не деловое письмо, решила она, почерк был женский. Неужели Энн не единственная преграда на пути к ее цели?

Джулия присела на край стола и соблазнительно улыбнулась. Она знала, что выглядит очаровательно в бархатной амазонке цвета лаванды и цилиндре.

— На Роттен-Роу из-за тебя могут возникнуть беспорядки, если ты отправишься туда в таком сногсшибательном виде. — Мэтью уже взял себя в руки и теперь с восхищением смотрел на нее.

Джулия сделала грустное лицо и опустила глаза.

— Никто не обратит на меня внимания. Я никому не нравлюсь.

— Какие глупости, дорогая! Ты — самая очаровательная дебютантка этого сезона. — Голос Мэтью звучал тепло и искренне.

— О, Мэтью, ты в самом деле так думаешь? Ты действительно считаешь меня красивой? — Голос Джулии дрогнул, и ее большие голубые глаза наполнились слезами, которые очень трогательно потекли по ее щекам.

Мэтью с беспокойством смотрел на нее, потом наклонился и взял ее руки в свои.

— Что случилось?

— Никто меня не любит, — зарыдала она. — Тетя Энн говорит, это потому, что я не такая, как все.

— Что! — Мэтью был возмущен. — Энн так сказала? Она не имела права так обижать тебя. Я поговорю с ней, и она извинится перед тобой.

Джулию душили рыдания, и Мэтью встал, чтобы утешить ее. Она положила голову ему на грудь и глубоко вздохнула. К счастью для него она тут же перестала плакать, и Мэтью опустился на стул, держа Джулию на коленях, а она обнимала его за шею.

— Знаешь, а тетя Энн права. Я другая. Она говорит… Нет, это неважно. — Она замолчала, изображая нежелание продолжать.

— Нет уж, говори! — мрачно приказал он. — Позволь мне услышать остальные высказывания твоей тетки.

— Я боюсь, ты будешь на нее сердиться, — начала притворно уклоняться Джулия. — А она так добра ко мне и я не хочу стать причиной неприятностей.

— Говори!

— Ну, она сказала, что в жилах Харкорт-Брайтов течет дурная кровь, — солгала Джулия, смело вкладывая свои собственные страхи в уста ничего не ведающей Энн. — И она права — в конце концов мой отец действительно сошел с ума. Стоит ли удивляться, что мужчины не хотят меня знать? Они боятся, что эти качества я передам своим детям.

— Энн это сказала? — переспросил Мэтью. — Джулия, она не права, совершенно не права. — Он прижал Джулию к себе. — В нашей семье нет никакой дурной крови, как ты выражаешься. То, что случилось с твоим отцом, большое несчастье, но это единичный случай. В роду Харкорт-Брайтов не было сумасшедших, и Бог свидетель, в большинстве благородных семейств Англии есть один-два предка, которые известны теми ли иными… особенностями характера. Есть, однако, один недостаток, которым страдали некоторые члены нашей семьи: это боязнь воды. К сожалению, твой отец обладал им в очень большой степени, а я, напротив, вовсе не подвержен этому страху. Поверь мне, Джулия, тебе не о чем беспокоиться. И я абсолютно уверен, что никто даже не думает об этом.

— И это единственная отрицательная черта, присущая семье?

Ее лицо было так близко, что Мэтью чувствовал запах ее кожи; ее тело так тесно прижалось к нему, что он ощущал биение ее сердца. Когда он заглянул в глубину ее васильковых глаз, то, казалось, увидел картины прошлого и услышал его голос. Первым ему вспомнился кузен Обри, который, как подозревал Мэтью, был гомосексуалистом. Потом его чувства к юной Изабель и голос Фредди: «У Харкорт-Брайтов слабость к очень молодым леди. Посмотри, как дядя Джервас пестует нашу маленькую сестричку».

Мэтью закрыл, глаза; ему стало трудно дышать. Потом он решительно отстранил Джулию и встал.

— Только одна, — заверил он ее.

— Спасибо, Мэтью. Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Мэтью с любопытством посмотрел на нее.

— Скажи мне, Джулия, почему ты называешь Энн «тетя Энн», а меня — просто «Мэтью»?

— Ты ведь не возражаешь, правда? — воскликнула она с беспокойством и улыбнулась, когда он покачал головой. — Я почему-то не воспринимаю тебя, как дядю. Тебя не было здесь, пока я росла, и хотя потом я довольно часто тебя видела, ты мог быть просто другом семьи. — Она помедлила. — Это трудно объяснить, но я не чувствую, что ты — мой близкий родственник. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, конечно, — сказал Мэтью, вытирая пот со лба. — А теперь иди. — Когда она ушла, он еще некоторое время стоял, глядя в окно. — Да, — повторил он, — спаси меня Господь, я точно знаю, что ты имеешь в виду.

Когда Джулия вернулась с прогулки по Роттен-Роу, она первым делом спросила о своих дяде и тете. Мистера Мэтью и леди Энн нет дома, сообщили ей.

Она быстро поднялась по лестнице и вошла в библиотеку. Закрыв за собой дверь, Джулия прислонилась к ней, с бьющимся от волнения сердцем глядя на письменный стол. На столе ничего не было. Она перевела взгляд на ящик стола, куда, как она видела, Мэтью спрятал письмо. Окажется ли он запертым? Решительно сжав губы, она быстро приблизилась и взялась на ручку.

Ящик легко открылся, и она увидела письмо, лежащее на стопке других, написанных тем же разборчивым почерком. Джулия быстро пробежала глазами его содержание, отыскивая доказательства истинных отношений между Мэтью и этой женщиной. Когда она дошла до последнего абзаца, огонь ревности вспыхнула в ней. Значит, бледная, несчастная Энн не была главным препятствием. Эмма Лонгден была любовью Мэтью, властительницей его сердца. Джулия стояла у стола, крепко сжимая письмо в одной руке, а другой задумчиво постукивая по столу. Она мысленно представила себе Эмму — высокую женщину с каштановыми волосами и карими глазами. У нее неплохая фигура, но ведь она уже старая: ей не меньше тридцати. А тете Энн вообще тридцать четыре.

Джулия подняла глаза и увидела собственное отражение в большом зеркале. Она самодовольно улыбнулась при виде своей красоты и молодости. Эти старые дамы не смогут соперничать с ней! Она скоро избавится от них и тогда Мэтью будет принадлежать ей, ей одной!

А пока она прихватит это письмо. Кто знает, когда оно может пригодиться.

Энн собиралась на бал, когда Мэтью вернулся домой. Она делала это молча и без всякого энтузиазма. Она была так грустна и равнодушна, что Генриетта испугалась, не началась ли у нее опять депрессия. И, кажется, она была права. Завернувшись в шелка и украсив себя бриллиантами, Энн вновь ощутила бесполезность своих усилий. Вечер не сулил ей ничего хорошего: предстояло, как всегда, притворяться счастливой супругой; к тому же в ней начинала расти неприязнь к Джулии.

— Весь этот блеск, — сказала она то ли себе, то ли Генриетте, — скрывает печаль и пустоту внутри.

Генриетта ничего не ответила, а достала из футляра знаменитое ожерелье Брайтов и надела его на шею своей хозяйки. Энн с неприязнью посмотрела на него. Как это украшение, она тоже была только символом, который Мэтью демонстрировал по торжественным случаям. Ожерелье было на ней как ошейник раба: ярлык с ее ценой, холодной тяжестью золота и бриллиантов обвивший ее шею.

Энн с отвращением смотрела на ожерелье, когда дверь распахнулась, и Мэтью быстро вошел в комнату. Он так давно не заходил в ее спальню, что даже Генриетта удивленно вскрикнула и поспешила уйти. Теперь он стоял позади Энн, сидящей у туалетного столика, и их взгляды встретились в зеркале.

Она все еще была самой очаровательной женщиной, которую он когда-либо видел, подумал Мэтью, а сегодня она была особенно хороша в сером шелковом платье строгого, безупречного покроя, который отражал ее тонкий вкус. Она была, как всегда, совершенна, каждая прядь ее белокурых волос была на месте, и каждая черточка ее лица отражала тонкое аристократическое изящество. Но за долгие годы их разрыва она стала более отчужденной и холодной, как снежная красавица. Сейчас этот образ усиливался холодным тоном ее серого платья и морозным блеском великолепных камней в ее светлых волосах и на белоснежной шее.

Но внешность может быть обманчивой, и Энн вовсе не была такой холодной. При виде Мэтью жаркий огонь надежды вспыхнул в ней, но тут же угас. Она почувствовала страх и смутные опасения, увидев его мрачное лицо и гнев в глазах.

— Значит, сумасшествие в крови Харкорт-Брайтов, так что ли? — рявкнул он. — Как ты смеешь запугивать бедную девочку, рассказывая такую ужасную ложь?

Несколько секунд Энн безмолвно смотрела на него.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, — наконец произнесла она.

— Не изображай из себя невинность. Помни, что я знаю, что скрывается за твоей безупречной внешностью. У меня был долгий разговор с Джулией, и в конце концов я убедил ее рассказать мне все.

— Воображаю, — сказала Энн, — сколько ее понадобилось убеждать.

— Она не хотела ничего рассказывать; она не хотела стать причиной неприятностей или выставлять тебя в дурном свете.

Энн презрительно усмехнулась.

— Она так сказала? Что ж, продолжай.

Она выслушала рассказ Мэтью о разговоре с Джулией, и когда он закончил, она встала и повернулась лицом к нему. На ее щеках горели пятна гнева.

— Но я ничего подобного не говорила, — сказала она как можно спокойнее, хотя она вся была в напряжении, а ее пальцы теребили складки платья.

— Ты хочешь сказать, что Джулия лжет?

— Да. Ведь в этой ситуации непременно кто-то лжет.

— Тебе было недостаточно до смерти испугать девушку и лишить ее уверенности в себе в самый важный момент ее жизни, теперь ты хочешь представить ее лгуньей. Это просто возмутительно.

— Перед тобой ее слова и мои. И гораздо возмутительнее то, что ты веришь ей, а не мне.

— Я знаю, на какой обман ты способна.

— А эта «милая девочка», думаешь, не способна на обман? Я никогда не думала, что ты, Мэтью Брайт, можешь быть таким глупцом. У нашей дорогой племянницы есть милая особенность, которую ты не разглядел, хотя по тому, как ты ее защищаешь, я вижу, что она сделала все, чтобы скрыть ее от тебя.

— Ты говоришь такое о моей племяннице, дочери моего брата.

— Она и моя племянница тоже, — возмутилась Энн. — Ребенок моей сестры. И Джулия лицом и характером похожа на Изабель. Может быть, этим она и берет тебя, своим сходством с Изабель, со мной, с Николасом, когда мы были молодыми. Или это чувство вины, Мэтью? Насколько велико твое чувство ответственности за печальное детство Джулии? Насколько сильно твое желание загладить свою вину?

— Хватит! — закричал Мэтью, когда до него дошел смысл ее слов. — Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что ты должна извиниться перед Джулией за свою жестокость, и что впредь ты должна следить за тем, что говоришь. Любые необходимые ей наставления будут исходить от меня.

— Я не буду извиняться за то, чего я не говорила, — спокойно ответила Энн. — А если я вынуждена следить за своими словами, то я считаю, что нам с ней не стоит идти сегодня на бал. Кто знает, какие «резкие» слова могут сорваться у меня с языка за долгий вечер, пока мы будем сидеть рядом, потому что ее неприятные манеры отпугивают всех молодых людей!

— Я сам отвезу Джулию на бал. И она будет танцевать каждый танец, потому что я буду ее партнером, если не будет других.

И Мэтью с шумом захлопнул дверь.

Энн упала на стул и долго не двигалась с места. Она очнулась, когда Мэтью вновь оказался рядом с ней, но на этот раз он уже был в вечернем костюме. Он выглядел таким привлекательным и молодым, гораздо моложе своих сорока трех лет.

— Мы с Джулией уезжаем. Я передам хозяйке дома твои извинения и сообщу ей о твоем плохом самочувствии.

Энн слегка кивнула.

— Вот еще что, — продолжал Мэтью. — Я хочу, чтобы в обществе поняли, что Джулия имеет мою поддержку. Ее шансы на замужество поднимутся, когда все поймут, что она занимает вполне определенное положение, а следовательно будет иметь приданое, как моя родная дочь. Поэтому я хочу, чтобы сегодня она надела это ожерелье. — И он протянул руку, чтобы взять его.

Энн испуганно смотрела на него, широко открыв глаза. Она ненавидела ожерелье, но оно было символом ее положения, наглядным доказательством того, что она является женой «Алмазного Брайта», и частью ее парадных украшений, как обручальное кольцо. Она почувствовала себя так, как если бы Мэтью ударил ее, как будто она была изгнана, и ожерелье передавалось новой фаворитке. Она открыла было рот, чтобы возмутиться таким оскорблением, и сказать, что такое ожерелье — неподходящее украшение для молодой незамужней девушки. Но она сдержалась. Джулия была их племянницей, так что в обществе не сочтут это оскорбительным для самой Энн. А ожерелье несет с собой проклятье, в этом Энн была уверена. Оно не принесло ей счастья, и Джулии его тоже не видать. Пусть она наденет ожерелье, и проклятье падет на нее.

— Возьми, — сказала она, но не сняла его. Он дал ей его, пусть сам и возьмет. Она почувствовала, как Мэтью возится с застежкой, потом когда он направился к двери, она последовала за ним.

Джулия ждала на лестнице; ее белое платье резко контрастировало с красными коврами. Она стояла, скромно опустив глаза, пока Мэтью надевал ей на шею ожерелье, а потом взял ее под руку и повел вниз. Спустившись, она обернулась и взглянула с торжествующей улыбкой на неподвижно стоящую Энн.

Это был, говорила себе Джулия несколько часов спустя, самый счастливый вечер в ее жизни. Ее спутником был не только самый привлекательный мужчина в зале, но принц Уэльский оказал ей особую честь, обратив на нее внимание. Его королевское высочество немного поговорил с Мэтью и Джулией, высоко отозвался о ее красоте и пригласил на танец. Шансы Джулин возросли до головокружительной высоты, и она оказалась в центре всеобщего внимания. Когда она закружилась в танце с молодым лордом Альфредом, который был в полном недоумении, как он мог раньше не заметить ее несомненных достоинств, она по-прежнему чувствовала на себе взгляды Мэтью и принца и еще обворожительнее улыбалась своему партнеру.

Мэтью и принц Уэльский действительно смотрели на нее, но говорили они о растущих ценах на «каффиры», как называли акции южно-африканских золотых приисков. Когда принц отошел, Мэтью убедился, что Джулия все еще танцует. В это время к нему приблизилась Эмма. Она ждала возможности подойти и теперь спешила к нему с громким вопросом о состоянии здоровья леди Энн. На самом же деле ей хотелось узнать, почему он не пришел к ней на чай. Мэтью втайне поморщился, внешне оставаясь вежливым и внимательным. Если Эмма начнет требовать объяснений, он без сожаления покинет ее.

Однако Джулия видела лишь статную фигуру леди Лонгден, ее каштановую голову радом с золотой головой Мэтью. Острая ревность вновь пронзила ее — она должна каким-то образом вернуть его внимание. Джулия начала откровенно флиртовать с лордом Альфредом и протанцевала с ним несколько танцев подряд, что дало повод старым дамам говорить о скорой помолвке. Уголком глаза она наблюдала за Мэтью и Эммой, а Мэтью с растущим беспокойством смотрел на столь активное поведение племянницы, испытывая при этом странную ревность, которую он отказывался признавать.

— Я устала, — заявила Джулия в конце очередного вальса, — и хочу отдохнуть и подышать свежим воздухом.

Лорд Альфред обрадовался перспективе, которую открывало такое заявление.

— Давайте отправимся в оранжерею, — быстро предложил он. — Там прохладнее, и мы сможем отдохнуть от всех этих людей.

Джулия медлила и делала вид, что сомневается.

— Не знаю, следует ли мне идти. Мой дядя будет недоволен.

— Ему необязательно об этом знать, — успокоил ее лорд Альфред. — Здесь так много людей, что наше отсутствие никто не заметит. Пойдемте!

Он повел ее к двери, стараясь ускользнуть побыстрее и незаметнее. Но у Джулии не было цели исчезнуть незаметно, поэтому она намеренно задержалась в дверях до тех пор, пока не убедилась, что Мэтью заметил их намерение, и только после этого позволила лорду Альфреду увести себя. Они быстро миновали несколько ярко освещенных коридоров и оказались в зеленом полумраке оранжереи.

Оказавшись в темноте, Джулия сначала ничего не видела и только чувствовала опьяняющий аромат цветов. Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и она прошла мимо едва различимых кустарников, цветов и миниатюрных деревьев к окну. Окна оранжереи выходили в сад, где полная луна сияла на безоблачном небе. Лунный свет проникал через окно, его было достаточно, подумала Джулия, чтобы были видны ее белокурые волосы и белое платье. Лорд Альфред стоял очень близко, восхищенно смотрел на нее и бормотал комплименты ее красоте. Джулия скромно улыбалась, прислушиваясь к внешним звукам и ожидая появления Мэтью. Молодой человек уже положил ей руки на плечи и привлек к себе. Еще секунда — и он поцелует ее, а Мэтью все не было.

В последний момент она услышала звук шагов и тут же вырвалась из рук лорда Альфреда с приглушенным, но достаточно явственным криком.

Лунный свет упал на волосы Мэтью и осветил убийственное выражение его лица, когда он, как клещами, сжал руку Джулии.

— Мне бы следовало ударить вас, — процедил он сквозь зубы лорду Альфреду, — но удовольствие, которое я бы получил, не стоит скандала. В коридоре есть стул, Джулия. Сядь на него и постарайся выглядеть как можно более утомленной. Лорд Альфред, позовите хозяйку дома. Мы скажем ей, что Джулия внезапно заболела, как и моя жена. После этого мы поедем домой.

Через несколько минут они были уже в экипаже, направлявшемся на Парк-Лейн. Мэтью ничего не говорил. Когда они вошли в дом, он бесцеремонно подтолкнул Джулию к лестнице, ведущей в библиотеку. Однако, Джулия предпочла сама выбрать поле боя, и пройдя через библиотеку, вышла в зимний сад, где листья и цветы создавали ей прекрасное обрамление.

— Зачем ты целовала этого идиота? — потребовал ответа Мэтью.

— Я его не целовала, это он пытался поцеловать меня. Хотя и не сделал этого.

— Сделал бы, если бы я не помешал. Не увиливай от ответа. Он сделал тебе предложение?

— Нет. Но я уверена, он был готов это сделать. — Губы Джулии начали дрожать, потому что она решила, что пришло время прибегнуть к слезам.

— Или не сделать. Неужели ты не нашла ничего лучшего, как укрыться с молодым человеком в оранжерее и позволять ему целовать себя до того, как он сделает предложение? — Мэтью схватил ее за плечи и сердито взглянул в полные слез глаза. — Ты глупая девчонка, репутация — это самое главное в нашем обществе!

— Это был бы мой первый поцелуй, — прошептала она. — Еще никто не целовал меня в губы.

Руки Мэтью непроизвольно сжали ее плечи крепче. Помимо его воли в нем вспыхнуло желание; ему захотелось ласкать это белое девственное тело и прижаться губами к этим нежным губам. Он смотрел на нее, и в его глазах отражалась борьба с этим влечением. Искушение было велико. Он почти поддался… Почти, но не окончательно.

Вздрогнув, он оттолкнул ее от себя.

— Тебе придется еще немного подождать этого, — холодно сказал он. — Как твой опекун, я требую, чтобы впредь ты вела себя более осмотрительно.

Мэтью отвернулся, чтобы придти в себя и скрыть свое состояние от Джулии. Ни в коем случае она не должна была догадаться, какие чувства охватили его, и что он чуть было не потерял голову. Потом он вновь повернулся к ней.

— Ожерелье, — произнес он.

Она прижала руки к драгоценным камням.

— Я думала, теперь оно мое.

— Вовсе нет, — нетерпеливо возразил Мэтью.

— Не могла бы я его оставить?

— Нет, конечно. — Непроизвольно Мэтью произнес те же слова, что он сказал Изабель много лет назад. — Оно принадлежит даме, которую я себе выбрал.

Джулия похолодела.

— Ты хочешь сказать, что оно принадлежит самой главной женщине в твоей жизни?

— Да. Моей жене.

Он расстегнул ожерелье, пока Джулия стояла неподвижно, как камень.

— Спокойной ночи, Мэтью.

— Спокойной ночи, дядя, — поправил он ее и вышел.

Джулия осталась одна в зимнем саду; странное противоестественное чувство, которое она испытывала к Мэтью, превратилось в ненависть. Он отверг ее, и на мгновение она почувствовала унижение и отчаяние. Но в налетевшем урагане эмоций одно желание одержало верх над всеми. Жажда мести.