Прочитайте онлайн Короли алмазов | Глава четвертая

Читать книгу Короли алмазов
4318+5548
  • Автор:
  • Перевёл: Н. В. Тимофеева

Глава четвертая

В первые месяцы 1884 года Мэтью сделал для себя новое открытие. Не новую шахту или алмаз необыкновенной красоты или способ усиления своего влияния, а источник другого рода ценностей: свою маленькую дочь.

В отличие от Энн Мэтью не мечтал так страстно о детях и не чувствовал себя обойденным судьбой в те годы, пока у них не было детей. Даже его естественное желание иметь наследника несколько ослабло, как только многие мили пролегли между ним и Фредди. После рождения ребенка он проявлял самый незначительный интерес к дочери, когда навещал Энн, и ни разу не брал ее на руки. Потом ребенка перевели из спальни матери в детскую и поручили заботам няни. Теперь со стороны Мэтью уже требовались специальные усилия, чтобы увидеть дочь, и как раз на это у него, очевидно, не находилось ни времени, ни желания.

Однако, как-то вечером Мэтью вернулся домой с деловой встречи очень поздно и проходил мимо закрытой двери комнаты Энн в свою спальню. Вдруг из детской донесся слабый крик, и Мэтью остановился. Он медленно приблизился к двери детской, которая была открыта, и заглянул внутрь. Комнату освещала тусклая лампа, там никого не было, кроме младенца в кроватке. Няня, вероятно, ушла за чем-нибудь на кухню. Мэтью стоял на пороге и колебался. Он испытывал странное волнение, как будто собирался войти на какую-то чужую территорию, на которую не распространялась его власть. Тут малышка снова закричала, и Мэтью озабоченно нахмурился. Он на цыпочках вошел в комнату и наклонился над кроваткой. Ребенок не плакал, как думал Мэтью, а наоборот, девочка гукала от удовольствия, размахивая крошечными ручками и пинаясь пухленькими ножками. Она посмотрела на Мэтью и сморщилась. О, Боже, подумал он, сейчас она заплачет. Но вместо этого малышка улыбнулась, и сдержанность Мэтью растаяла вместе с ледяной коркой, покрывавшей его сердце.

Он знал, что все считали девочку восхитительной. Получившая королевское имя «Виктория», она радостно смотрела на мир, который, очевидно, казался ей совершенным, своими голубыми глазами в ореоле белокурых волос. Мэтью почувствовал, что он впервые по-настоящему видит дочь, общается с ней — внезапно он осознал, что до сих пор он ни разу не оставался с ней наедине.

Осторожно, чтобы не испугать ее, Мэтью наклонился ниже и протянул ей палец. Виктория тут же схватила его, удивив Мэтью силой, которая была в ее маленьком кулачке. Потихоньку он высвободил палец и пощекотал девочку под подбородком. Сэм, вспомнил он, любил, когда его щекотали под подбородком. Викки, как оказалось, тоже; она загукала и сморщилась от удовольствия, а потом потянулась и схватила Мэтью за бороду. Мэтью рассмеялся.

— Молодец, — восхищенно произнес он, разделяя радость дочери.

У нее нежный овал лица и тонкие черты ее матери, решил Мэтью, но она определенно наследовала его силу и характер.

Он покинул детскую через несколько минут, не желая столкнуться с няней, но с тех пор стал заходить к дочери регулярно, тщательно избегая встреч с няней. Он был полностью очарован крохотным существом, которое появилось в его жизни, таким же доверчивым, любящим и слабым, как когда-то был Сэм. Дочь придала его жизни новые краски и глубокий смысл; она сделала значимым все, чего он хотел добиться. Но часы, проведенные с ребенком, были их секретом, скрываемым от всех, даже от Энн и Корта, потому что на людях Мэтью по-прежнему был сдержан в проявлении своих чувств.

Поэтому он рассердился на себя, когда однажды вечером Энн застала его в детской, и от смущения держался с ней весьма агрессивно.

— Я так, случайно зашел на минутку, — довольно резко ответил он на удивленное восклицание Энн.

— Вот как! — Разочарование быстро сменило вспыхнувшую было в ней надежду, что семья все же небезразлична Мэтью. — Все равно я рада, что ты здесь. Я должна поговорить с тобой об очень важном деле, но я уже несколько дней не могу тебя застать дома.

— Да, сейчас я очень занят. В переговорах с Родсом наступила самая ответственная стадия.

— Я так и подумала. — Ее тон был сдержанным. — К сожалению, другая проблема тоже достигла кризисной точки, и ее нельзя игнорировать даже тебе.

Мэтью понял, куда она клонит, и помрачнел.

— Ты не можешь отрицать наличие оспы в городе, Мэтью. Больше не можешь. Слишком много свидетельств не в твою пользу.

— Ты опять веришь разным слухам. — Но в его голосе не было убедительности.

— Конечно, слухов ходит много, — согласилась Энн, стараясь не потерять терпение и самообладание, — но факт остается фактом, что под так называемой «болезнью Фалстеда», название которой врачи дали от названия фермы, где содержалась группа африканцев из Мозамбика, скрывается обычная оспа.

— Я уверен, что врачи знают, что делают.

Однако, Мэтью не стал резко возражать ей и возмущаться, и это придало Энн мужества.

— В городе ведется своего рода война между Хансом Зауэром с одной стороны и Джеймсоном и его сторонниками с другой. Я поддерживаю доктора Зауэра и намерена предпринять определенные действия. Я хочу, чтобы Ханс Зауэр сделал мне прививку.

Мэтью молча смотрел на нее. Его лицо выражало неудовольствие, но его мысли и эмоции были более сложными. Он уже знал, что сейчас скажет Энн, и непроизвольно взглянул на Викки, лежащую в кроватке. Что же ответить жене?

— И не только мне, — продолжала Энн, — но и Викки, и тебе, и Генриетте, и Пьеру, и всем слугам.

— Я не уверен, что ты достаточно поправилась, чтобы тебе можно было делать такую прививку.

От его неожиданной заботы бледные щеки Энн порозовели.

— Я вполне здорова, — неуверенно ответила она. — Просто я немного устала.

На самом деле ее физическая слабость становилась все более заметной. После многих лет недомогания рождение Викки и раны, нанесенные ей Даниэлем, еще больше ослабили Энн. Однако Энн имела твердое желание восстановить свое здоровье. Ее убежденность в том, что Мэтью безразлична судьба дочери, заставляла ее считать, что Виктория полностью зависит от нее.

Мэтью перевел взгляд на дочь, которая лежала на спине, задрав ножки, и довольно улыбалась. Когда он наклонился, девочка потянулась за цепочкой от его часов. Он все еще колебался.

— Хорошо, — сказал он наконец. У Энн вырвался глубокий вздох облегчения, но Мэтью окончательно не сдался. — Но прививку должен сделать Джеймсон, — потребовал он.

— Мне все равно, кто будет делать прививку, только бы она была сделана и поскорее! Я займусь необходимыми приготовлениями.

— На меня не рассчитывай; у меня в эти дни будет много деловых встреч. Я попрошу Джеймсона зайти ко мне в контору.

Когда он ушел, Энн почувствовала, что ее бьет дрожь; это была реакция на напряженный разговор с Мэтью, но одновременно она дрожала от физической слабости. Мэтью было хорошо рассуждать о том, что они должны добиться лучшего взаимопонимания, но как она могла лучше узнать мужа, которого так редко видела? Мэтью был больше занят строительством своей алмазной империи, чем человеческих отношений.

Часто лежа в постели, Энн думала об Изабель и любви Мэтью к ней. Если смотреть на ситуацию логически и более здраво, вряд ли чувства Мэтью к Изабель могли сохраниться после стольких лет разлуки и несчастья, случившегося с ней. Решив эту проблему, к собственному удовольствию, Энн стала размышлять о дамах Кимберли. Учитывая тот факт, что в городе была группа определенного сорта женщин, с которыми она нигде не сталкивалась, да и по своему социальному положению не могла встретить, она понимала, что у Мэтью была возможность найти в городе сексуальные развлечения, но не длительную любовную связь. Значит, путь, к сердцу Мэтью был открыт, и какая-нибудь активная особа могла его найти.

Инстинкт подсказывал Энн, что когда Мэтью полюбит, это будет страстное и искреннее чувство. Постепенно она начала признаваться себе, что ей хотелось бы, чтобы он полюбил ее.

Ей бы пришлось бороться за его любовь, а значит, подталкивать себя все дальше в ту среду, которую создавала его яркая личность. На мгновение она почувствовала, что стоит в тени, на периферии его жизни, и хотя ей иногда удавалось на миг занять его мысли и чувства, большую часть времени они с Мэтью существовали в разных плоскостях.

Для такой борьбы требовались значительные физические и моральные силы, а после болезни Энн ослабела и устала. Тем не менее она должна преодолеть эту слабость и найти в себе силы для борьбы.

Однако сейчас ее больше всего беспокоила Викки. Энн вынула девочку из кроватки и прижала ее к себе. Что бы ни случилось, ничто не должно причинить боль ребенку; Энн так долго ждала его, дочь была ее главной ценностью. Завтра надо позвать доктора Джеймсона сделать ей прививку. Энн твердо решила уговорить слуг, а если потребуется то и приказать им последовать ее примеру. Она знала, что Джон Корт поможет ей. Вспомнив о Корте, Энн нахмурилась; он беспокоил ее.

На следующий день она собрала всех слуг к приезду доктора, а потом держала Викки на руках, пока той делали прививку. Потом, когда ей самой ввели вакцину, Энн ушла в детскую, оставив Генриетту присматривать за слугами, даже не обратив внимания на испуганные глаза своей горничной.

В тот же день Мэтью встретил доктора Джеймсона в клубе. Доктор был приятелем Родса и заинтересованным лицом в делах алмазных рудников. Поэтому беседа между ним и Мэтью шла о состоянии здоровья отрасли, а не людей. Только когда они стали прощаться, Мэтью вспомнил об оспе.

— Мэт, у меня не осталось вакцины, — извинился Джеймсон. — Я использовал последний флакон у тебя в доме. Через несколько дней мне привезут новую партию, но напомни мне о прививке сам, ладно? Потребность в вакцине так велика, что я не могу за всеми уследить.

Мэтью машинально кивнул, но поглощенный переговорами с Родсом, потом начисто забыл об этом.

Неделю спустя Мэтью согласовал условия с Родсом и объединил свою собственность на руднике Де Бирс с имуществом «Де Бирс Майнинг», которой владел Родс. Это был важный шаг к консолидации всего рудника, и его владельцы — Сесил Родс, Альфред Бейт, Мэтью и Корт — с удовольствием отметили это событие.

На всех шахтах говорили о гении Родса, о его всегда румяном лице, за которым скрывалось, однако, хрупкое здоровье, о его потрепанной одежде, по которой нельзя было сказать, что ее владелец был одним из самых богатых людей Кимберли с годовым доходом не менее пятидесяти тысяч фунтов. В марте его выдвинули в кабинет министров на пост казначея Капской колонии, но правительство просуществовало недолго. Политические устремления Родса шли рука об руку с его деловыми интересами, а его мечта о единой алмазной империи соединялась с желанием изменить лицо Африки.

Мэтью по-прежнему сомневался в разумности распыления энергии и ресурсов между такими полярными целями, но не решался открыто критиковать Родса, в тайне надеясь, что такое сочетание его интересов однажды может оказаться на руку ему самому. Тем временем он, как губка, впитывал все, чему Родс и Бейт могли его научить, и скоро начал вносить собственные дельные предложения. Корт, напротив, казался очень отчужденным и далеким от происходящего.

Это заметила даже Энн; она переживала за Корта, за то, что у него не ладились дела, к которым он совершенно потерял интерес. Однажды в мае она составляла букет из цветов и осенних листьев в гостиной, когда до нее донеслись голоса Мэтью и Корта, вошедших в кабинет. Как обычно, она отложила часть цветов для могилы Сэма и пошла с ними к двери в сад. У входа в кабинет она помедлила и заглянула внутрь. Корт сидел в кресле со стаканом вина в руке, а Мэтью ходил взад и вперед по комнате.

— Ты все сделал не так, Джон, — говорил ему Мэтью. — Ты, кажется, совершенно не разобрался в этом деле. «Кимберли Майн» — ключ к окончательному объединению. В… — Мэтью остановился. — Черт возьми, приятель, ты даже не слушаешь меня, — возмутился он.

Корт действительно не слушал его. Отставив стакан, он смотрел на Энн, как она вырисовывалась в дверном проеме.

— Какие красивые цветы, — мечтательно произнес он.

— Это для Сэма. — Энн улыбнулась им обоим. — Я сейчас вернусь.

Она прошла через лужайку к тому месту в роще, где был похоронен Сэм. Здесь она положила цветы на его могилу — жест признательности и памяти о нем. Когда она вернулась в дом, в кабинете остался только Корт.

— Мэтью не придет к обеду, — сообщил он ей. — Он обедает в клубе.

— Значит, мы будем только вдвоем, Джон. Тебе тоже скоро надоест мое общество, если уже не надоело.

— Никогда, — заверил он ее. — Никогда.

Он взял бутылку и налил себе еще стакан. Энн грустно смотрела на него; он никогда не пил так много, подумала она.

Корт пил потому, что его жизнь была пуста и бессмысленна, без настоящего и будущего. Он даже больше не решался один поехать в вельд: не мог справиться с пустотой в себе и своем существовании. Он пил, чтобы забыть — забыть о чувстве своей неполноценности по сравнению с Мэтью, забыть Алиду и Энн и то, как он сам испортил себе жизнь, но забыть все это не удавалось. И он все еще не мог уехать домой, в Штаты.

Его взгляд, слегка затуманенный вином, остановился на хрупкой фигуре Энн, присевшей на подлокотник кресла. Как непохожа она была на Алиду! Конечно, внешне они были полными противоположностями, но различие было гораздо глубже. Даже ребенком Энн обладала большим жизненным опытом, уверенностью в себе, данными ей ее происхождением и воспитанием. Алида была лесной нимфой, более чувственной от природы, более близкой к земле. Корту всегда хотелось защитить Алиду, но она будила в нем желание обладать ею, и он до сих пор не избавился от шока, вызванного ее связью с Мэтью. К Энн он относился иначе: он уважал ее и восхищался ею, и его отношение к ней было больше рьщарским, чем чувственным. Однако, сейчас он остро ощутил ее близость; ему захотелось стереть выражение озабоченности с ее лица и одновременно сжать ее в объятиях и почувствовать ее стройное тело рядом со своим. Корт взял стакан с вином и сделал еще один глоток.

Энн видела в его лице признаки апатии и разочарования и отметила, что в его каштановых волосах появились серебряные нити. Она знала, что во всем виноват Мэтью — совершенно непреднамеренно он губил Корта. Менее заметная личность Корта и его внутренняя сила постепенно разрушались и уходили в тень более яркой личности его друга.

— Почему ты позволяешь ему так разговаривать с тобой? — мягко спросила она. — Он обращается с тобой как с маленьким мальчиком, который не понимает, что делают взрослые. Иногда он просто груб с тобой. Почему, Джон? Почему ты не дашь ему отпор?

— К чему все это? — ответил Корт вопросом на вопрос. — Я не люблю стычки и ссоры, Энн, особенно если нет надежды выиграть.

— Мэтью должен быть благодарен тебе. — Энн села в кресло и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты помешал ему купить подложную заявку на участок; ты спас его от суда Линча; ты верил в синюю землю, когда все остальные уже отступились. Это ты должен руководить вашей корпорацией, а не Мэтью.

— Нет, его вклад гораздо больше моего. К тому же у него есть призвание руководителя, а у меня — нет. Я думаю, в душе я так и остался простым провинциальным парнем, и в сфере большого бизнеса чувствую себя не в своей тарелке. Наверное, мне надо было заниматься исследованиями. А что касается благодарности… — Корт пожал плечами. — Делаешь что-то не для того, чтобы заслужить благодарность, а потому что именно это в тот момент надо сделать.

— А ты уверен, что сейчас делаешь то, что нужно?

Корт на минуту задумался.

— Нет, — искренне признался он, — нет, я не могу честно сказать, что я в это верю. По правде говоря, я как будто жду чего-то, какого-то знака, который подскажет мне, когда я могу вернуться домой.

— Назад в Бостон, — тихо сказала Энн, — где море прозрачно, воздух чист, а люди свободны.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Странно, что ты это говоришь. Свобода так важна для американцев, что я считал, что здесь только я это замечаю. Здесь люди лишены свободы, верно? Шахты — как открытые тюрьмы, и каждый из нас прикован к ним невидимыми цепями алчности.

— За исключением тебя и меня. Я связана с Мэтью, но ты, Джон? Что держит тебя здесь?

— Я же сказал тебе. Я жду знака. — Он улыбнулся ей поверх стакана, который поднес к губам. Он не мог никому признаться, даже себе, что он тоже связан с Мэтью и не может разорвать эти узы. — Но если мы говорим о таких личных вещах, я хочу рассказать тебе одну историю. Я уже достаточно выпил, чтобы рассказать ее! Понимаешь, Энн, ты отлично притворяешься перед всеми, но я живу здесь, и ты меня не проведешь.

Энн нахмурилась и насторожилась, ожидая, что он еще скажет.

Корт залпом допил вино. Он знал, что Энн любит Мэтью; она старалась это скрывать, но он замечал, как менялось выражение ее лица и движения ее тела в его присутствии. Он знал о ее чувстве, но не догадывался о его внутреннем противоречии.

— Я помню, как случилось, что Сэм привязался к нам. Мэтью не нужна была собака, но Сэм был настойчив. Пес верил, что если он будет держаться рядом, то он в конце концов завоюет любовь Мэтью. И он оказался прав!

Молчание казалось бесконечным, но наконец Энн взяла руку Корта в свои ладони и крепко сжала.

— Какой ты хороший друг! — Она не могла обидеть его, сказав, что он заблуждается. — Ты дал мне надежду, а она стоит дюжины ваших алмазов.

— А приезд твоего брата — другой дюжины.

— Разве Мэтью не сказал тебе? Он написал Николасу, чтобы тот не приезжал. — Разочарование Энн было явным.

— Почему? Ты так долго ждала этого. И я хотел встретиться с этим воплощением братских добродетелей.

— Оспа! — с горечью ответила Энн.

— Ах, вот оно что! — Корт задумался. — Значит, Мэтью признал распространение эпидемии?

— Да, но к сожалению, как и большинство жителей, он признал это слишком поздно. Ты знаешь последние данные? Отмечено 1200 случаев заболевания и 350 смертей.

Корт кивнул.

— Это только начало.

— Если бы только Мэтью послушался меня! — воскликнула Энн.

Корт удивленно взглянул на нее.

— Неужели ты винишь в этом Мэтью? Он делал то, что считал правильным. Энн, ты должна понять, что Мэтью прирожденный бизнесмен и руководитель. Когда его собственных знаний не хватает, он обращается к специалистам — как раньше он пользовался моими знаниями в геологии. И сейчас в случае с оспой Мэтью рассматривал свидетельства и оценивал мнение медиков. Большинство врачей заявили, что оспы нет. Потом оказалось, что они ошибались, но для Мэтью было вполне естественным быть на стороне большинства.

— Понимаю. — Энн тщательно все обдумала. — Я должна признаться, что не рассматривала этот вопрос с такой точки зрения. Однако, взаимные обвинения теперь не помогут. Джон, ты должен быть очень осторожен — говорят, болезнь свирепствует в рабочих поселках, а ты часто бываешь там.

— Я не могу не посещать поселки. Это моя обязанность проверять, есть ли у рабочих еда и каковы условия их жизни. К тому же я сделал прививку. Но я постараюсь быть особенно осторожным, — пообещал Корт. — Обещай сделать то же самое.

— Может быть мне следует перестать ходить в больницу, — медленно произнесла Энн. — Там отмечена крупная вспышка болезни, и в тамошних условиях будет трудно сохранять осторожность.

Слова Энн оказались пророческими; на следующий день Генриетта начала жаловаться на головную боль и ломоту в спине, как при простуде. Она легла в постель, но ее состояние все ухудшалось, и к ночи началась рвота и поднялась высокая температура. Вскоре появилась сыпь, и испуганная Энн послала за доктором.

— Но она же сделала прививку, — удивлялась Энн. — Откуда могла взяться оспа?

Муж Генриетты с трудом пробормотал сквозь сотрясавшие его рыдания.

— Нет! Нет!

— Пьер, почему ты говоришь «нет»?

— Она притворилась, что ей нужно уйти, пообещав потом вернуться для прививки, но не вернулась. Она слишком ее боялась.

— Ты должен был сказать мне об этом! — Энн закрыла лицо руками. — Или она должна была сказать мне! Пьер, а ты?

— Да, мадам, — чуть слышно выдохнул он.

— Слава Богу! Я хочу, чтобы ты проверил, все ли слуги в доме были привиты, а потом поможешь мне приготовить для Генриетты постель в свободной комнате в дальнем конце конюшни.

Пьер молча смотрел на нее, а Мэтью взорвался.

— Генриетта будет немедленно удалена из дома. Она отправится в больницу.

— Нет!

— Она не останется здесь, чтобы не перезаразить весь дом. — Викки прежде всего подумал Мэтью. Викки.

— Она останется здесь и не заразит никого, потому что всем остальным были сделаны прививки.

Мэтью отвернулся и посмотрел в окно, так чтобы никто не заметил беспокойство в его взгляде. Он не мог заставить себя признаться, что не сделал прививку, что был так занят, что забыл о ней. Потом он немного успокоился, подумав, что Викки была сделана прививка — с ней будет все в порядке. Иначе не может быть. Однако, увезут Генриетту в больницу или она останется здесь, инфекция уже проникла в дом. Сам же Мэтью не мог здесь оставаться.

— И кто, по-твоему, будет за ней ухаживать? — Мэтью было бы спокойнее, если бы Генриетту отправили в больницу.

— Я, — решительно ответила она.

— Ты сошла с ума. Окончательно сошла с ума!

— Я привезла Генриетту в Кимберли, — спокойно сказала Энн. — Я за нее отвечаю и буду ухаживать за ней.

— Но я здесь не останусь. Я ухожу в клуб.

— Естественно ты можешь идти, куда угодно, — ответила Энн, — но ты не помешаешь мне сделать то, что я считаю правильным.

Мэтью вышел из комнаты, хлопнув дверью, и Пьер поспешил за ним. У себя в спальне Мэтью с облегчением вытер пот со лба. Его отсутствие будет воспринято, как следствие его скверного характера и упрямства, и никто не заподозрит правду. Он приказал уложить кое-что из одежды и отправить вещи в клуб, потом пошел в детскую попрощаться с Викки, но уже взявшись за ручку двери, остановился. Он не видел Генриетту уже несколько дней и был уверен, что не был в контакте с больной. В любом случае, у Викки должен быть иммунитет. Но все равно Мэтью решил не рисковать. Он опустил руку и с тяжелым сердцем покинув дом, поехал в приемную Джеймсона на запоздалую прививку.

В гостиной Энн с усталой улыбкой обратилась к Корту.

— А куда пойдешь ты, Джон?

— Я останусь здесь. Может быть, я как-то смогу помочь.

— Конечно! Присмотришь за Викки вместо меня? Я буду в изоляции с Генриеттой, и самое тяжелое для меня будет беспокойство о дочери.

Корт кивнул и ободряюще прикоснулся к ее плечу.

— Как было бы прекрасно, — тихо сказала Энн, — если бы Мэтью тоже беспокоился о Викки и старался мне помочь.

Дом был построен в виде несимметричной буквы Т; общие комнаты находились в центральной части, а спальни занимали оба крыла. Чернокожие слуги спали в постройке на конном дворе. В дальнем конце конюшни была одна свободная комната; туда Энн и велела поместить Генриетту. Ей удалось втиснуть две кровати в крохотную комнату и обеспечить строгую изоляцию. Только Пьер мог приближаться к комнате и то только для того, чтобы поставить у двери еду и воду.

Генриетта металась на узкой постели и бредила. Все ее тело, лицо и руки было покрыто сыпью, и скоро вся кожа превратилась в сплошную гноящуюся рану. Ее била дрожь и мучила жажда. Спустя четыре дня гнойники прорвались, ранки стали затягиваться коркой и ужасно чесаться. Энн пыталась удержать руки Генриетты в покое, но это ей не всегда удавалось, и на лице Генриетты, там где она сдирала засохшую корку, оставались глубокие шрамы. Потом температура спала, а как только короста сошла, Энн поняла, что кризис и опасность заражения миновали. Но даже после этого они оставались в изоляции еще несколько дней; в эти дни Энн особенно беспокоилась о Викки и Мэтью, думала о хозяйстве, а Генриетта молча сидела перед зеркалом, с ужасом глядя на свое обезображенное лицо. Ее кожа стала жесткой и бугристой, как корка хлеба, и все еще сохраняла ярко-розовый цвет.

— Пьер, — тихо произнесла Генриетта. — Как я встречусь с Пьером?

— После оспы всегда остаются отметины, — мягко сказала Энн, — но цвет кожи станет нормальным, и шрамы поблекнут. Пьер любит тебя, и я уверена, что он любит тебя не только за твое лицо.

— Я не представляю, как он решится подойти ко мне. Сможет ли прикоснуться ко мне? — и из глаз Генриетты полились слезы.

— Ну, конечно, ведь он так соскучился за эти дни, — успокоила ее Энн. — Ну, взгляни в зеркало еще раз. Твои глаза не изменились, верно? Прекрасные глаза, Генриетта, большие и темные, и они скоро снова будут яркими и блестящими. И волосы у тебя замечательные, хотя сейчас, может быть, они выглядят не лучшим образом, потому что я не смогла как следует расчесать их. Оставайся здесь, а я пришлю сюда Пьера.

— Нет! — взмолилась Генриетта. — Не сейчас. Прошу вас, миледи, я не хочу пока никого видеть.

— Ты должна, — твердо сказала Энн.

Она вышла из конюшни и направилась к черному ходу дома, радуясь теплым лучам солнца на своих бледных щеках. Три прошедшие недели утомили ее больше, чем она осознавала. Платье свободно болталось на ней; глаза на похудевшем лице глядели тускло и устало.

Дом показался ей огромным, прохладным и просторным после тесноты лазарета. Пьера на кухне не было, поэтому Энн поддалась искушению и потихоньку поднялась в детскую. Викки спала в своей кроватке, зажав крохотный пальчик во рту. Она была такая милая, что Энн не выдержала и нарушила одно из своих собственных правил: взяла на руки ребенка и разбудила его. Девочка не заплакала, а просто открыла глаза и, узнав мать, улыбнулась. Глаза Энн наполнились слезами; она прижала к себе дочь, вдохнула знакомый родной запах и подумала, какой спокойной растет ее малышка — она даже не смогла вспомнить, чтобы Викки когда-нибудь плакала.

Вспомнив о своей цели, Энн положила девочку в кроватку и направилась в кабинет. Она удивилась, застав там и Мэтью и Корта; очевидно, добровольная ссылка Мэтью уже окончилась.

Корт тепло приветствовал ее, но Мэтью смотрел на жену настороженно.

— Ты уверена, что всякая опасность заражения исключена? — спросил он.

— Абсолютно уверена, — холодно ответила Энн, — во всяком случае я не заболела оспой. Я хочу поговорить с Пьером. Джон, не можешь ли ты найти его?

Они с Мэтью остались ждать. Мэтью так никогда и не рассказал Энн, что он вернулся в дом, как только доктор Джеймсон сказал, что никакой опасности нет, и сам постоянно присматривал за ребенком.

Когда Корт вернулся в сопровождении Пьера, Энн коротко объяснила, в каком состоянии находится Генриетта.

— Ты должен помочь ей, Пьер. Если она увидит, что ты ужаснулся при виде ее, это нанесет ей тяжелую психическую травму. Иди и докажи, что ты по-прежнему любишь ее. В противном случае можешь искать себе другое место.

Ее маленькая фигурка излучала такую твердость и решительность, что Корт с трудом скрыл улыбку, когда Пьер поклонился и поспешно покинул комнату в стремлении угодить «миледи».

Вдруг Энн ощутила такую усталость и изнеможение, как будто весь груз и напряжение последних недель навалились на нее. Она добралась до своей постели и сразу же заснула.

Ночью ее разбудил необычный звук, такой непривычный, что она несколько минут лежала, прислушиваясь к нему и стараясь понять, что это такое. Потом вздрогнув, она вскочила с постели и бросилась в детскую. Это плакала Виктория. Беспомощно плакал ребенок, который раньше никогда не испытывал боли.

У кроватки девочки стояла няня. Она испуганно повернулась к Энн и истерически зарыдала, показывая на ребенка.

Энн положила дрожащую руку на лоб дочери, который был обжигающе горяч. Викки захныкала.

В слабом свете ночника Энн различила красные пятна на шее девочки.

— Нет! — вскрикнула она, — это невозможно! Ей сделали прививку. Я сама ввдела, как доктор ввел ей вакцину.

Энн схватила дочь и прижала ее к себе, как будто это могло ее исцелить. Напряжение в ее душе достигло такой силы, что у нее из груди вырвался крик. Нервная дрожь била все ее тело, но вскоре напряжение спало, и к тому моменту, когда в комнату вбежали Мэтью и Корт, она уже взяла себя в руки.

— Уведите ее отсюда! — велела она, указав на рыдающую в истерике няню. — От нее не будет никакой помощи. Позовите Генриетту.

Но Генриетта уже пришла, и обе женщины вместе стали ухаживать за больным ребенком.

Температура была очень высокой. Они пытались снизить ее, обтирая девочку и ставя холодные компрессы. Но сыпь все выступала, и Викки жалобно хныкала, когда Энн держала ее ручки, не давая расчесывать ранки.

Мэтью и Корт не покидали дом. От беспомощности и тревоги они пытались найти забвение в вине и пили всю ночь. Но алкоголь не действовал на Мэтью; его голова оставалась трезвой, и мысли постоянно возвращались к ребенку.

Один день сменился другим, потом третьим и четвертым, но обе женщины так и не сомкнули глаз. Или так только казалось Энн, которая устало сидела в кресле, пока Генриетта смотрела за ребенком; на самом деле они все же дремали время от времени. И как бы в подтверждение этому ее голова отяжелела, и она погрузилась в полудрему. В каком-то тумане, который клубился вокруг нее, она несколько раз ясно видела Джона Корта, с беспокойством склоняющегося над ней, и она почти поверила, что видела Мэтью, шагающего взад и вперед по комнате с Викки на руках. Наверное, это ей приснилось?

Она вздрогнула и очнулась, когда Генриетта произнесла:

— Температура снова поднимается.

— О, нет! — Сон моментально исчез. — Она слабеет. Не знаю, выдержит ли она новый приступ.

Малышка была вся в поту; ее волосы потемнели, а личико было ярко-красным, так что сыпи почти не было видно. Энн взяла ее на руки и почувствовала, как маленькое тельце напряглось. По нему пробежала судорога, и девочка затихла.

У Энн замерло сердце. Она закрыла глаза. Или температура упала, или… Энн стояла, по-прежнему прижимая к себе неподвижное тельце малышки, и даже не открывая глаз, уже знала, что девочка умерла.

Генриетта начала всхлипывать.

Энн села, не выпуская из рук мертвого тела дочери и устремив взгляд в пустоту. В состоянии полного шока она не могла ни говорить, ни плакать, ни даже двигаться. Сразу же пришли Мэтью и Корт и попытались забрать у нее ребенка, но ее руки только крепче сжимали тело. Потребовалось больше часа, чтобы высвободить Викторию из рук Энн, потом Мэтью поднял обессилевшую Энн со стула и перенес ее на кровать. Она сознавала, что уже наступила ночь, что силы покинули ее, и что Мэтью просидел рядом с ней до рассвета.

Потом пришла Генриетта, спустя некоторое время ее вновь сменил Мэтью. Казалось, они боялись оставить ее одну. Энн молча выполняла их просьбы и кое-как дожила до того дня, когда она, пошатываясь, дошла до экипажа, а потом медленно прошла по извилистой дорожке кладбища. Ее взгляд был прикован к маленькому белому гробику. Виктория, такая красивая и веселая, такая милая, любимая и родная. Как могло случиться, что она уже никогда не вырастет, никогда не будет ходить и говорить, никогда не будет танцевать на балу и не узнает вкус поцелуя? Это несправедливо! Гнев вспыхнул в сердце Энн. Бог жесток — почему он забрал ее? Викторию, которую она так долго ждала, и которой радовалась так недолго. Но Энн по-прежнему не могла заплакать — боль и гнев нарастали в ней, но глаза оставались сухими. Вместе с болью и гневом пришло ощущение вины; вины, в которой она еще не признавалась, но которая сдерживала все ее эмоции.

Мэтью тоже смотрел на гроб дочери, и его сердце медленно покрывалось слоем льда. Он взглянул на мертвенно бледное лицо Энн, чувствуя глубокое сострадание к ней и непривычное спокойствие оттого, что они сейчас вместе делили вину и горе. Когда Викторию опустили в могилу, Мэтью обнял Энн за плечи и тяжело вздохнул. Он знал, по какой тропинке должно повести их горе. Но сможет ли он, решится ли снова так сильно полюбить ребенка?

Глаза Энн все так же оставались сухими, и прошла еще неделя прежде, чем она дала волю слезам. Каждую ночь Мэтью приходил к ней в комнату и спал рядом, но не делал даже попытки дотронуться до нее. Каждую ночь Энн подолгу лежала без сна, пока наконец не почувствовала, что уже может поговорить с ним.

— Как это могло случиться? Ей ведь была сделана прививка.

— Джеймсон говорит, что, вероятно, вакцина была плохой. Может быть, слишком долго находилась на солнце и жаре. Невероятно, что только одна Вики заболела.

— Но ведь потом прививку проверяли, чтобы убедиться, что вакцина подействовала, — настаивала Энн.

— Может быть, ее ручка просто опухла от жары, и это ввело врачей в заблуждение.

Голос Мэтью звучал ровно и глухо, и Энн чувствовала, что между ними лежит бездна несказанного.

— Ты винишь меня, не так ли? — Наконец она решилась произнести это.

— Я считаю, что было глупо с твоей стороны ухаживать за Генриеттой и подвергать опасности инфекции домашних, — осторожно ответил он.

— Значит, ты думаешь, что Викки заразилась таким образом? От Генриетты?

— Не обязательно. Пожалуйста, не будем говорить об этом, Энн. Викки уже нельзя вернуть.

Но Энн как раз и хотела поспорить; хотела освободить свою душу от страданий.

— Но в глубине души ты обвиняешь меня, так же как я обвиняю тебя. Если бы ты послушался меня в прошлом году, эпидемии могло бы не быть. Ты и твои драгоценные друзья с рудников подвергли опасности весь город. Ты…

— Прекрати, Энн! — грубо оборвал ее Мэтью. — Такими разговорами ты ничего не добьешься. Постарайся уснуть.

— Это твоя вина! Ты убил моего ребенка. О, тебе это безразлично, ты никогда не любил ее, так же, как ты никогда не любил меня…

Удар его ладони пришелся ей по щеке. Мэтью наклонился над ней, его лицо пылало гневом.

— Как ты смеешь говорить, что я не любил ее! Она была и моей дочерью тоже, и я любил ее больше, чем ты можешь себе представить. Я страдал эти недели не меньше твоего, но ты думала только о себе!

Энн в ужасе смотрела на него. Он был прав — она ни на минуту не задумалась о горе других.

— Втайне ты винишь себя за смерть Викки. Ты поступила неправильно, выхаживая Генриетту в доме, хотя все, кто тебя знает, понимают, что ты сделала это из лучших побуждений. Я не верю, что Виктория заразилась от Генриетты. Ты слышишь меня, Энн? Я в это не верю и поэтому не считаю, что ты убила ее. Если ты сможешь поверить мне, это будет первым шагом к твоему выздоровлению. Второй шаг — как следует поплакать; нехорошо носить свое горе в себе. Есть еще третий шаг… — Он помедлил.

— Какой? — шепотом спросила Энн.

— Родить другого ребенка.

Она почувствовала его губы на своем лице, ощутила его быстрые нежные поцелуи, и хотя страсть не просыпалась в ней, Энн была рада его ласкам. Мэтью, кажется, почувствовал ее настроение: не стараясь больше возбудить ее, он вошел в нее быстро и решительно. Энн ощущала внутри себя быстрые толчки его члена и, закрыв глаза, мысленно видела дорогие ей картины — свою маленькую дочь. Когда Мэтью достиг оргазма, Энн тоже испытала удовлетворение. Только вместо сексуального удовлетворения она вдруг почувствовала, как рыдания рвутся у нее из груди, и слезы принесли ей такое облегчение, какого она еще не знала.

Впервые после этого Мэтью не отвернулся от нее, а держал ее в своих объятиях и утешал. Таким образом он хотел показать, что разделяет ее горе и сочувствует ей.

Однако в ту ночь Энн не забеременела; прошло еще три месяца, прежде чем она поняла, что опять ждет ребенка. Филип родился в июне 1885 года, год с небольшим спустя после смерти Виктории. Мэтью был рад иметь сына, которому он мог передать свое состояние, и который мог продолжить его алмазную династию. Но он не привязался к Филипу так, как к Виктории. Он не решился так скоро рисковать своими чувствами.