Прочитайте онлайн Короли алмазов | Глава первая

Читать книгу Короли алмазов
4318+5135
  • Автор:
  • Перевёл: Н. В. Тимофеева
  • Язык: ru

Глава первая

Шесть лет спустя, весной 1883 года дом Брайтов выглядел уже совершенно иначе. Жесткие линии его кирпичных стен смягчали заметно выросшие кусты и деревья, которые, благодаря неустанной заботе Энн и постоянному поливу, начали давать благодатную тень. Многие состоятельные люди последовали примеру Мэтью и перебрались из перенаселенного убогого города в новые дома, украшенные башенками и колоннами, балюстрадами и широкими верандами. Но даже это избранное соседство было пронизано ощущением временности, что было такой же частью Кимберли, как алмазоносная синяя земля.

Западный Грикваленд был аннексирован Капской колонией, и пока бурные события, происходившие в соседних государствах, не коснулись Кимберли. Восстание зулусов 1879 года и англо-бурская война 1880–1881 годов не помешали добыче алмазов. Богачи Кимберли занимались только своим бизнесом, за исключением одного из самых влиятельных жителей города, Сесила Родса, который считал алмазы хорошим средством для достижения любых целей. Как и Мэтью, Родс прекрасно понимал, что богатство дает власть, но в отличии от Мэтью, он был одержим идеями национализма и намеревался использовать свои деньги и власть на расширение и процветание Британской империи.

Среди лидеров алмазодобывающей промышленности появились и новые люди. Чарльз Радд с самого начала был партнером Родса на шахте Де Бирс, потом к ним присоединился расчетливый и образованный Альфред Бейт. Барни Барнато, нахальный кокни из Уайтчепела, соперничал за право главенства в «Кимберли майн» с Дж. Б. Робинсоном, постоянно разгуливавшим в намозолившем всем глаза пробковом шлеме. Главные участники алмазной драмы уже определились и исподволь началась борьба за главные роли.

Мэтью действовал очень осторожно. В 1880 году Родс основал компанию «Де Бирс Майнинг», которая объединила владения Родса и Радда с другими синдикатами; он постоянно делал Мэтью предложения войти в его компанию. Мэтью уже был готов согласиться, но выжидал, чтобы заключить договор на самых выгодных для себя условиях. На его участках в «Кимберли Майк» часто случались оползни, но у него было достаточно средств, чтобы продолжать разработки. Мэтью был уверен, что сможет одолеть нынешний спад и выйти из него сильнее, чем прежде. Он знал, что, как и в прежние кризисные периоды, менее удачливые старатели будут вынуждены продавать свои участки и продавать дешево. Уже осталось немного мелких владельцев участков, которые упрямо держались за свою землю, как Виллем Якобс и его приемный сын Даниэль Стейн, и Мэтью рассчитывал поглотить их своим синдикатом прежде, чем объединяться с Родсом. Чем большим количеством участков он будет владеть, тем больше влияния будет у него в компании. Мэтью был не против играть вторую скрипку в компании Родса, но, черт возьми, подчиняться кому-либо другому он не собирался.

Мэтью обедал с Кортом в Кимберли-клубе, где каждый мог посмотреть на своих конкурентов и оценить конъюнктуру в отрасли. При желании можно было манипулировать этой своеобразной биржей и одним своим поведением или выбором собеседников заставлять циркулировать разные слухи. В этой атмосфере Мэтью был в своей стихии, а Корт чувствовал себя неуютно и одиноко. Утро они провели, наблюдая и оценивая организацию работ. Синяя земля, или «кимберлит», доставлялась на сортировочные столы, рассыпалась тонким слоем, периодически смачивалась водой и дробилась. Африканские рабочие ускоряли этот процесс, разбивая самые крупные комки ломами, а далее измельченная порода поступала в специальные промывочные машины. У Мэтью с Кортом были надежные управляющие, но иногда они любили появляться на промывке, особенно в такое время, как сейчас, когда вокруг было столько беспорядков.

— Одному Богу известно, почему мы возимся с алмазами, — сказал Корт, — когда на них такие низкие цены.

— Кризис не может долго продолжаться. Родс прав, когда он говорит, что каждый мужчина, вступая в брак, хочет приобрести бриллиант для своей невесты. Сколько бриллиантов он купит, зависит от рынка: если бриллианты дороги, он купит мало; если они дешевы, он купит больше. Однако, общее количество потраченных денег будет одинаковым. Родс оценивает ежегодный объем продажи в четыре миллиона фунтов стерлингов.

— Тогда он выступает не только за слияние шахт, но и за регулирование добычи.

— Эти вещи неотделимы друг от друга, потому что цена на алмазы зависит от их предложения. Лет десять назад один эксперт сказал, что алмазы требуют очень деликатного обращения; должна быть такая рука, которая может их придержать, если так складывается обстановка. Я предлагаю, Джон, держать руку на пульсе.

— Но пока все зависит от рабочих, — напомнил ему Корт. — Белые рабочие опять бастуют, потому что они не хотят, чтобы их обыскивали. «А кто будет обыскивать тех, кто проводит обыск?», спрашивают они, и я разделяю их точку зрения.

— Мы все знаем, что закон 1882 года о торговле алмазами имеет много недостатков по части мер борьбы с торговцами крадеными алмазами, — ответил Мэтью. — Но все равно, это самый строгий закон, когда-либо принятый на английской территории, потому что согласно ему обвиняемый уже считается виновным, если не будет доказано обратное.

— Я согласен, что торговля крадеными алмазами — проклятье нашей промышленности, но даже я считаю, что полиция часто заходит слишком далеко, задерживая подозреваемых и обыскивая рабочих. Что же касается беспорядков, то ты никогда не убедишь меня в необходимости держать африканских рабочих за забором из колючей проволоки на протяжении всех шести месяцев их контракта.

— Это необходимо, — настаивал Мэтью. — К тому же, африканцы там живут в хороших условиях и лучше питаются, чем раньше, и они выйдут оттуда более здоровыми, чем были, когда вошли туда.

— За твоей отеческой заботой скрывается тот факт, что ты хочешь прежде всего остановить кражи алмазов, а не улучшить жизнь рабочих. Как ты думаешь, наши рабочие тоже будут выступать против закона об обысках?

— Я надеюсь, что наши люди настроены лояльно, — задумчиво произнес Мэтью, — а если приезжие рабочие не выйдут на работу, — кстати, мне очень хочется, чтобы Коннор и Браун именно так и поступили, потому что они по уши увязли в торговле крадеными алмазами — у нас хватит других, чтобы продолжать работу. Ничто не должно остановить производство.

— Я сомневаюсь, что Николас согласился бы с тобой. Продажа алмазов в Лондоне снизилась.

— Тем не менее дела у нас идут лучше, чем у всех остальных. — Тон Мэтью был довольно резок. Он болезненно воспринимал намеки, что пристраивает на выгодную работу друзей, когда Николас возглавил «Брайт Даймондс» на Хаттон-Гарден. — И я все же считаю, что мы должны открыть контору в Нью-Йорке. «Корт Даймондс». Звучит неплохо?

— Конечно. Но когда придет время, я бы хотел сам руководить этим отделением, а пока я не готов покинуть Кимберли.

— Я ничего не имею против. Пойми меня правильно, мне вовсе не хочется расставаться с тобой; мы ведь так долго были вместе. Но представительство в Америке очень важно для нашего бизнеса. Вспомни, как успешно ты продал алмаз Тиффани.

Наступило молчание. Они оба вспомнили желто-золотистый алмаз, который они нашли на шахте в Кимберли: самый крупный в мире желтый алмаз, который Корт продал знаменитой нью-йоркской фирме Чарльза Тиффани.

— Когда-нибудь, — сказал Корт, — но не сейчас. — Не мог же он сказать Мэтью, что у него не хватит решимости покинуть Энн.

— Понимаю. Ты хочешь оставаться здесь, чтобы самому блюсти свои интересы, — поддразнил его Мэтью. — Ты не доверяешь мне увеличивать твой банковский счет, хотя он у тебя, вероятно, самый большой в Кимберли. Кроме своей поездки в Америку в семьдесят девятом ты больше ни на что не тратил.

— Мне не на что и не на кого тратить деньги. — Корт улыбнулся, но душа его сжималась от боли. Со своим богатством он был как на необитаемом острове, где не на что было его потратить. Чтобы богатство доставляло удовольствие, ему надо было иметь семью и дом в своей стране. По иронии судьбы он, кажется, был обречен влюбляться в женщин Мэтью и продолжать накапливать состояние.

Сейчас боль в его душе была сильнее, чем обычно: Энн, наконец-то, ждала, ребенка.

Энн уже начала окончательно терять надежду когда-либо родить ребенка. Больше всего на свете ей хотелось иметь детей, и ее неспособность забеременеть заставляла ее впадать в уныние. Она консультировалась с врачами: все дело в климате, говорили ей; у нее было слабое здоровье, к тому же в ее родне были случаи бесплодия. Энн испытывала острую зависть к Изабель, которая уже родила еще одного сына, и глубокое сочувствие к Джейн, у которой тоже не было детей.

За эти шесть трудных и одиноких лет Энн обставила дом, посадила сад и обучила полдюжины слуг. Для Мэтью и для Корта, который жил с ними, этот дом был родным, но Энн не находила здесь покоя.

Она ненавидела Кимберли: ненавидела пыль, которая забивалась в каждый угол и каждую щелочку; жару, которая лишала ее сил; резкий сухой ветер, который высушивал ее волосы и кожу; и мух, которые облаком вились над ней, куда бы она ни шла. Она ненавидела этот уродливый город и не испытывала уважения к его разноязыким дерзким жителям, большинство из которых стремились добыть побольше денег и как можно скорее.

Однако, никто не догадывался, что она была несчастлива. Как и Мэтью, Энн была горда и скрывала свои истинные чувства. И она постоянно старалась делать что-нибудь нужное.

Что касается слуг, то Генриетта оказалась очень надежной и полезной. У нее был дальний родственник — отличный шеф-повар, и она уговорила Пьера приехать из Франции на алмазные рудники, пообещав ему, что он быстро разбогатеет, и вскоре вышла за него замуж. Энн была очень рада такому повороту событий: во-первых, она получила отличного повара, и во-вторых, сохранила Генриетту. Кимберли был не слишком подходящим местом как для вышколенной горничной, так и для ее утонченной хозяйки.

Сад стал для Энн настоящим источником радости. Она посадила цветы, которые напоминали ей о доме — розы, нарциссы, ноготки, георгины и гвоздики, но она так же увлеклась и южноафриканскими разновидностями, которые она сама привезла из Кейптауна и Наталя. От постоянного полива и тщательного ухода все растения в саду буйно цвели — красные алоэ; белый и желтый арум; агапантус, называемый еще африканской лилией, цветы которого напоминали колокольчики; стрелиция — экзотический цветок с похожими на птиц синими и белыми соцветиями; изящные белоснежные чинчеринции; разноцветные гладиолусы; и наконец, особо любимые Энн пышноголовые изменчивые протеи.

Сознавая свое положение в местном обществе, Энн занималась благотворительностью, но слабое здоровье мешало ей посвятить этим занятиям больше времени. Африканский климат с жаркими душными днями и холодными ночами лишал ее сил. И хотя ей удалось избежать эпидемии тифа и пневмонии, она слегла с лихорадкой, которая иссушила ее тело, и она так и осталась худенькой и слабой.

Жизнь, конечно, не была совсем мрачной. В городе устраивались концерты и званые вечера, бывали представления драматического общества. Однако, жизнь Энн протекала с постоянным ощущением своего одиночества. Никто из дам в городе не соответствовал ей по социальному положению, и это разделяло их. Не меньше чем о ребенке, Энн мечтала о друге. Так случилось, что ее ближайшим другом стал Джон Корт.

Энн с грустной улыбкой вспоминала прошедшие бесплодные годы. Казалось бы, в детской должны были давно звучать голоса детей, потому что спальня была единственным местом, а часы в постели с Мэтью единственным временем, когда она по-настоящему общалась с ним. Вне спальни они редко бывали одни. Конечно, Корт почти всегда обедал с ними, и иногда они принимали гостей. Мэтью часто отсутствовал по вечерам, поэтому Энн много времени проводила одна или в обществе Корта. Иногда у нее возникало такое чувство, что Джон Корт — ее муж, а Мэтью — любовник.

Энн никогда не спрашивала Мэтью, куда он ходит. Если бы она спросила, он мог подумать, что ее это волнует, и она не хотела, чтобы у него создалось такое ложное впечатление. Она считала, что большую часть времени он проводит со своими любимыми алмазами, а другую — с любовницей или любовницами, потому что у него их, вероятно, больше одной.

Гуляя перед обедом по саду с Сэмом, Энн думала о ребенке, который должен был родиться через четыре месяца, и о том, как тогда изменится ее жизнь. Из-за малыша ей непременно надо сегодня застать Мэтью одного и поговорить с ним о важных вещах.

Среди деревьев мелькнул удод, и Энн остановилась, чтобы полюбоваться его экзотическим красным опереньем. Она с удовольствием отдала бы его яркие краски за скромную внешность английского дрозда. Тут Энн заметила какое-то движение у забора. Это был он — этот мальчик — опять он.

С тех пор, как она приехала в Кимберли, она много раз видела, как этот мальчик бродил у дома. Сейчас ему, наверное, лет семнадцать, подумала она; он был весьма непривлекателен — бледный, с неопрятными черными волосами. Самое странное в этих встречах было то, что никто из домашних никогда не упоминал, что тоже видел его, и что Сэм никогда на него не лаял. Напротив, Сэм часто бежал ему навстречу, виляя хвостом и радуясь. Но мальчик бросал камнями в собаку, и та возвращалась к Энн и жалобно скулила, как будто просила объяснить, почему с ней так обращаются.

В последнее время мальчик стал появляться чаще, подумала Энн. Она это заметила, потому что стала очень чувствительна к видимым признакам своей беременности, и несмотря на всю абсурдность ситуации, ей все же казалось, будто мальчик приходит посмотреть на ее расплывающуюся фигуру.

Энн вернулась к дому и опять взглянула в сторону забора, но мальчик уже исчез. Она посмеялась над своими фантазиями и пошла переодеться. Мэтью настаивал, чтобы они переодевались к обеду, независимо от того, были у них гости или нет, а сегодня Энн хотела выглядеть как можно лучше.

Даниэль медленно шел домой.

Домом для него была все та же хижина, которую он делил с Виллемом после смерти Марты и Алиды. Одна местная женщина вела хозяйство для них и еще двух мужчин, один из которых был старше другого почти на сорок лет. Они вели неряшливую холостяцкую жизнь и обычно больше молчали. Виллем и раньше был немногословным, а после смерти Марты вообще замкнулся в себе. Поэтому Даниэль сидел один и размышлял.

Чаще всего он думал о Мэтью. Он начал ходить к большому дому, как только Мэтью привез туда жену. Любопытство заставило его пойти посмотреть на англичанку, чтобы узнать, на кого Мэтью променял Алиду. Она была красивая, Даниэль признал это. Она смотрела на него добрыми глазами и даже несколько раз улыбнулась, когда Сэм вилял ему хвостом. На мгновение Даниэль почувствовал, что готов растаять, но он злился на себя за эту слабость, бросал камнями в Сэма и убегал.

Теперь ему было уже легче поддерживать эту ненависть в своем сердце, потому что он видел, что она ждет ребенка. В память Даниэля навсегда врезался образ Алиды, лежащей в гробу с крошечным младенцем на руках. Его тоска и ревность усиливались, направленные на еще неродившегося ребенка и его мать.

Пока ненависть Даниэля была пассивной, ему достаточно было наблюдать и ждать и позволять ей расти. Однако, оставалось совсем немного времени, когда она толкнет его на активную месть.

Энн застегнула на шее бриллиантовое ожерелье и посмотрела на свое отражение в зеркале. Когда носишь такое украшение, надо много работать над своей внешностью; его великолепие, его огонь и сияние были такими, что алмазы затмевали обладательницу ожерелья, вместо того чтобы подчеркивать ее красоту. На самом деле ожерелье очень похоже на Мэтью, подумала Энн, убедившись, что еще может соперничать с его блеском. У Мэтью была такая сильная личность, что он подавлял всех вокруг себя — даже Джона Корта. В начале их знакомства Энн считала Корта слабым. Потом она поняла, что не Корт был слабым, а Мэтью настолько сильным, что затмевал более мягкий свет личности своего друга.

Энн ждала до конца обеда, чтобы заговорить с Мэтью на волновавшую ее тему.

— Мэтью, я знаю, как неохотно ты занимаешься делами, которые прямо не затрагивают твоих производственных интересов, но есть проблема, которая, я уверена, касается и тебя, и твой долг решить ее.

— Что это? — Его тон едва ли способствовал продолжению разговора.

— Оспа.

Мэтью со звоном поставил бокал с бренди на стол.

— Нет никакой оспы. Ты опять говорила с этим сумасшедшим доктором-буром.

— Ханс Зауэр может быть и родился в Оранжевой республике, но учился в Эдинбурге и он опытный и образованный врач.

— Этот Зауэр — возмутитель спокойствия. Нет никакой оспы, уверяю тебя.

— Нет, есть, — настаивала Энн. — Ты знаешь не хуже меня, что угроза существует уже больше года. Ханс поставил карантин на главной дороге из Кейптауна, где он делает прививки каждому приезжающему, но болезнь как-то просочилась через заслон.

— Он все еще оспаривает отчет врачей? Ты же отлично знаешь, что группу чернокожих рабочих из восточной Африки изолировали, их осматривали все врачи в Кимберли и сделали вывод, что у них не оспа, а кожное заболевание, осложненное пузырчаткой. Отчет подписали доктор Мэтьюс, доктор Мэрфи, доктор Джеймсон и другие, а твой дорогой доктор Зауэр все еще не доволен!

— У Ханса есть опыт лечения оспы, и он абсолютно уверен, что рабочие больны. Правду замалчивают, потому что другие местные рабочие покинут город, если узнают об эпидемии.

— Все это глупости! — сердито бросил Мэтью. — Но даже если бы это было правдой, чего ты ждешь от меня? Я, конечно, имею влияние в местном обществе, но это отразится на всем населении города. Если шахты закроются, пострадает весь город и все отрасли производства.

Энн сжала кулаки.

— Кто-то должен стать заслоном — кто-то должен показать пример. Ты — уважаемый член общества и, если ты скажешь, что надо что-то предпринять, тебя послушают.

— Но я не считаю, что надо что-то предпринимать, — спокойно ответил Мэтью.

Побледнев, она удивленно посмотрела на мужа.

— Даже в таком важном деле ты ставишь на первое место алмазы! Ничто не должно стоять на твоем пути к богатству, даже жизни людей.

— Ты преувеличиваешь.

— Мэтью, я когда-нибудь просила тебя сделать что-нибудь для меня лично?

Неохотно он покачал головой.

— Теперь я прошу тебя. Я хочу, чтобы ты поговорил с Хансом Зауэром и дал рекомендацию закрыть шахты до тех пор, пока с эпидемией не будет покончено. Это единственный способ помешать распространению болезни.

— Нет. — Ответ был окончательным.

Шурша шелковым платьем, Энн поднялась и сердито взглянула ему в лицо.

— В город придет смерть, — тихо сказала она с убежденностью обреченного. — Мужчины, женщины, дети и еще неродившиеся младенцы будут проклинать тот день, когда жадность взяла верх над человечностью. Пусть это будет на твоей совести, Мэтью Брайт, хотя я не верю, что она у тебя есть!

Она быстро вышла из комнаты, и впервые за годы супружества в эту ночь Мэтью нашел дверь спальни запертой от него.