Прочитайте онлайн Сделка | Часть 4

Читать книгу Сделка
3216+2672
  • Автор:
  • Перевёл: М. Келер

4

На следующий день, когда мы оставили линию обороны, война перекинулась на море и в небо. Выстроившись вдоль кокосовых пальм на Ред-Бич, мы наблюдали действие, развернувшееся перед нами. Мы – это я, Барни, почти все с поля Хендерсона, морские пехотинцы и солдаты. Мы видели крейсеры, эскадренные миноносцы. И наши, и японские. Они палили друг в друга из своих больших пушек. Даже на берегу эти звуки оглушали. Но все же это казалось совершенно нереальным: как будто маленькие, игрушечные кораблики сражались на горизонте.

Воздушное шоу было более реальным и казалось более волнующим. Наши «Грумманасы» вели жестокий бой с их «Зеро» и «Зиками». Десятки японских самолетов падали, но ни один летчик не выплыл. У них в крови страсть к самоубийству. Я понял это, увидев, как они атакуют.

Как только японский самолет спиралью падал в море, оставляя за собой шлейф дыма, мальчишки улюлюкали и веселились, как толпа на боксерском матче Барни. Я никогда этого не делал, я имею в виду, никогда не смеялся над битвой. Я заметил, что Барни тоже так себя вел. Может, потому, что мы были старше остальных. Даже на расстоянии это не казалось игрой или забавой.

Но вот бой на море завершился. Мы все молча наблюдали, как дымится американский эскадренный миноносец, окрашивая небо над собой в багровый цвет. Было похоже, что солнце решило сесть днем. Барни взглянул на меня своими щенячьими глазами и сказал:

– Все смотрят, как будто это футбольный матч, или кино, или еще что-то. Они что, не знают, что отличные ребята сейчас взорвутся там?

– Знают, – ответил я, заметив, что все на пляже затихли.

Через некоторое время к берегу принесло спасательные шлюпки с промокшими, перепачканными нефтью матросами. Там были шлюпки и из Тихоокеанского флота. На фанерных торпедных катерах были забавные знаки различия: карикатуры, на которых в духе Уолта Диснея были нарисованы москиты, плывущие на торпеде. Я понял эти голливудские штучки, когда узнал командира катера, который в этот момент помогал вынести на берег матроса, бывшего в полусознательном состоянии. Его команда помогала таким же обессиленным, промокшим, иногда раненым, ребятам.

Мы все вышли из-за деревьев, чтобы им помочь. Я отправился к человеку со знакомым лицом.

– Лейтенант Монтгомери, – обратился я, салютуя ему.

Его красивое, мужественное лицо было перепачкано машинным маслом. Монтгомери не ответил на мое приветствие: его руки были заняты. Похоже, лейтенант не узнал меня.

Но он сказал:

– Вы можете помочь, рядовой?

Я помог. И мы стали выгружать с катера промокший живой груз, а остальные морские пехотинцы помогали матросам добраться до поля Хендерсона. На секундочку Монтгомери остановился, сурово посмотрел на меня и спросил:

– Я разве вас знаю?

Мне удалось улыбнуться.

– Я – Нат Геллер.

– А-а, детектив. Господи, что вы здесь делаете? Мне кажется, вам уже за тридцать пять.

– Да и вам тоже. Я напился, а на следующее утро оказался морским пехотинцем. А вы что скажете?

Он улыбнулся. Несмотря на войну и его испачканное лицо, улыбка Монтгомери была изысканной и рассеянной. Это была та самая улыбка, за которую все в кино считали его англичанином, хотя он был настоящим американцем.

Не ответив на мой вопрос, он задал мне еще один:

– А знаете, что бы мы сейчас делали, если бы не были такими благородными и не завербовались бы в армию?

– Не знаю, сэр.

– Мы предстали бы перед Большим жюри или готовились к этому.

– Что вы имеете в виду?

– Дело Биофа и Нитти стало скандально известным. Возвращайтесь домой.

– Нет, серьезно? Я бы хотел, чтобы меня вызвали в суд свидетелем.

– Ну, едва ли вам так повезет, – улыбнулся он. Глядя за мою спину он спросил: – Уж не Барни Росс ли это, боксер?

– Нет, – ответил я. – Это Барни Росс, морской пехотинец – ободранный зад.

– Я бы хотел встретиться с ним как-нибудь.

– Может, это и случится. Мир, знаете ли, тесен.

– Будь они прокляты, эти дни. Ну ладно, мне надо отчаливать.

Мы пожали руки, и он поднялся на борт своего катера. Я посмотрел на пляж и увидел, как Барни помогает промокшему, едва державшемуся на ногах матросу дойти до аэродрома.

– Уж не Роберт Монтгомери ли это был, тот, перед кем ты так подхалимничал? Актер?

– Не-а, – ответил я. – Это был лейтенант Генри Монтгомери, командир катера Тихоокеанской приписки.

– А я был уверен, что это Роберт Монтгомери, актер.

– Да это один и тот же человек, schmuck.

– А что такой парень, как он, делает на этой чертовой службе?

– Ты хочешь сказать, что он мог бы сейчас быть дома и посиживать в ресторанчике?

* * *

Сражение продолжалось всю ночь. Вспышки и следы трассирующих пуль освещали небо. Но и на следующий день бой не закончился. Солдаты, которые приехали на Остров, чтобы участвовать в деле, командиры, которые должны были отдать приказ о начале контрнаступления, – все они были еще необстрелянными салагами. И сражение в воздухе и на море стало для них школой боя.

Общеизвестно, что морские пехотинцы не выносят, когда их путают со служащими других родов войск. Сухопутные войска и военно-морской флот всегда шли впереди нас, и они первыми получали продукты и оборудование, что, естественно, вызывало наше негодование. Но с матросами, которые спасались с тонущего корабля, на Острове обращались по-королевски. И я не знаю ни одного случая, когда бы солдаты повздорили с морскими пехотинцами на Гуадалканале. Может, это джунгли забрали у нас все плохое. А может. Остров просто поглотил нашу сущность, превратив нас всех просто в солдат.

А может, спокойствие сохраняла сладкая приманка?

Ребята из сухопутных войск были богаты плитками шоколада «Херши». А у нас, морских пехотинцев, было полно сувенирчиков. Обмен был интенсивным и распространялся быстро, как огонь. Шоколадки, конфеты и карамельки хорошо шли за мечи самураев, боевые флаги и шлемы узкоглазых. В сухопутных войсках было полно сигар и сигарет, и я выменял боевое знамя с восходящим солнцем на пару блоков «Честерфильда» и кварту виски.

– Ты можешь что-нибудь посоветовать тем, кто еще не был в бою? – спросил меня один солдат, с которым мы только что произвели обмен.

– Ты когда-нибудь слышал выражение «следи за своей задницей»?

– Конечно.

– Так вот: в боевых условиях оно приобретает особое значение. Послушай, япошки знают, что мы не гадим там, где едим. Мы не любим ср... и мочиться в своих окопах или около них. Так вот, на рассвете, когда ты вылезешь из своей норы и станешь подыскивать кустики, чтобы облегчиться, старайся пригибаться. Снайперы так и ждут этого момента. Это самое опасное время.

– Спасибо.

– Не за что, сынок.

– Послушай, м-м-м, а ты себя хорошо чувствуешь?

– Как нельзя лучше. Я в прекрасном состоянии.

– Хорошо, – сказал он, нервно улыбаясь. И пошел своей дорогой.

Но я не был в прекрасном состоянии. Я весь пожелтел от таблеток атабрина, несмотря на которые у меня началась лихорадка. Ясное дело, это была чертова малярия.

– Сходи в медпункт, – предложил мне Барни.

– Да я уже сходил, – ответил я.

– И что?

– У меня только сто один градус. И я могу ходить.

– Так значит, ты пойдешь на линию обороны вместе с остальными?

– Наверное.

Я правильно предполагал. К вечеру мы уже шли мимо местной деревушки Кукум к доку, который мы там выстроили. Недавно через реку Матаникау перебросили понтонный мост. Несколько аборигенов рассматривали нас. Это были темнокожие люди в набедренных повязках и отдельных частях нашей формы. Их лица были татуированы, уши проколоты и разукрашены орнаментом, курчавые волосы, длиной дюймов в восемь, стояли дыбом и были подкрашены в рыжеватый цвет, как мне сказали, соком лимонов. В Руках они держали японское оружие: ножи, штыки, ружья. Некоторые из них помахали мне – я ответил им на приветствие. Они были на пашей стороне.

Рядом, на песчаном островке, как суровое напоминание о врагах, прятавшихся на западном берегу реки, лежали обуглившиеся или затопленные обломки японских танков. Они застыли в колее и были похожи на огромных вымерших животных. Раздувшийся труп японского солдата плавал на поверхности воды, когда мы проходили по понтонному мосту.

– Это один из племени Тохо, которому повезло, – прокомментировал командир, кивнув на труп. Командиром был капитан О. К, ле Бланк. Мы его любили, но он был упрямой сволочью.

Мы пробирались через влажные, поганые джунгли. Пройдя несколько сот ярдов, мы окопались на ночь. Вот уж удовольствие было рыть окопы, продираясь сквозь корни маленьких деревьев и глубоко вросших в землю сорняков и кустов! Я думал лишь о том, как было бы чудесно вернуться домой, в Чикаго.

Барни жаловался на свое колено: у него еще раньше разыгрался артрит, а эта промокшая, долбаная яма была плохим лекарством. Ему пришлось копать с неперевязанной ногой, и от этого она заболела. Я сказал, чтобы он не беспокоился: в случае чего я смогу понести его к тому месту, где еще надо будет рыть землю.

– Дьявол, – сказал он, – ты сам-то едва жив. У тебя, наверное, от лихорадки уже подскочила температура до ста трех градусов.

– Да ты сам бредишь, – сказал я. – Смотри на вещи проще. Я сам все раскопаю.

* * *

На следующее утро, после того как мы позавтракали холодным пайком, командир собрал весь взвод и спросил, есть ли добровольцы, чтобы идти в разведку. Задачей дозора было обнаружить позиции япошек для полка сухопутных войск, которые должны были вот-вот подойти и взять местность под свой контроль.

Надо сказать об одной вещи. Правилом номер один для всего корпуса морской пехоты было: никогда не вызываться добровольцем.

Барни вызвался.

– Ты чертов козел, – прошептал я ему.

– Отлично, рядовой Геллер, – сказал командир. Я уже никогда не узнаю, то ли он услышал мои слова, то ли неправильно меня понял.

Как бы то ни было, его «отлично» означало, что я тоже отправляюсь в этот гребаный дозор.

В отряд также вошли д'Анджело, крупный докер из Фриско по прозвищу Толстый Уоткинс, невысокий парнишка из Денвера по имени Фремонт и Уйти – мальчик из Джерси. Оба они попали сюда из университетов. Был еще один большой индеец – Монок. Я не знаю, откуда он и где жил до войны.

И вот мы семеро отправились в дневную тьму джунглей.

Мы не ползли, но шли пригнувшись. Пригнувшись так низко, что жуки и скорпионы могли заползать в нашу одежду, а трава кунаи могла резать нас. Ветки лиан с гадкими маленькими шипами, напоминавшими крючки для ловли рыбы, так и тянулись, чтобы зацепить нас. Было просто невозможно продвигаться тихо сквозь всю эту буйную растительность, а я к тому же постоянно думал о предупреждении ребят из Первого о проволоке, зная, что каждый шаг может оказаться последним.

– Эй, Росс! – окликнул д'Анджело шепотом. – Эти поганцы в самом деле рядом.

Мы все посмотрели на него: красивый итальянец с Юга нагнулся и поднял какашку. Он держал ее в своей ладони так, как будто его рука была сдобной булочкой, а на ней лежала сосиска.

– Она все еще теплая, – очень серьезно произнес он.

Мы с Барни обменялись взглядом, подумав о том, сколько времени этот парень провел на Острове.

Потом, когда мы снова пошли вперед, д'Анджело сказал, ища себе поддержки:

– Это наверняка японская. Она пахнет японцем.

Теперь мы были уверены, что он – азиат.

И тут мы услышали пулеметную стрельбу. Это было совсем рядом, но они не целились в нас.

Мы спрятались за большими деревьями и бревнами, в которые превратились деревья, выкорчеванные из земли разрывами снарядов. Мы с Барни вдвоем спрятались за одним толстым стволом.

В кого они, к дьяволу, стреляют? – прошептал я.

– Мы – единственные американцы, которые зашли так далеко от реки, – прошептал мне Барни в ответ.

– Но не похоже, что они стреляют в нас. Звук пулеметной очереди становился громче.

Я ухмыльнулся.

– Он стреляет наугад: просто водит пулемет веером в надежде попасть в кого-нибудь.

– Звук все громче.

– Знаю, – сказал я и вытащил гранату.

Когда звуки выстрелов стали уж совсем громкими, я вырвал чеку, размахнулся и бросил гранату.

Раздался взрыв, потом мы услышали вопль, за которым наступила тишина.

Мы пошли дальше.

Через пару часов, когда мы продолжали наш путь по влажным джунглям, солнце стало безжалостно палить, проникая сквозь ветви деревьев. Японцев мы больше не видели.

Еще один парень из нашего взвода, Роббинс, отыскал нас около четырех часов.

– Походите еще полчаса, – сказал он, – а потом возвращайтесь с докладом к нашему командиру.

И он отправился назад.

Мы уже собирались в обратный путь, когда Монок дотронулся до моей руки.

– Смотри, – сказал он.

Это было первое, что он мне сказал.

Но тут и говорить было нечего: он указывал на японский патруль, по крайней мере вдвое превышавший наш по количеству. Япошки направлялись в нашу сторону.

– Отваливаем отсюда, – сказал я Барни. Он махнул Толстому, Фремонту и Уйти, шедшим справа от нас, как раз параллельно японцам. Которые засекли их.

Мы открыли по ним пулеметный огонь. Пули плясали на груди Уйти, и он, как бы в ответ, тоже приплясывал, а потом упал в кусты. Кровь ручьем полила из ран на его груди. Пригнувшись, мы побежали к нему: япошки еще не заметили нас, а Уйти пропал у них из вида.

Толстый, Монок и Фремонт были уже рядом с Уйти. Дьявол, я не знал, что с д'Анджело.

– Вот черт, – выдохнул Уйти. – Я все еще жив.

– Ты получил ранение стоимостью в миллион долларов, приятель, – сказал я ему уверенно. – Ты обязательно вернешься домой.

– Похоже... война закончилась для меня, – произнес он, улыбаясь, но глаза его уже затуманились.

– Давайте сделаем ему носилки, – предложил Толстый. – Из наших брезентовых курток.

– Да, – поддержал его Фремонт. – Мы должны попробовать отнести его назад.

Мы сделали какую-то подстилку, и Толстый, Монок и Фремонт, пригибаясь, понесли Уйти, а мы с Барни взяли все ружья. Мы продвигались медленно, стараясь не шуметь. Никакого намека на японский патруль. Может, они решили, что достали нас своими выстрелами, а может, продолжали свой путь.

Мы прошли около пятидесяти ярдов, как вдруг – тра-та-та-та-та – сбоку от нас застрекотала пулеметная очередь.

Толстый и Монок закричали. Это был крик боли, который ни с чем не перепутаешь. Пулеметная очередь прошила их ноги. Носилки упали, и Уйти упал в кусты. Фремонт хотел укрыться, но тут раздалась еще одна пулеметная очередь. Он резко вскрикнул и замолчал.

Мы с Барни лежали на земле, а москиты счастливо жужжали вокруг наших лиц. Пот заливал мне глаза и рот. Соленый пот. Во рту был привкус гнили – как вонь от этих долбаных джунглей. Жизнь в тот момент была более чем отвратительной, но я не разделял стремление тех людей укоротить мне ее.

Они не заметили нас, не думаю. Но они палили из пулеметов по кругу, и пули яростно плясали вокруг.

Я видел Толстого и Монока. Как инвалиды, выпавшие из инвалидных колясок, они на руках ползли по заросшей земле джунглей. Медленно, очень медленно они находили дорогу, прячась за деревьями. Потом я увидел, что Толстый упал в воронку, оставленную артиллерийским снарядом. Мы с Барни направились к нему и по пути наткнулись на Фремонта.

Он был в ужасном состоянии: его внутренности вываливались. Фремонт стонал и был едва жив. Из его живота выпадало черно-красное месиво, в которое он запустил руку, пытаясь удержать этим ускальзывающую от него жизнь.

Над нами беспрестанно летали японские пули, образуя смертоносную арку.

Лежа на животах, мы с Барни подхватили его под руки и поволокли к ближайшему окопу. Засунув его туда, мы обнаружили, что он был уже без сознания. Слишком много народу для одной маленькой ямы! Я, как безумный, огляделся вокруг. Я весь горел и видел окружающее сквозь кровавую пелену.

Тем не менее, я увидел его – другой окоп, побольше, в десяти ярдах от нас. А перед окопом, между нами и тем местом, откуда в нас палили япошки, лежало поваленное дерево, упавшее от разрыва бомбы. Как раз возле окопа, рядом с поваленным деревом упал Монок. Пулеметная очередь прошила его ноги до самой задницы.

Теперь стреляли уже не из одного пулемета, добавилась ружейная пальба. В нас ли они стреляли?

Мы с Барни подползли к окопу. Я нырнул вниз, а он подтолкнул Монока, и мы все вместе оказались в укрытии. Между нами и япошками было это огромное поваленное дерево, но они продолжали палить, и пули свистели уже совсем близко от нашего убежища, поэтому пора было переставать прятаться и отвечать на их обстрел.

Тут в окоп вполз д'Анджело и произнес, ухмыляясь:

– Я же говорил, что какашка была еще теплая.

– Заткнись и стреляй, – сказал я ему.

– Тебе придется поддержать меня, – ответил он. Он был ранен в ногу.

– Еще и тебя! – сказал я.

– Спасибо за добрые слова, папаша. Поддержи-ка меня!

Я помог ему сесть, и он начал отстреливаться из своего «М-1». Наши усилия казались просто смешными по сравнению с тем шквалом огня, который они на нас обрушили. Барни попытался перебросить в соседний окоп винтовку Фремонта и БАВ – большую автоматическую винтовку – Толстого, но они закричали, что испытывают страшную боль и слишком слабы, чтобы стрелять.

– Вы, ребята, сможете уделать их лучше, чем мы, – крикнул Толстый. – Удержите их...

Его голос затих.

– Убит? – спросил я своего друга.

– Похоже, он просто отключился, – ответил Барни.

– У него есть компания, – сказал я, кивнув на едва живого Монока и упавшего д'Анджело.

– Господи! Но ведь он не умер?

Я пощупал пульс д'Анджело у него на шее.

– Нет, он просто без сознания. Пули продолжали свистеть и жужжать у нас над головами.

Я позвал Фремонта, но он не откликнулся.

– Кажется, нам крышка, приятель, – сказал я Барни. – Все остальные уснули.

Я вспомнил слова капрала Мак-Рея, которые он сказал мне еще там, в учебном лагере, о том, что во время боя не поспишь. Он был не прав. Так не прав!

– Они не спят, – проговорил Барни, имея в виду этих сукиных сыновей, которые поливали нас пулеметным огнем.

Не спал и Уйти. Я слышал, как он, еще не совсем мертвый, стонет рядом, причитая:

– Мама, мамочка, папа, отец, пожалуйста, помогите мне.

И он снова закричал.

Я в жизни не слышал ничего более грустного, но не заплакал. Я был в этом заброшенном мире, в этом нелепом, оставленном всеми месте, где люди под огнем стараются не сойти с ума во время всеобщего безумия.

С безнадежным отчаянием я продолжал стрелять из моего «М-1» в беспрерывный дождь японских пуль.

Я думал о том, когда придет моя очередь уснуть.

А если я усну, суждено ли мне проснуться?