Прочитайте онлайн У страха глаза велики | Часть 5

Читать книгу У страха глаза велики
2916+2930
  • Автор:

5

В борьбе обретешь ты право свое.

Иван Поддубный

Как у любой «совы», мое утреннее состояние точно описывается формулой «поднять — подняли, а разбудить забыли». Переход из сна в состояние, которое хотя бы условно можно считать бодрствованием, для меня сродни героическим усилиям дворника, разгребающего последствия трехдневного снегопада, осложненного оттепелью и морозом.

Кажется, за ночь мозги успевают застыть до состояния абсолютного монолита, так что часа едва-едва хватает на то, чтобы вернуть им хоть какую-то подвижность. Способов масса, в том числе и довольно экзотические, вроде решения задач по начерталке или попыток сочинения хокку. Самый простой, и потому самый употребимый — за пятнадцать-двадцать минут постараться вспомнить как можно больше известных людей на какую-нибудь букву. Результаты этих упражнений могли бы, наверное, заинтересовать дедушку Фрейда, будь он еще жив. Полусонное сознание вполне способно вспомнить Дантона, Дворжака и Дениса Давыдова, начисто игнорируя Достоевского, Дарвина и Даля.

Ясно, что скорость восстановления мыслительных способностей напрямую зависит от показаний часов. Для такой совы как я проснуться (не встать, а именно проснуться!) раньше девяти — подвиг, на фоне которого меркнут деяния Геракла и Бэтмэна вместе взятых. Однако же здесь, у Шелестов, где никто и ничто — кроме синиц — не мешает спать хоть до полудня, я просыпаюсь задолго до восьми. Без малейшего насилия над собой, с ясным сознанием того, что программа сна выполнена полностью, так что привычное «хорошо бы еще столько же» даже не появляется на горизонте — мозг сразу, без раскачки, ясен и свеж, как улыбка первоклашки. Чудеса! Остается решить, что я всю жизнь мечтала жить в особняке, только не догадывалась об этом. А что? Очень может быть. В многоэтажном улье волей-неволей чувствуешь соседство десятков чужих людей, а дикой доисторической части личности это — вполне логично — кажется опасным. Инстинкты, понимаешь… Быть может, стоило бы к ним, древним, прислушаться и попробовать обеспечить свою личность — раз уж она такая чувствительная — отдельным жильем. То есть, совсем отдельным.

Больно умная, да? — это уже подает голос другая, более цивилизованная часть моей личности, — соседи ей, видите ли, мешают! головой надо думать, а не инстинктами.

И она таки права…

Спору нет, стиральные машинки или там кухонные комбайны изрядно облегчают жизнь. Но уборка! Процесс, видимо, принципиально не автоматизируемый. Да, современная бытовая химия — великое дело. Но «умные» флакончики сами по себе чистоту не наведут. Да и пылесос или там стекломойная машина (вы видели такую у кого-нибудь дома? лично я — ни разу) по сути ничем не отличаются от веника и тряпки. Ибо мозгов у них столько же. Вот только не надо мне рассказывать про умные пылесосы и автоматические системы пылеудаления. В моем жилище не будет работать ни то, ни другое. Во-первых, я живу посреди неуничтожимого рабочего беспорядка — и ни один робот-пылесос в нем не разберется. Во-вторых, не терплю закрытых окон. Какая уж тут система пылеудаления!

Вот и поддерживаем мы с Ее Величеством Пылью и прочим беспорядком вооруженный нейтралитет: я их не замечаю, пока на глаза не вылезают. Но уж если попались — сами виноваты, происходит генеральная ликвидация по всей жилой территории. До следующего приступа.

С таким отношением к быту жилье крупнее собачьей конуры мне просто противопоказано. Лишь бы поместились кухня, диван, компьютер, ну и книги, само собой — одна-две комнаты плюс балкон, прочее от лукавого. О собственном доме и говорить нечего — либо погибну под натиском «рабочего беспорядка», либо озверею от уборки. В общем, не судьба.

Но все же, все же… Пусть не будет у меня никогда собственного дома — но какое наслаждение выйти поутру в солнечный — или даже пасмурный — сад… Воздух, краски, запахи, свежесть… Щенячий восторг!

Да и сад тут такой… с подтекстом. Кажется, все растет и буйствует само по себе, а приглядишься повнимательнее — нет, ребята, природа такого совершенства достичь не в состоянии, только рука мастера.

Кстати, о мастерах, единственный неухоженный предмет в этом саду — неописуемая соломенная шляпа Ядвиги Леонтьевны. Шляпой это можно назвать, только потому что она на голове. А если отдельно — отродясь не подумаешь, что это головной убор. Какое-то воронье гнездо, выкупанное вдобавок в хлорке. Но выглядит это гнездо очень даже к месту. Не то побледневший подсолнух-переросток, не то какая-то тропическая экзотика.

Из гаража появляется Вика. Медленно, как будто еще не проснулась, подходит к Ядвиге, что-то спрашивает или, наоборот, сообщает, выслушивает ответ, произносит еще что-то и, потянувшись как кошка, направляется к дому. Забавно, Вика и Герман — родные брат и сестра, а общего — только цвет волос. Герман похож на мать — длинные руки и ноги, медально-чеканное лицо, даже уши какие-то вытянутые, прижатые к голове. А у Вики, как у Бориса Наумовича, ушки кругленькие и глаза, как две вишенки. И личико, как у обезьянки — правда, как у очень симпатичной обезьянки.

Я спускаюсь с крыльца и тоже двигаюсь к шляпе. То есть, конечно, к ее владелице. Никакого дела у меня к ней нет, разве что «доброе утро» сказать. Но вот поди ж ты — иду, как теленок на веревочке. Мое пожизненное преклонение перед Мастерами — сиречь Профессионалами — этого магнетического притяжения не объясняет. Тут настоящее колдовство. Гаммельнский крысолов удавился бы от зависти. Одно слово — ведьма. Иногда кажется: сейчас она закончит обихаживать очередной растительный шедевр, достанет откуда-нибудь из-под крыльца аккуратненькую метлу… нет, пожалуй, даже не метлу, а маленький элегантный пылесос, сядет боком, как всадница XIX века в дамское седло — и умчится на какой-нибудь Брокен…

Нравится она мне безумно. Вообще-то раз ведьма — надо бояться. Но страха нет — есть сладкая жуть, как в детстве. Психологи даже под это какую-то теоретическую базу подвели: мол, ребенок для нормального развития непременно должен пережить определенное количество искусственно созданных страхов. Может, и правда. Мы в детстве, помню, на ночь глядя собирались у крошечного костерка и рассказывали друг другу жуткие истории — про Черную Руку, про Белый Гроб и Малиновый Плащ — и все такое. Кажется, эти страшилки переходят из поколения в поколение, почти не меняясь. По спине бежала ледяная дрожь, все поджилочки тряслись — но на самом-то деле мы ведь не боялись. Где-то в глубине сознания жила уверенность: все это невзаправду.

Ядвига вызывает сходные чувства: сладкая жуть и одновременно уверенность в том, что все будет хорошо.

И еще мне кажется, что она ко мне благоволит.

— Здравствуй, Рита, доброе утро. Как тебе на новом месте? Жених еще не приснился?

После размышлений о Брокене и колдовстве банальность реплики могла бы разочаровать. Но прищуренные глаза блестят из-под шляпы так хитро, что я не могу удержать ответную улыбку. Кстати, а как она умудряется так молодо выглядеть? Морщин почти нет и держится — когда не возится над грядками — прямо, как балерина. Может, Руссо был прав, когда призывал «назад, к природе»?

Я присаживаюсь на один из камней, окаймляющих дорожку.

— Ядвига Леонтьевна, а почему вам в саду никто не помогает?

— Как же не помогает? — удивляется она. — Все помогают. Нина с кулинарными травками возится, Вика и Оленька красоту наводят, да и Кристина тоже… Хозяину только все некогда. Кстати, о помощи, пришли ко мне Стаса, сделай милость. Видишь, какая охапка? — она кивает на изрядный ворох растений возле себя. — Надо ко мне наверх отнести. Сама не дотащу.

И снова под этим веселым пронизывающим взглядом я чувствую себя яичком в овоскопе. Не голова у нее, а рентгеновский аппарат, ей-богу! Мне ведь как раз не хватало повода, чтобы подкатиться к Стасу. Уж больно замкнут. Но только я начинаю подниматься со своего неудобного сиденья, как Ядвига машет легонько рукой и — чудеса! — я тут же плюхаюсь обратно.

— Да сиди пока, что ты скачешь, как мышь на сковородке! Мне тут еще закончить надо, а ты ведь поговорить хотела?

— Э-э-э… — глубокомысленно мычу я.

Ядвига глядит на меня с явным сочувствием:

— И чего испугалась? Герман просил тебе помочь, раз уж так выходит.

— Что выходит? — произношу я наконец что-то хоть более-менее внятное.

— Да может, еще и не выйдет, только неладно у нас. Нехорошо. Я и то вижу.

— И давно?

— Да с полгода, наверное…

— А в чем дело? Или в ком?

Ядвига Леонтьевна поправляет что-то неуловимое на клумбе, выдергивает какую-то травинку.

— Лучше бы Герман ее еще где-нибудь поселил. Чужая она здесь. Хотя и не житье это — по разным домам.

Н-да… Про «лучше бы где-нибудь еще» я и сама уже знаю. А не последовать ли заветам классика, не пойти ли другим путем? Я угнездилась на бордюрном камне поудобнее — интересно, как это кошкам удается…

— Ядвига Леонтьевна, а вы Нину хорошо знаете?

— Нину? — удивляется она. — Странная мысль. Мне это даже в голову не приходило, — довольно непонятно отвечает она, выдергивая еще пару стебельков. — Разве что Зинаида расскажет… Я тогда с ними не жила еще.

— Тогда — это когда?

— Когда они еще на Овраге жили. Знаешь, послевоенная застройка?

Овраг у нас самый настоящий. То есть, их даже несколько, как в любом приречном городе. Но с большой буквы, как имя собственное, пишется лишь один — ибо являет собой не только образчик берегового рельефа, но и городской район. Лет сто назад, когда Россия бурлила и кипела неразделенной страстью к общественному прогрессу, Овраг облюбовали молодые и свободолюбивые — дабы отдыхать на лоне природы не только телом, но и душой. Русского человека после выпивки хлебом не корми — дай перемыть косточки начальству — причем всему, от цехового мастера до правительства: мы, мол, народ, а они все кровопийцы. И сладкий трепет Причастности приятно волнует душу, превращая обыденную пьянку в нечто вполне возвышенное.

В Овраге, недоступном для посторонних глаз, размахивать лозунгами можно было совершенно безопасно. Юные р-романтики, пламенея вулканическими россыпями на возбужденных лицах, распускали друг перед другом хвосты и гордились собственной смелостью — легендар-рные гер-рои-р-революционер-ры. Вернувшись на рабочие места, языков на привязи не держали, так что мало-помалу молва превратила классическое место рабочих пикников едва ли не в центр подпольной деятельности. Примерно в те же времена в городском суде подвизался адвокатом некто Владимир Ульянов…

Годы сгладили рельеф «исторической» местности, Город расширялся, склоны бывшего оврага заросли домами и домишками. После Великой Отечественной на хвосте Оврага, в той его части, что дальше от реки, началось более капитальное строительство — домов понастроили трех-четырех-пятиэтажных, и, кстати сказать, вполне приличных. Дальше — больше. И сегодня с точки зрения географии Овраг — это практически середина Города. Там, значит, господа Шелесты и обитали в прежние времена…

— Они с матерью в соседней квартире жили. Нина в одной школе с Германом училась, Зинаида ее привечала. Да и помочь Ниночка никогда не отказывалась. Ну там шторы перевесить, окна-полы помыть. Матери-то вечно дома не было, вот она у соседей и торчала… — Ядвига задумывается, не то собираясь что-то еще добавить, не то как раз наоборот, намереваясь о чем-то умолчать. Ну в самом деле, неужели девчонка-школьница не найдет более интересного занятия, чем мыть окна в соседской квартире. Разве что приплачивали? Или там личный интерес был? — А уж много после, когда вся эта самостоятельность началась, — Ядвига, надо полагать, имеет в виду перестроечную карусель, и не понять, одобряет или осуждает. — Дела у Германа сразу неплохо пошли, он всегда был упрямый. Я самый сильный и самый главный, а значит, должен всех близких обеспечить. Дом он этот выстроил, Оленька, кажется, в школу уже пошла. Это сейчас тут такой поселок, охрана, обслуга… А тогда — первый особняк был. Вокруг одни хибарки стояли. А некоторые и лежали, — Ядвига усмехается. — Тогда и я к ним переехала, и Нину они с собой взяли.