Прочитайте онлайн Кодекс звезды | Часть третья Всем сёстрам по серьгам

Читать книгу Кодекс звезды
3916+705
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Часть третья

Всем сёстрам по серьгам

СОЮЗ СУВЕРЕННЫХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК 1922 год. Декабрь Москва. Кремль НИКОЛАЙ

Забраться на Колокольню Ивана Великого была Ольгина идея. Ладно, температура на улице, несмотря на декабрь, была близка к нулю.

— И вот ведь что характерно, — ворчал Глеб, поднимаясь по крутым ступеням сразу за женой, дабы максимально усложнить нам задачу ненароком заглянуть ей под юбку, — пока водяру хлещет – в уме баба, вне зависимости от употреблённого евонного количества. Но стоит лишь пригубить шампусика, тут же её на подвиги тянет, притом самого дурного пошиба!

— Это не у меня, это у тебя с головой паршиво, — нёсся сверху весёлый голос Ольги. — Вон уже русский язык забывать стал. Каконного «евонного»? — передразнила она Глеба. — Тоже мне грамотей, даром что генерал…

— От такого слышу! — незлобиво отбивался Глеб.

В этом он был абсолютно прав. Трое из четверых, что теперь с идиотским упрямством преодолевали марш за маршем, были облачены в утеплённые кожаные куртки с генеральскими погонами на плечах. Трое – это я, Васич и Ольга. На Шефе была похожая куртка, но без погон.

Вот если скажу, что подниматься на колокольню мне совсем в тягость, — совру. На полосе препятствий, где я гоняю своё тело дважды в неделю, потяжелее будет. За вышеподнимающихся я тоже спокоен. Что Глеб, что Ольга – оба в хорошей физической форме. А вот за Шефа…

— Как ты там, — спрашиваю, — не притомился? А то, может, привал организуем?

Слышу в ответ:

— Ты не языком, ты ластами шевели. А то надоело твои портки нюхать!

Слава богу, Шеф в порядке! К слову сказать, из Туркестана он вернулся заметно посвежевшим, даже седины в волосах вроде как поубавилось.

Ещё не застроенная высотками Москва с высоты птичьего полёта просматривалась во все стороны аж до городских окраин.

— Что, и теперь скажешь, дура я у тебя? — посмотрела Ольга на Глеба.

Васич в ответ обнял жену и поцеловал прямо в подставленные губы.

Пока они миловались, я обратился к Шефу:

— Обозревай, князь, владения свои!

МИХАИЛ

Хорошо из посторонних на колокольне присутствовал лишь слабый ветерок, а он не станет разносить Ершовы слова по городам и весям. Иначе пришлось бы отвечать за «князя» и перед партией, и перед государством. Шутка. Но в ней, как и в шутливых словах Ерша, присутствует доля истины.

Предполагал ли я, возвращаясь из Туркестана, что, пусть на время, стану ответственен за огромную страну, раскинувшуюся с запада на восток от Балтики и Карпатских гор до Тихого океана, а с севера на юг от Ледовитых морей до Балкан? Отвечу честно: нет, не предполагал! Хотя, работая в «Комиссии по подготовке Союзного Договора», немало сделал для того, чтобы такая страна возникла на месте бывшей Российской империи. Даже сидя в далёком Ташкенте, я ни на один день не выключался из крайне кропотливой и ответственной работы. Сделанные наработки отправлял фельдъегерской связью, тем же путём получал материалы Комиссии. Что-то показывал Куропаткину. Старику идея казалась абсурдной, и он спорил со мной до хрипоты. Парадокс, но несколько дельных соображений я из его возражений выудил. Нынче он в Москве. Это я пригласил Куропаткина на подписание Союзного Договора, чтобы он смог лично убедиться: мы сделали невозможное возможным!

Это я что, проговорился? Хотел преподнести в более торжественной форме и на тебе… Теперь чего уж. Да, сегодня в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца было провозглашено о создании нового государственного образования: Союза Суверенных Социалистических Республик.

То, что мы совпали по срокам с ТЕМ временем – чистейшей воды совпадение. Где-то помешал мятеж, а в основном увязли в согласованиях. Очень многие хотели видеть вторым в названии Союза слово «советских». Против этого решительно возражала Финляндия, которая провозгласила себя парламентской республикой, пусть, по сути, и просоветской. В конце концов, сошлись на том, что суверенитет более важен, чем советизация. И как только на этом сошлись, так сразу получили неожиданный (для меня уж точно) бонус. В Союз запросилась Болгария. Потом каждое государство занялось утряской своего внутреннего устройства, чтобы сделать своё пребывание в Союзе более комфортным. Закончилось всё референдумами по вопросу о вхождении в Союз. К декабрю 1922 года как раз со всем и поспели.

Церемонию подписания Союзного договора поручили провести «Комиссии по подготовке», а поскольку ваш покорный слуга на тот момент являлся секретарём этой комиссии, то я и стал главным церемониймейстером.

Договор о создании Союза Суверенных Социалистических Республик подписали. Со стороны Российской Федерации – Председатель ВЦИК и главы ЦИК всех входящих в Федерацию республик: Прибалтийской республики (столица Таллин), Карело-Поморской республики (столица Архангельск), Республики Великороссия (столица Рязань), Поволжской республики (столица Самара), Уральской республики (столица Екатеринбург), Северо-Кавказской республики (столица Ростов), Республики Крым (столица Симферополь), Западно-Сибирской республики (столица Новосибирск), Восточно-Сибирской республики (столица Иркутск), Дальневосточной республики (столица Хабаровск), Республики Туркестан (столица Ташкент). Со стороны Закавказской Федерации – Председатель ЗакЦИК и главы ЦИК Грузии, Армении и Азербайджана. Со стороны Украинской Федерации – Председатель УкрЦИК и главы ЦИК Украины, Молдавии и Западной Украины. Со стороны Белорусско-Литовской Федерации – Председатель ЦИК Белоруссии и Президент Литвы. Со стороны Финляндии – Президент Финляндии. Со стороны Болгарии – Президент Болгарии. Ниже всех стояла моя подпись: Секретарь Государственного Совета СССР Жехорский.

Спросите, откуда взялся Госсовет? Образовали ещё до подписания Союзного Договора из расчёта: два представителя от каждого государства-подписанта.

Смекаете, сколько представителей России оказалось в Госсовете? На пост секретаря Госсовета Александрович тут же предложил мою кандидатуру, которая и прошла на «ура». Так моя подпись появилась на документе о создании СССР.

Думаете, Госсовет стал высшим органом власти СССР? Ничуть не бывало! Высшим законодательным органом власти СССР должен стать Союзный парламент после его всенародного избрания. А главой союзного государства – так вообще президент, которого должен тот парламент избрать. А Госсовет – всего лишь совещательный орган при президенте, правда, с правами «серого кардинала», если вы понимаете, о чём идёт речь…

Теперь смотрите. СССР есть. Парламент пока не избран. Президента нет. Члены Госсовета вот-вот разъедутся по своим вотчинам. Кому до окончания выборов сидеть в Москве? — Чуть не забыл: Москва определена столицей СССР. — Единственным на этот момент госчиновником высшего союзного звена является Секретарь Государственного Совета СССР, то есть я. Отсюда шутка Ерша насчёт князя. Нет, красиво он меня подколол! Знает ведь, что без денег и войска никакой я не князь. А денег мне выделили как раз на организацию и проведение выборов. Завтра же и займусь. А сегодня – гуляем!

ОЛЬГА

Мишкины апартаменты в Кремле мне понравились. Так ему и сказала. А он отмахнулся:

— Постоянно здесь будет жить президент, а я так, временный жилец.

— Ну так ты, — говорю, — не теряйся, пользуйся моментом. Присмотри себе на будущее рядышком хоромы.

— Нет, — качает головой, — общагу из Кремля мы делать не станем. Хватит тут одного президента!

— А ты куда, — спрашиваю, — на Кутузовский?

Опять смеётся.

— А ты его видела? На том месте пока сплошные кривоколенные переулки. Да ты не переживай. Найду подходящее жильё. Будет куда Анну-Марию перевезти…

— Но не раньше, когда ей пять лет исполнится!

Мишка морщится.

— Не надо меня постоянно в наш уговор носом тыкать! Помню я…

Одобрительно киваю.

— Вот и молодец, вот и помни. Слушай, а насчёт двойного имени для дочери ты твёрдо решил?

— А ты против?

Мотаю головой.

— Неа. Просто пока мы зовём её кто Анечкой, кто Анюткой. А как будем звать теперь? Не представляю…

— Да так же и будем, — это муж мой подошёл, — а ещё мне нравится Машаня.

— Машаня? — смотрю на него с одобрением. — Сам придумал? Молодец!

— А вот ты у меня что-то совсем не молодец, чуток расклеилась. — Обнимает за плечи. — Пойдём-ка я тебя в люлю уложу…

Едва касаюсь головой подушки, тут же проваливаюсь в сон…

Просыпаюсь в здравом уме и трезвой памяти. За окном темно. Так вроде когда ложилась, оно уже так и было. Не помню… Из-под закрытой двери пробивается свет, слышна неразборчивая речь. Значит, мужики, в отличие от меня, в осадок не выпали. Встаю с кровати, нашариваю выключатель. При свете быстро нахожу зеркало. Ёшкин каравай! Это кто? То, что «это» надо срочно приводить в божеский вид – понятно. Вот только как это сделать без косметички? А почему без, когда вот она, родимая, лежит на туалетном столике. Васич, ты чудо! И через свою догадливость удостоишься ты и респекта и уважухи прямо нынешней ночью, по полной программе, всё, как ты любишь!

Моё появление в комнате встречено одобрительным гулом. Пока подсаживаюсь за стол, на котором, кстати, всего ещё полно, мне уже набулькивают рюмку водки. Чуть сморщив нос, отодвигаю тару царственным жестом.

— Хочу вина!

— Не вопрос, — Мишка тянет руку к затейливой бутылке.

Интересуюсь:

— От Иосифа?

Мишка кивает.

Это хорошо. Товарищ Сталин всякую дрянь не презентует. Выпиваю и убеждаюсь: так оно и есть!

Какое-то время пытаюсь вникнуть в суть мужской беседы, потом произношу решительно:

— Эй, «канадские лесорубы», может, хватит о лесе, когда дама за столом?

Смолкают, переглядываются, потом супруг мой осторожно интересуется:

— Предлагаешь поговорить о бабах?

Остряки-самоучки, ишь, разулыбались! Ну я вам сейчас…

С самым невинным выражением лица произношу:

— Ага, о них.

От растерянности Мишка тупит:

— Ты это серьёзно?

Снисходительно улыбаюсь:

— Разумеется, нет. Как ни странно, тема леса меня нынче тоже интересует…

Таким ответом я их озадачила, по-моему, ещё больше. Последовала пауза, потом Ёрш спросил:

— И что конкретно тебя интересует?

— Да вот, хочу понять, что вы со страной сотворили? Столько кричали о «Единой и неделимой», а сами взяли и на куски порезали.

Мишка посмотрел на меня как-то подозрительно.

— Ты когда последний раз с Куропаткиным общалась?

При чём тут этот старый мухомор?

— Да я с ним за всё время знакомства и парой слов не перекинулась!

— А говоришь чуть ли не его словами. Вот скажи, у тебя курсанты как спят: вповалку в одном помещении?

Вопрос настолько глупый, что явно таит в себе подвох.

— Нет, — отвечаю, — мои курсанты живут по четыре человека в кубрике.

— И у каждого, — продолжает допытываться Мишка, — небось, отдельная кровать?

— Разумеется. По двое на одной не спят.

— И ведь так удобно и им, и тебе, верно?

— Верно. — Киваю, а сама уже начинаю догадываться, куда Мишка клонит.

— Вот и со страной так же. А то что получается? У финнов отдельный кубрик, у украинцев тоже отдельный, даже у азиатов своя комнатушка. А русские на такой огромной территории вповалку живут. Вот мы и решили русских тоже по отдельным кубрикам расселить. Теперь понятно?

— Вроде, да. А у каждого своя кровать, это…

— Области, национальные автономные образования, казачьи округа! — закончил за меня Мишка. — Умница! Ещё вопросы есть?

— А как же! Дальше-то что будет?

— Ты про Союз? — По лицу видно, Мишка оседлал любимого конька. — Замечательно всё будет, Оленька, вот увидишь! Проведём выборы в Собрание Народных представителей СССР, Собрание выберет Президента, сформируем органы исполнительной власти, и заживём, каждый у себя и все вместе!

Интересуюсь:

— А поконкретнее нельзя?

Мишка кивает.

— Можно и поконкретнее… Тебя, конечно, интересует, почему Собрание, почему не съезд Советов?

Конечно, меня это не интересует, потому что ответ кажется мне очевидным.

— Потому что не везде Советская власть, потому и Собрание, нет?

— И поэтому тоже, — кивает Мишка, — потом на секунду замолкает, — и этого, пожалуй, достаточно. Про Президента рассказать?

Отрицательно мотаю головой.

— Не стоит. Лучше расскажи, чем он будет заведовать?

Мишка смотрит на меня одобрительно.

— Хороший вопрос. Я бы даже сказал, ключевой. Ты уже, верно, догадалась: как кому жить в своих вотчинах Центр сильно голову греть не станет. Угадал?

Подтверждаю:

— А то!

Мишка доволен. То ли моей, то ли своей догадливостью, то ли и тем и другим.

— Что точно останется исключительно в ведении Центра, так это государственная безопасность, включая охрану общих границ.

Жду продолжения перечня, но Мишка молчит. Недоумеваю:

— Это что, всё?

— Всё! — кивает Мишка.

Смотрю на мужа и Николая. Непохоже, что меня разыгрывают.

— А как же армия?

— Васич, разъясни! — командует Мишка.

— Вооружённые силы СССР, товарищ генерал-майор, — (вы не забыли, что, кроме Мишки, мы нынче в форме?), — будут двойного подчинения.

Залпом опрокидываю в себя отвергнутую до того рюмку водки.

— Это как?

— Наркоматы и министерства обороны будут ответственны за оборону подконтрольных им территорий, — пояснил Глеб. — Помимо руководства своих стран, все они будут подчинены также Генеральному штабу СССР, в который будет преобразован нынешний Генеральный штаб России. Помимо этого, но уже исключительно в подчинении руководства СССР и Генштаба, будут находиться ударные войска: быстрые, маневренные, хорошо вооружённые, укомплектованные только контрактниками! Въезжаешь?

Признаюсь честно:

— С трудом. — Потом качаю головой: – Это ж сколько теперь в России наркомов обороны будет?

— Один, — улыбнулся Глеб. — В регионах создание оборонных ведомств не предусмотрено. А всего по СССР – шесть.

— А начальник Генерального штаба один… — Смотрю на мужа. — Ты, товарищ нарком, теперь как бы на понижение пойдёшь?

— Не нарком, а начальник Генерального штаба СССР, — поправляет меня Михаил. — Вопрос о назначении Васича на эту должность практически решён.

Ух ты! Глеба поздравлять впору, а я его как бы жалею. Хотя, с чем поздравлять? Вроде при своих остаётся. Даром что название должности другое. Хотя, нет. Лучше спрошу.

— Выходит начальник Генштаба – это заместо министра обороны СССР?

— Не совсем, — отвечает Мишка. — Насчёт министерства ты верно поняла: не будет союзных министерств, ни одного. Зато будут союзные комитеты, которые возьмут под своё начало сразу по нескольку наркоматов или министерств из всех республик. В частности, будет создан Государственный Комитет Обороны (ГКО). А это и министерство обороны, и министерство оборонной промышленности, и кое-что ещё. В одном ты права: начальник Генерального штаба является старшим над всеми войсками в мирное время.

У меня тут же вырывается:

— А во время войны?

Мишка пожимает плечами.

— Или Президент, или председатель ГКО.

Двигаю в его сторону рюмку.

— Налей ещё.

Уточняет:

— Водки или вина?

Вздыхаю.

— Чего уж там. Лей водку!

1923 год Москва НИКОЛАЙ

Виноградов выглядел уставшим. И ещё он был раздражён. Может, второе вытекало из первого? Пока же он просто поймал меня за рукав и оттащил в сторону.

— Ты когда в Петроград отбываешь?

— Сразу после банкета поеду на аэродром.

— Жаль.

«Жаль» было не только в слове, но и в интонации, и в выражении лица. Поэтому я спросил:

— У тебя что-то случилось?

Павел неопределённо повёл плечами.

— Не то, чтобы… — Посмотрел мне в лицо. — Поговорить бы надо…

— Так за чем дело стало? — Я посмотрел на часы. — До начала банкета ещё час. Давай, поговорим!

— Здесь? — Павел выразительно повёл глазами.

Надо сказать, что разговор наш проходил в Большом Кремлёвском дворце. Только что завершилась инаугурация первого Президента СССР (на этот пост был избран Ленин), и собравшийся по этому поводу элитный муравейник расползся, казалось, по всем помещениям дворца. Но так только казалось. Одно моё распоряжение – и через пару минут я и Павел уже сидели в уютном кабинете, где мы были не только одни, но куда не долетал и дворцовый шум.

— Так о чём ты хотел со мной поговорить? — спросил я у Павла после того, как мы уселись в кресла возле низенького столика. — Причина, верно, серьёзная, поскольку вид у тебя, брат, прямо скажу, неважнецкий.

Виноградов слабо улыбнулся.

— Не трудись, Коля, всё я про свой вид знаю. Держусь, честно говоря, из последних сил. Боюсь, что ноша, которую вы на меня взвалили, мне не по плечу.

Так вот оно в чём дело… Понимающе киваю.

— Заместители достали? И это когда их ещё только шесть. А когда станет два десятка, что ты запоёшь?

— Не станет, Коля, — покачал головой Виноградов.

Так, так… Спрашиваю сурово:

— Всё-таки решили?

— Решили, Коля. На последней коллегии КИД (Государственный комитет по иностранным делам) было принято решение: наркоматов (министерств) по регионам не создавать, ограничиться назначением в федеральный наркомат по заместителю от каждого региона. Сегодня утром Госсовет это наше решение утвердил.

Значит Шеф уже в курсе облома. И ничего мне не сказал. Впрочем, когда ему было, если заседание Госсовета закончилось как раз перед инаугурацией?

— А как решили поступить с заявками в Лигу Наций?

— Тут всё остаётся без изменений, — ответил Павел. — Заявка будет подана от каждой республики, подписавшей Союзный Договор.

Ну хоть так. А с МИД в каждой республике мы, верно, и впрямь погорячились. Спрашиваю у Павла:

— Так что там замы. Заклевали?

— Не то слово, — вздохнул Павел. — Они ведь все искушённые дипломаты, не чета мне. Трудно мне их в ежовых рукавицах держать…

Я усмехнулся.

— А знаешь, почему трудно? Да потому, что тебе мои рукавицы велики, с рук сваливаются.

Подождав, пока до Виноградова дойдёт смысл сказанной мной двусмысленности (Смысл двусмысленности – красиво!), я продолжил:

— Так что изобретай, брат, другие методы воздействия на подчинённых.

— Да были бы они подчинёнными – я б на них управу нашёл! — вырвалось у Павла. Потом он смутился своей горячности и стал оправдываться: – Нет, правда. Это двойное подчинение – сплошная головная боль. У каждого моего зама параллельный начальник в Госсовете сидит.

— Ничего, — стал я успокаивать друга, — Это пока механизм новенький – сплошной скрип да скрежет. А когда притрётесь друг к дружке, то всё у вас пойдёт, как по маслу. Да и, к слову сказать, в других комитетах та же фигня, не один ты страдаешь.

— Во всех, кроме твоего, — заметил Павел.

— Так это понятно. Государственную безопасность дробить никак нельзя. А то мы вместо того, чтобы страну охранять, и будем только в своём ведомстве шпионов отлавливать.

— Кстати, о твоём ведомстве. Хочу тебя, Николай Иванович попросить, ты урезонь Турани-то. А то англичане нам постоянно пеняют на нарушение стокгольмской договорённости.

— Англичане, брат Павел, они ведь не меняются. Им сколько ни уступай – всё мало будет. Они, верно, опять на «Красный ислам» сетуют? Так Турани к нему давно никакого отношения не имеет. По крайней мере, формально. Так им при случае и передай.

— Да я-то передам… — Виноградов махнул рукой. — Ладно, это и в самом деле пустяки по сравнению с мировой революцией.

Однако! Такая шутка имела хождение в ТОМ времени, откуда она взялась теперь? Оказалось, что это вовсе и не шутка. Павла всерьёз беспокоила активность Коминтерна.

— Из-за их неуёмной деятельности мне на заседания Лиги Наций хоть не появляйся, — жаловался Павел. — И откуда в вас, коммунистах, столько классовой ненависти?

— Ты, пожалуйста, не обобщай, — попросил я.

— Ну да, — согласился Павел. — Вы в РКП поспокойнее будете. Хотя, не будь в правящей коалиции нас, эсеров, вы бы делов натворили!

Я промолчал. Не объяснять же непосвящённому в наше попаданство Павлу, насколько он прав? А Виноградов продолжал витийствовать:

— Нас, эсеров, и в Социнтерне уважают. Нет, там, конечно, тоже спорят, но такого ора, как в Коминтерне, нет. И ладно бы на горло брали. А то, чуть чего – сразу за винтовки хватаются. Это я сейчас про Германию. А нам потом отход побитых «спартаковцев» в Пруссию организуй! В итоге, страшная головная боль. С одной стороны, коммунисты у власти в Пруссии вроде как на законных основаниях: избраны всенародным голосованием, с другой стороны, Германия де-факто на две части расколота. Как мне такое в Лиге Наций объяснять?

— Потерпи, — успокаиваю я Павла. — Скоро многие в твоей Лиге Наций станут терпимее к прусскому режиму относиться.

— Это ты опять про фашистов? — небрежно интересуется Павел. — Да не придут они к власти в Германии, никогда не придут! Я тебя наслушался: побывал на одном из их митингов, инкогнито, разумеется. Гитлер, скажу я тебе, оратор классный, но ведь откровенную чушь несёт! Кто за ним пойдёт? Результаты последних выборов мои слова только подтверждают.

— Не зарекайся, — предупреждаю я Павла. — Послушаем, что ты скажешь лет этак через десять.

— Да то же и скажу, — отмахивается Павел.

Ловлю себя на мысли «А хорошо было бы, если бы Виноградов оказался прав!». Вслух же произношу:

— Выходит, всё так плохо?

— Ты имеешь в виду внешнеполитическую ситуацию? — уточняет Павел. — А я разве произнёс слово «плохо»? Сложно, да – но не плохо. Взять наши отношения с США. Курс на сближение с этим динамично развивающимся государством, взятый с самого начала возникновения новой России, даёт положительные результаты. Особенно в сфере бизнеса – это их любимое словечко. Тут наши взаимные интересы проявляются наиболее ярко. Политические же интересы серьёзно рознятся. Поэтому друзьями наши страны назвать трудно, скорее партнёрами. Но и это нам ой как на пользу!

— Согласен, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Нам пора. До банкета пять минут.

Петроград ГЛЕБ

— Товарищ генерал армии! Генерал-лейтенант Буриханов по вашему приказанию прибыл!

Вот ведь, азиат чёртов! Вчера, когда вместе с Макарычем завалился к нам в дом с цветами, фруктами и прочими дарами туркестанской земли, был тих и ласков, как ягнёнок. Сейчас стоит передо мной по стойке «смирно», с твёрдой решимостью в глазах за рамки субординации не заходить. Видно, прав Макарыч: Ольгу он боготворит, а меня по-прежнему недолюбливает. Ну и чёрт с ним! Жму руку, предлагаю:

— Присаживайтесь, товарищ генерал-лейтенант!

Сидит, ест глазами. Честно говоря, слегка раздражает и сбивает с мысли.

— Хочу довести до вашего сведения, товарищ Буриханов, что, в связи с образованием СССР, задачи, стоящие перед военными округами, будут серьёзно скорректированы. Более подробно об этом мы поговорим чуть позже, в более широком составе, а сейчас я хотел услышать ваше мнение вот по какому вопросу. В рамках разделения вооружённых сил на «оборонительные» и «ударные» будут создаваться специальные воинские формирования союзного подчинения. Есть мнение развернуть одну из ударных армий на территории ТуркВО. Как вы на это смотрите?

Теперь, когда он думает, идиотское упрямство из его глаз исчезло начисто.

— Будет приказ – будем развёртывать, — отвечает, наконец, Буриханов. — Тем более что условия для этого есть. Скажу больше: считаю целесообразным развернуть, помимо армии, два конных корпуса центрального подчинения.

— Обоснуйте ваше предложение, товарищ генерал-лейтенант.

— Если я правильно понял, — говорит Буриханов, — войска центрального подчинения предназначены для ведения боевых действий преимущественно на территории предполагаемого противника?

— Точно так, — киваю я.

— Наиболее серьёзная внешняя угроза в настоящий момент исходит с западных рубежей Союза, — Буриханов взглядом попросил подтверждения своей мысли.

— Это так, — пошёл я ему навстречу.

— В случае военного конфликта особая армия из Туркестана будет переброшена в зону боевых действий.

— Вполне вероятно, — согласился я и с этим предположением Буриханова.

— Оставлять на территории Туркестана только войска обороны, которые в силу своей новой специфики утратят значительную часть мобильности, слишком рискованно.

Я задумался, потом кивнул.

— Ваши опасения мне понятны. Хорошо, мы обсудим и этот вариант. Хотите добавить что-то ещё?

— Да. — Буриханов посмотрел мне в глаза. — Особые войска, дислоцированные на территории Туркестана, не должны формироваться только из мусульман.

Уже интересно. Это тема для серьёзного разговора. Предлагаю:

— С этого места поподробнее, товарищ Буриханов…

На совещание в Генеральный штаб прибыл председатель ГКО Сталин. Для этого ему не пришлось приезжать из Москвы. ГКО было решено разместить пока по месту пребывания Генерального штаба, в Петрограде. Помимо командующих военных округов размещённых на территории Российской Федерации на совещании присутствовали: командующие флотами, командующий ВВС СССР генерал-полковник Алехнович, новый нарком обороны России генерал-полковник Слащёв, наркомы обороны Закавказья, Украины и Белоруссии, министры обороны Болгарии и Финляндии, другие приглашённые офицеры, среди которых выделялся только что вступивший в должность командующего Особым Балтийским укрепрайоном генерал армии Духонин.

Защите Петрограда с моря и с суши ГКО придавал столь огромное значение, что уже на первом заседании было принято решение о выделении из состава Центрального военного округа Особого Балтийского укрепрайона, на командование которого возлагалась основная ответственность за безопасность столицы России. После образования министерства обороны Финляндии, которое возглавил генерал-полковник Маннергейм, бывший командующий русскими войсками на территории Финляндии генерал-полковник Духонин недолго оставался без должности. Ему присвоили очередное воинское звание и поручили командовать ОБУкР. В состав укрепрайона вошли действующие укрепления на Моонзундских островах, морская крепость Кронштадт, крепость Свеаборг. В будущем предполагалось достроить Выборгский укрепрайон, построить фортификационные сооружения на Карельском перешейке, а также к югу и востоку от Петрограда. Защищать обозначенные рубежи должна Вторая Особая Балтийская Армия, находящаяся в стадии формирования. Командующий Первой Особой Балтийской Армией вице-адмирал Шишко также присутствовал на совещании.

ОЛЬГА

Меня тоже хотели затащить на то совещание. Еле-еле уговорила мужа этого не делать. «Ляжем вечерком рядышком в постельку, ты до меня, всё что требуется, и доведёшь». Честно сказать, редко Васич со мной на подобные компромиссы идёт, но тут чевой-то не устоял. Адмирал Берсенев, понятное дело, на подобное послабление рассчитывать не мог, потому отправился в штаб, как миленький. А жену оставил на наше с Наташкой попечение.

Любаня, жена Вадима, донская казачка, кровь с молоком! Фигурой дородна, в речах нетороплива. А что в меру образованна, так Вадим (как мы с Наташкой смекнули) брал её не языком мести, а веником. Чтобы дом блюла, в постели бревном не лежала, да детей рожала. Она и постаралась: троих ему родила. Старшенького сыночка Кириллом назвали, и две девочки-двойняшки: Сашенька и Наташенька.

В прошлый раз я Любаню толком и не разглядела. Было это в 1919 году. Вадим тогда спешил к новому месту службы, во Владивосток, и заехал в Петроград только за назначением.

Вот мы с Наташкой и решили: раз на курсах считают, что их начальник в Генштабе на совещании, то ни к чему мне подчинённых в этом разубеждать своим незапланированным появлением на службе. Потому надела я с утра вместо военной формы любимое платье, прихватила бутылочку «сталинского» винца и отправилась в нашу старую добрую квартиру, выходящую окнами на канал, который только-только переименовали из Екатерининского в канал Грибоедова.

В квартире последние годы всегда полно ребятишек, но сегодня было просто не протолкнуться. К четырём «ежатам», моему Глебушке и Машане Жехорской добавились трое «мелких» Берсеневых. На этот раз адмирал прибыл в Петроград с полностью укомплектованным экипажем, как он сам выразился.

Наташа кивнула в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Гулять сегодня будем там!

— А Николай Иванович ругаться не будут? — усомнилась Любаня.

Я уличила момент, когда Любаня оказалась к нам спиной, и шёпотом спросила у Наташи:

— Она что, Николая всё ещё по имени-отчеству кличет?

Та только выразительно повела глазами, мол, извини, такая уж мне невестка досталась!

Оставив детей на попечение воспитательницы и домработницы, мы, вооружившись подносами, поднялись в кабинет Ерша.

Любаня поначалу немного дичилась, но после второй выпитой рюмки личико её порозовело, а в чёрных бездонных, как омуты, глазах стали проскакивать весёлые искорки. Стало быть, для задушевной беседы наша сегодняшняя товарка созрела. Наталья меня предупредила заранее, что с основными фактами своей биографии невестку ознакомила. Пришлось, для примера, первой исповедоваться мне. Не вдаваясь в технические подробности, а больше давя на жалость, поведала я Любане душещипательную историю о своей нелёгкой героической судьбе. Начала, правда, со сказки о моём якобы участии в революции 1905 года, знакомстве через ту дурость с Глебом, нашем бегстве, которое закончилось аж в Мексике. Потом наврала про участие в заокеанской революции, о возвращении в Россию, после чего плавно перешла на правду. То, что Любаня слушала, раскрыв рот, меня шибко не удивило: первый раз такая занимательная история кого хошь заинтригует. А вот округлившиеся в самом начале повествования глаза Натальи стали для меня откровением. Неужели я ей ни разу эту сказку не сказывала? Так или иначе, но добралась я до дней наших и запила дозволенные речи добрым глотком вина. После чего пришёл черёд держать ответ Любане. Мы с Натальей навострили уши, но девушка начинать не спешила. Поначалу повздыхала, опустив глаза долу, потом подняла их на нас.

— То, что вы сейчас услышите, никто, кроме Вадима, до вас не слышал. Честно сказать, трудно мне на это решиться, но есть у меня теперь все основания считать вас людьми родными. А, коли так, слушайте…

Родилась я на Дону, в зажиточной казачьей семье. Отец мой, Родион Яковлевич, был казачьим есаулом, и до, и во время, и после Мировой войны служил при штабе атамана Каледина. После того, как в стычке с «мироновцами» Каледин был убит, отец мой вроде как пропал. Нам с мамой жить в станице стало худо. Сыновей бог родителям не дал, моя старшая сестра была замужем и жила далеко от нас. Прочей родни, правда, вокруг было превеликое множество, но почти все казаки к тому времени признали атаманом Миронова, а отец мой числился, стало быть, предателем. Никто нас не трогал, но косые взгляды на наш дом бросали многие. Не знаю, как бы всё кончилось, не объявись одной тёмной ночью отец. Мы бежали из станицы, за нами отрядили погоню. Нам удалось уйти, но одна пуля попала в маму, и та умерла на наших руках через несколько часов. Мы с отцом прибились к отряду таких же горемык и вместе с ними стали пробираться к морю, где ползком, где с боем. До моря мы-таки дошли. Там удалось договориться с контрабандистами. За немалые деньги женщин и детей приняли на фелюгу, которая взяла курс на Турцию, а мужчины остались на берегу прикрывать отход, поскольку преследователи были совсем близко.

— Так ты успела и в Турции побывать? — воспользовавшись паузой в монологе по причине очередного Любаниного вздоха, спросила я.

— Нет, Ольга Владимировна… — печально покачала головой казачка.

— Ольга или Оля, — поправила я её. — Мы же договорились называть друг друга по именам.

— Не могу я вот так сразу, — пояснила Любаня, — но я буду стараться. Нет, Оля, до Турции я так и не доплыла. А всё из-за моей любви к свежему воздуху, ну не могу я в духоте жить!

— Это ты сейчас, в иносказательном смысле про воздух сказала? — уточнила Наташа.

— Да нет, в прямом, — впервые с начала монолога улыбнулась Любаня. — Я и вправду духоту не терплю! А на фелюге нас держали в трюме и категорически запрещали появляться на палубе.

— Много вас там было? — уточнила я.

— Три женщины, пять девушек и столько же ребятишек. В трюме было очень душно, и я выбрала себе место возле люка, где посвежее. И вот ночью показалось мне, что мы вроде как перестали двигаться. Приоткрыла я люк и осторожно выглянула наружу. Фелюга точно была не на ходу, — как это у моряков говорят? — дрейфовала. Причиной тому, думаю, был опустившийся на море густой туман. На палубе никого не было видно, и я рискнула выбраться наружу. Было свежо, но я тому только радовалась. Вдруг мне показалось, что кто-то идёт, и я поспешно спряталась за чем-то, названия чему до сих пор не знаю. Но это не беда, главное, что вовремя успела. Двое вышли на палубу и остановились близко к тому месту, где затаилась я. Один остался стоять, а второй подошёл к люку и заглянул в трюм. Потом вернулся к товарищу.

— Что там? — спросил первый.

— Спят, — ответил второй.

— Пусть, — сказал первый, — всё одно им последнюю ночь на воле спать. Утром этот чёртов туман рассеется, и к вечеру мы будем в условленном месте, где передадим товар Каюм-паше.

— А что он станет с ними делать? — спросил второй.

— А тебе не всё равно? — усмехнулся первый. — Главное, что заплатит за них звонкой монетой!

Когда они ушли, я вернулась в трюм. Эти контрабандисты оказались ещё и работорговцами! Надо было что-то делать. Вступить с ними в схватку? Такой вариант подошёл бы, наверное, тебе, Ольга, но не нам. Оставалось одно – бежать! За кормой фелюги болталась на привязи лодка. Пока команда спит, это единственный путь к спасению. Будить всех было бессмысленно: поднялся бы такой шум, что нас сразу же поймали. Я разбудила только одну девушку, с которой успела подружиться. Рассказала ей о той незавидной участи, что была нам уготована жадными людьми, предложила бежать вместе. Но она только в страхе мотала головой. Еле-еле уговорила её не поднимать шума, пообещав, что если доберусь до «своих», — кого я тогда имела в виду? — то постараюсь прислать помощь. Пробравшись на корму, я отвязала лодку, потом тихо спустилась в воду, подплыла к лодке и забралась в неё. Вставила вёсла в уключины и стала осторожно грести прочь от фелюги. Вскоре та скрылась в тумане. Больше я её никогда не видела. Гребла я, верно, несколько часов. Стало совсем светло, а туман всё никак не хотел рассеиваться. Я очень устала. Убрала вёсла, легла и заснула. Когда проснулась, над головой ярко светило солнце, а вокруг был бескрайнее синее море. Весь день я всматривалась вдаль, надеясь увидеть хоть какое-то судно. Не зная, где берег, грести больше не пыталась. Очень хотелось пить, а пресной воды у меня с собой не было. К вечеру начался шторм. Вадим мне потом объяснил, что это был вовсе и не шторм, а умеренное волнение балла на три. Но мне с лихвой хватило и этого. Лодку стало захлёстывать, и мне постоянно приходилось вычерпывать воду, благо черпак в лодке был. Когда волнение улеглось, я, обессиленная, рухнула на дно лодки и уснула. Проснулась от того, что мне показалось: кто-то на меня смотрит. Открываю глаза и вижу над собой одни мужские лица. Я сжалась от ужаса, а ребята в морской форме меня успокаивают: мы, мол, российские военные моряки, и тебя, сестрёнка, не обидим. Я стала понемногу соображать и когда поняла, что рядом с моей лодкой пришвартована шлюпка, в которой те моряки и сидели, немного успокоилась. Села на скамейку – это я потом узнала, что на флотском языке она именуется «банка», — огляделась и увидела вблизи огромный военный корабль. И такой от этой громадины веяло мощью, что я тут же поняла: спасена! Пересадили меня в шлюпку и погребли матросики к кораблю. Теперь я смогла прочитать название: «Адмирал Александр Колчак». Моряки поднялись на палубу по штормтрапу, а для меня спустили специальное креслице. На палубе меня сразу укутали в одеяло и отвели в лазарет, где меня осмотрел судовой врач. Потом меня напоили горячим чаем, накормили вкусным бульоном и отвели в маленькую каюту, где и оставили одну. Не знаю, может мне в чай что и подсыпали, только я опять уснула. Проснулась оттого, что кто-то теребил меня за плечо. Это был матрос, который весёлым голосом сказал:

— Просыпайся, красавица, завтрак проспишь!

Оказывается, я так крепко уснула, что на ужин меня будить не стали, пожалели. Зато теперь я чувствовала себя прекрасно. На завтрак меня отвели в кают-компанию, где я оказалась в обществе офицеров. Старший помощник осведомился о моём самочувствии. Я поблагодарила за заботу и поинтересовалась, нет ли сообщений о фелюге? О своих мытарствах и коварных контрабандистах я поведала ещё тем матросам, которые подобрали меня в море, пока мы шли на шлюпке к линкору. Старший помощник ответил, что радио на берег ушло, но ответа пока нет. Забегая вперёд, скажу: фелюгу так и не обнаружили, и что стало с остальными пленниками, мне неизвестно по сей день. После завтрака мне сообщили, что со мной хочет побеседовать командующий Черноморским флотом контр-адмирал Берсенев.

Так я впервые увидела Вадима. — И голос, и взгляд Любани как-то сразу потеплели. — В тот раз я рассказала ему всё без утайки, и он мне поверил. Поверил в то, что я не считаю его врагом, и не виню ни его, ни остальных товарищей в тех бедах, что обрушились на мою семью. Просто так сложилось…

Любаня примолкла. Вот так сразу требовать от неё продолжение рассказа мы посчитали бестактным. Лишь после того, как выпили ещё по одной, я спросила:

— Тебе что-нибудь известно о судьбе отца?

— Да! — встрепенулась Любаня. — Но это случилось много позже, когда мы уже переехали во Владивосток. А тогда мы прибыли в Севастополь, и я поселилась в доме Вадима, на правах… да, пожалуй, без всяких прав и поселилась! Не знаю уж, кем меня считала обслуга, но обращались со мной подчёркнуто вежливо. Думаю, таково было указание Вадима. Виделись мы редко. Он вечно где-то пропадал: то в море, то в штабе. А если и приезжал ночевать, то за полночь. Я уже начала подумывать, чтобы съехать куда-нибудь, а то и вообще податься из города, когда Вадим появился дома днём, в парадной форме и с огромным букетом в руках. Вы уже, наверное, догадались: в этот день он сделал мне предложение, а я, наплевав на приличия, тут же его и приняла.

Вскоре Вадиму досрочно присвоили очередное звание и предложили принять командование над Тихоокеанским флотом.

Во Владик мы ехали на поезде. Девочки, как велика Россия! Вроде неделю ехали, а проехали только Байкал. А какая она, девочки, красивая! Нет, рассказывать об этом бесполезно – это надо видеть! Во Владике рельсы, в прямом смысле, упёрлись в океан, а точнее, в бухту Золотой Рог. Поначалу город мне не понравился. Теперь я, конечно, так не считаю, хотя, между нами говоря, до сих пор скучаю по Севастополю!

И началась у нас жизнь, полная хлопот. Легче было мне. Я всего лишь рожала детей – самое бабское, согласитесь, занятие.

— А Вадим разве не флотом командовал? — удивилась я.

— В том-то и дело, что нет! — воскликнула Любаня. — Как можно командовать тем, чего на тот момент не было.

— То есть… — не поняла я.

— Два крейсера, одна канонерка и два десятка эсминцев – это, по-твоему, океанский флот?

— Я… я не знаю, — растерялась я.

— Господи, Оленька, прости меня, пожалуйста, — стала извиняться Любаня. — Корчу тут из себя морскую волчицу. Я ведь тоже не сразу стала в этих вещах разбираться. Короче говоря, не было на Тихом океане до нашего приезда океанского флота, со времён Русско-Японской войны не было.

— А мой брат приехал – и флот появился, — с долей иронии рассудила Наташа, — так, что ли?

— Многие во Владике считают именно так, — сказала Любаня.

— Серьёзно? — удивилась Наташа.

— Кроме шуток, — подтвердила свои слова Любаня. — Хотя, конечно, на месте Вадима мог быть и кто-то другой. Создать на Тихом океане мощный военно-морской флот было решено на государственном уровне. Вадиму лишь поручили воплотить этот план в жизнь. Не буду вас утомлять рассказом о том, как он это делал. Вадим даже в Соединённые Штаты Америки ездил. Да-да! И договорился там о постройке для флота четырёх крейсеров. Более того, американцы помогут нам построить и оборудовать два судостроительных завода: один на берегу океана, один на Амуре. Площадки под строительство уже выбраны, к концу года начнём строить! А пока у нас корабли для флота строят только во Владивостоке и в Хабаровске. Но если в Хабаровске строят всякую мелочь, то на Дальзаводе (бывший Механический) уже спустили на воду четвёртый эсминец. А знаете, какой был в городе праздник, когда на рейд зашёл первый тихоокеанский линкор?! Мой, кстати, любимец, «Адмирал Александр Колчак», нам его с Черноморского флота передали. Сейчас в Николаеве заканчивают строить ещё один линкор для Тихоокеанского флота «Адмирал Степан Макаров». На этом, правда, говорят «шабаш», больше поставок кораблей пока не будет, управляйтесь, мол, своими силами. Но это ничего! Через два-три года заложим первый собственный линкор!

— Ты обещала рассказать про отца, — напомнила я Любане.

Та смутилась.

— Заболталась, да? А с отцом вот как вышло… Когда в 20-м у вас тут мятеж случился, у нас тоже кое-где буза началась. Нет, у нас на флоте только покричали чуток, а вот Амурская флотилия взбунтовалась по-настоящему. Пришлось Вадиму для наведения порядка отрядить пару эсминцев, да бригаду морской пехоты. Ей, кстати, командует ваш, балтийский, Кошкин. Может, кто из вас его знает?

Пришлось мне признаться:

— Я знаю Кошкина. Толковый морпех.

— И впрямь толковый, — согласилась Любаня. — Он на флотилии быстро бузу прекратил, почти без крови обошлось.

Но тут выступил казачий атаман Семёнов. Он со своими забайкальцами сначала в Читу сунулся, но оттуда его шуганули. Тогда он оседлал верхушку КВЖД, а к Харбину не полез, понял, что и оттуда шуганут. Но он и так неплохо устроился: отрезал КВЖД от России и перерезал Транссиб. Тогда из Петрограда…

— Стоп, подруга! — остановила я Любаню. — Если ты нам про отправку корпуса Слащёва поведать хочешь, то можешь времени попусту не тратить, мы про это лучше тебя знаем.

— Ну да, — смутилась Любаня, — конечно. Но только пришёл из Петрограда приказ: до прибытия корпуса Слащёва мятежников с железной дороги сбить!

— Вадиму, что ли, приказ пришёл? — спросила Наташа.

— Так а я про что? — воскликнула Любаня.

Наташа посмотрела на меня. Я сделала вид, что не понимаю причину этого с её стороны внимания, сама беру на заметку: надо Васича про эту директиву спросить, она мимо него никак проскочить не могла. А пока спрашиваю у Любани:

— Что дальше-то было?

— Дальше поехал Вадим в Хабаровск, созвал там совещание всех местных воинских начальников и пригласил туда же атаманов Амурского и Уссурийского казачьих войск. Он мне, когда то совещание описывал, сильно смешно у него получалось, только чую, там ему было вовсе не до смеха. Воинские начальники в один голос твердят: нет у нас в гарнизонах лишних солдат. Выделим – ослабим оборону. Вадим на атаманов: а вы чего примолкли? Те мнутся. Мы, мол, против власти не шли, когда нас Семёнов звал, но и против братьев наших тоже не пойдём. Ладно, говорит Вадим, поступим так. Вы, говорит он военным, как хотите, но бригаду, да с артиллерией, мне наскребите! А дыры, что в гарнизонах образуются, мы на время рабочими дружинами закроем. Теперь вы, повернулся он к казакам. Если считаете, что вольны отказаться воевать с забайкальцами – бог вам судья! Но только когда мы «братьев» ваших с железной дороги собьём, взять её под охрану вы будете обязаны! На том и порешили. Вскоре из Хабаровска в сторону Читы выдвинулся экспедиционный корпус, состоящий из двух полевых бригад: «кошкинской», и той, что вояки насобирали, при двух бронепоездах и с артиллерией. Стали забайкальских казаков с железной дороги сбивать, как в игре в городки фигуры битой сбивают. Собьют и дальше идут. А на их место амурские да уссурийские казаки встают. Воевать против них забайкальцы не посмели. Пробовали разагитировать, но успеха не добились. В общем, к прибытию корпуса Слащёва железная дорога на всём протяжении была взята под контроль. Ну а корпус Слащёва, когда выгрузился, начал наступление на казачьи станицы. А в корпус Слащёва входил ещё конный корпус, собранный из казаков Дона, Кубани, да Терека. Командовал тем корпусом Семён Михайлович Будённый. Мне про него ещё отец рассказывал. Нехорошо он о Будённом отзывался. Я в причину из вражды не вникала. Что-то они во время Первой мировой войны не поделили. Так вот, «будёновцы», сказывают, пуще остальных мятежников били. Выходит, не всякий казак казаку брат… Кончилось всё вблизи родной станицы Семёнова. Зарубил в бою атамана Будённый, своей собственной рукой зарубил. А потом приказал труп на станичной площади повесить, а рядом двух ближних помощников Семёнова. Больше никого из казаков не казнили. Некоторых, правда, арестовали, а в основном пороли и отпускали.

Когда корпус Слащёва двинулся в обратный путь, Будённый и сколько-то там казаков в Забайкалье остались. Чуть позже выбрали Будённого новым Забайкальским атаманом.

Всё, что я вам сейчас рассказываю, это я потом узнала, а тогда только краем уха про все эти дела слышала. Потому, когда Вадим меня упредил, что на обед у нас будет казачий атаман сотоварищи, я нисколько не насторожилась. Это уже за столом, когда увидела рядом с Будённым своего ближнего родственника, мне прям нехорошо стало. Извинилась я тогда перед гостями, сослалась на внезапную хворь, и ушла из-за стола.

А на следующий день опять Будённый явился, на этот раз один. Вадим его встретил. Я к гостю не вышла, осталась у себя. Через некоторое время заходит Вадим и говорит, чтобы я вышла к Будённому. Тот, мол, зла мне не желает, но хочет про отца рассказать. Как тут не выйти? Вышла. Поздоровалась. Будённый со мной ласково говорил, всё землячкой называл. А про отца сказал, что был он в том бою ранен и попал в плен. Его вылечили, потом судили. Приговорили к десяти годам лагерей. А про место, где отец свой срок отбывает, Будённый ничего не сказал, сослался на то, что сам этого не знает.

Тогда Вадим обратился к начальнику Приморского НГБ. Где-то через месяц иду я по улице, рядом притормаживает автомобиль. Открывается дверца, а из салона смотрит на меня тот самый, из НГБ. Что вы, говорит, Любовь Родионовна, ноги сбиваете, давайте я вас подвезу. Я смекнула, что к чему, и села в автомобиль. Оказалось: всё верно, «товарищ» завёл разговор об отце. Всё рассказал: и где сидит, и как себя чувствует, а потом попросил меня, пока отец в лагере, ни через Вадима, ни через кого другого, больше не пытаться влиять на его судьбу. Сказал, так будет лучше для всех.

— Так вот почему ты мне про это не рассказала… — произнесла Наташа. — Нынче же поговорю с Николаем!

— Не надо, — попросила Любаня.

— Не надо, — повторила за ней я.

— Ну с тобой, положим, ясно, — кивнула Наташа в сторону невестки. — А ты-то почему такое говоришь? — это уже мне.

— Да потому, — отвечаю, — подруга, что в чём-то тот «товарищ» из Владивостока прав. В этом деле не надо волну гнать. К нему требуется тихой сапой подбираться.

— А ты это сможешь? — спрашивает Наталья.

Ухмыляюсь: – Обижаешь, подруга! — И к Любане: – Выкладывай все данные, что у тебя на отца есть!

1925 год

Как и следовало ожидать, результат моих изысканий проявился не сразу. Лишь в апреле 1925 года в моём телефоне прозвенел нужный звонок…

— На Соловки? — удивился Глеб. — За какой надобностью?

— Да вот, понимаешь, выяснилось, что у меня неиспользованных отгулов поднакопилось, хочу их с пользой провести.

Глеб заглянул в мои невинно хлопающие ресницами незамутнённые глаза, не увидел там никакого двойного дна, исключительно по причине их бездонности, после чего пожал плечами.

— Дело, конечно, твоё, но если хочешь знать моё мнение, лучше бы тебе махнуть на юг!

— Почему? — поинтересовалась я.

— Там море теплее!

— А что мне это даст, если купаться всё одно нельзя?

— Разве? — удивился Глеб. — Хотя… начало мая… пожалуй, ты права! Ну тогда тебе точно одна дорога – на Соловки!

Катер пришвартовался у причала. Мне подали руку, помогая перейти по трапу на деревянный настил. Я не буду описывать здешнюю природу, на то без меня охотников пруд пруди. Замечу только, что она (природа) столь же сурова и прекрасна, как и я сама.

Настоятель Соловецкой обители архимандрит Вениамин принял меня без задержки, ждал, наверное. Разговор у нас получился коротким, в конце настоятель спросил:

— Вы, Ольга Владимировна, погостите у нас?

— Нет. Как только поговорю с человеком, ради которого сюда прибыла, сразу отправлюсь в обратный путь.

— В таком случае, Благослови Вас Господь!

Мужчина в монашеском одеянии встал передо мной, смиренно склонив голову.

— Здравствуйте, Родион Яковлевич! — произнесла я.

Весь обратный путь от Соловков до Петрограда я размышляла о том, что сообщить Любане об отце? Написать, что теперь он свободен? А смена лагеря на монастырь – это свобода? По мне так больше похоже на пожизненное заключение. А как она воспримет известие о том, что отец благословляет её и внуков, но видеться не желает. Мне он такое решение объяснил очень просто: боюсь навлечь несчастье на новую семью дочери. И, что самое обидное, есть, Ёшкин каравай, в его словах сермяжная правда!

Не знаю, сколько бы я так маялась, когда бы в процесс не вмешался Ёрш.

Председатель КГБ СССР Николай Ежов на правах друга семьи (фактически родственника) захаживал в наш дом без церемоний. Вот и сегодня явился не зван, но встречен был, как всегда, радушно. Пока я накрывала на стол, мужчины уединились в кабинете мужа, и, как я потом поняла, сплели против меня коварный заговор. Глебу в их плане отводилась простая роль: как бы само собой оставить меня с Ершом наедине. И когда такое случилось, Ёрш сразу взял корову (ну не быка же?) за рога.

— Ты же слышала о том, что я лечу в командировку во Владивосток? — спросил Ёрш.

— Разумеется, — ответила я, — я же не глухая.

— Значит, могу взять на себя миссию сообщить Любе об отце.

— Как ты… — начала я и осеклась. Вон оно, значит, что…

— А ты всерьёз полагала, что можешь втайне обтяпывать свои делишки за спиной Конторы? — поинтересовался Ёрш.

Честно сказать, я много чего о себе полагаю, но в данном случае о том лучше промолчу, насуплюсь и помолчу.

— И чего ты надулась, как мышь на крупу? — Ёрш смотрел на меня, как учитель смотрит на провинившегося школяра. — Никто ведь тебя ни в чём не обвиняет. Скажу больше, ты молодец!

Правда? Впрочем, это я и сама знаю, но приятно услышать лишний раз со стороны.

Увидев улыбку на моём лице, Ёрш облегчённо вздохнул.

— Другое дело! Теперь давай поговорим серьёзно. Ты тогда рассудила верно. Некоторые вопросы лучше начинать решать снизу. Когда инициатива карабкается снизу вверх, она приобретает статус народного мнения. И если в народе зародилось мнение о несовершенстве существующей пенитенциарной (уголовно-исполнительной) системы, то власти к этому следует, как минимум, прислушаться. И тут подворачивается под руку этот соловецкий монах – отец Вениамин, кажется? — который предлагает разрешить тем заключённым, которые того пожелают, часть срока провести за стенами монастыря. А почему нет? — решили мы. С уголовниками, пожалуй, погодим, а вот на политических вполне можно попробовать. Тем более что это выгодно и государству и церкви. В государстве сократится число политзаключённых, а церковь увеличит число монахов. И почему не начать с отца Любы? Тем более что половину срока он уже отсидел?

— Так вы что, ждали, пока он эту самую половину отсидит? — возмутилась я. — Да ты знаешь, какие в монастыре суровые условия? Любой лагерь обзавидуется!

— Не горячись, — стал гасить моё благородное негодование Ёрш. — Ничего мы не ждали. Просто шестерёнки в государственном аппарате крутятся медленно. Ты ведь не забывай, исполнение наказания к моему ведомству отношения не имеет.

— Ладно, — кивнула я, — считай, что оправдался. И что, теперь многие «политические» получат возможность уйти в монахи?

— Разумеется, нет, — ответил Ёрш. — Отец Любы возглавил этот список лишь благодаря твоей активности, считай, в качестве эксперимента. А теперь туда (в список) будут попадать только самые достойные.

Кто и как будет определять, кто достоин, а кто нет, я уточнять не стала…

КОДЕКС ЗВЕЗДЫ 1933 год. Москва Воробьёвы горы

Петлявшая по лесу тропинка в этом месте заканчивалась. Если рискнёшь, сделаешь ещё хоть один шаг, можешь не удержаться на краю крутого обрыва, сорвёшься, полетишь вниз к Москве-реке, костей не соберёшь…

Вот только зачем куда-то идти, если ты уже пришёл, если открывается перед тобой простор необозримый, и весь он до самого горизонта заполнен одним только городом, имя которому Москва.

— Папка, как здесь здорово!

Жехорский посмотрел на счастливое лицо дочери, и уголки губ невольно раздвинулись в доброй улыбке. Им редко доводилось куда-то выбираться вдвоём. Этим летом так почти и не виделись. Сначала Анна-Мария гостила в Петрограде, потом подоспела путёвка в «Артек». Её отец, Секретарь Госсовета, в год Президентских выборов об отпуске вообще не помышлял. Но на этот день Жехорский заранее запланировал после обеда свободное время, которое без остатка и сожаления посвятил дочери.

Анна-Мария забрала из рук отца тяжёлый морской бинокль и стала рассматривать город в многократном увеличении.

«Когда же она успела вырасти? — думал Жехорский. — Вот и пионерский галстук сносила. Теперь носит на груди – Господи, у неё уже наметилась грудь! — «молодогвардейский» значок («Молодая гвардия» – молодёжная организация партии эсеров). Позади Средняя школа. Завтра первый день учёбы в Старшей школе. Инженером быть не захотела, выбрала гуманитарное направление. Ну и правильно!»

— Папка, а я нашу новую квартиру разглядела! — похвасталась Машаня.

— Молодец! — похвалили Жехорский, хотя прекрасно понимал: привирает. Нет, саму стройку в начале Кутузовского проспекта отсюда рассмотреть, да ещё в бинокль, конечно можно, но чтобы квартиру…

— Папка… — голос Анны-Марии чуть заметно дрогнул. — А мама любила здесь бывать?

Жехорский привлёк дочь, и та сразу к нему прильнула.

— Честно говоря, не знаю. — Жехорский невольно кинул взгляд на золотые купола Новодевичьего монастыря. — Боюсь, что она вообще про это место не знала. Мы ведь, когда её не стало, в Петрограде жили.

Какое-то время они стояли молча, любуясь открывающимся видом. Потом Машаня спросила:

— Папка, ты не знаешь, зачем по лесу геодезисты шастают?

— Если ты имеешь в виду тех, что попались нам по дороге сюда – знаю, — улыбнулся Жехорский. — Они площадку под строительство университета намечают.

— В Москве собираются строить ещё один университет? — удивилась Машаня.

— Нет, мы просто собираемся вынести существующий университет за пределы Садового кольца, — пояснил Жехорский. — Это место – одно из трёх возможных, куда он может быть перенесён.

— Хорошо бы – сюда, — мечтательно произнесла Машаня. — Я бы здесь училась…

— А вот это точно нет, — огорчил дочь Жехорский. — Строительство начнётся не скоро, и к тому времени, когда оно завершится, ты уже закончишь учёбу в университете.

— Жаль, — вздохнула Машаня. Потом как-то странно посмотрела на отца. — Можно, я у тебя спрошу?

— Спрашивай, — разрешил Жехорский.

— Правда, что ты пишешь все указы, а Вавилов их только подписывает?

— Откуда ты извлекла подобную глупость? — удивился Жехорский.

— Из Жанки Каганович! — рассмеялась Машаня. — Она меня ещё «кардинальшей» дразнит. Сказать, почему?

— Не надо, — отказался Жехорский.

О том, что заместитель председателя Государственного Транспортного Комитета СССР (ГТК) коммунист Лазарь Каганович в числе прочих недоброжелателей за глаза называет его «серым кардиналом» при Президенте СССР, ему было известно.

— Права твоя Жанка только в одном. — Жехорский взглянул на дочь. — Составлением текста указов занимается не один Президент. Для этого у него есть большая группа помощников, и я среди них. Но подписывает указы Николай Иванович сам, никто в это время у него за спиной не стоит, и уж тем более рукой его не водит. Усекла?

— Усекла! — кивнула Машаня.

— И давай-ка ты Жанку поменьше слушай, — посоветовал Жехорский.

— Так я и не хочу слушать, — вздохнула Машаня, — да приходится: она ведь за соседней партой сидит. Папка, ответь, почему её отец на тебя так сердит, вы ведь одно дело делаете?

— А с чего ты взяла, что он сердит на меня? — удивился Жехорский. — Нет, дочь, это он на себя сердит. Не понимает в полной мере Лазарь Моисеевич того дела, которое делает, а впотьмах-то работать кому уютно? Вот и сердится. А поскольку признавать этого не хочет, то и ищет виноватых вокруг себя. Не было бы меня, нашёл бы кого другого.

— А заменить его разве нельзя? — спросила Машаня.

— Вот вырастешь, выучишься и заменишь! — отшутился Жехорский. Потом решил сменить тему разговора: – Ответь-ка мне вот на какой вопрос, — обратился он к Машане, — что ты думаешь о Соединённых Штатах Америки?

— Это наш самый большой торговый партнёр и самый непримиримый идеологический противник! — не задумываясь, выпалила Машаня.

— Молодец, вызубрила, — похвалил Жехорский, — и в чём эта самая непримиримость состоит?

— В том, что у американцев на первом месте стоит жажда наживы, а у нас – жажда знаний. Папка, кончай меня экзаменовать!

— Уже кончил, — поспешил успокоить дочь Жехорский. — Тем более что ответила ты верно. То, что американцы – безусловно, великая нация – попутали приоритеты и поставили наживу впереди знаний – это их большая тактическая ошибка. Заметь, дочь, тактическая! А вот в стратегии мы с ними почти во всём совпадаем. И у нас, и у них основным государственным приоритетом является Кодекс Звезды.

— Кодекс Звезды? — удивилась Машаня. — Никогда не слышала…

— И ни от кого, кроме меня, не услышишь, — подмигнул дочери Жехорский, — потому что я его сам придумал.

— Расскажи! — попросила Машаня.

— Да там всё очень просто. Я имею в виду, Кодекс Звезды очень прост: светить всем!

— И это всё? — удивилась Машаня.

— А чего больше-то? В переложении на государство это означает предоставление равных прав и свобод всем, в этом государстве рождённым, всем без исключения!

Машаня задумалась, потом в сомнении покачала головой:

— Но ведь и у них – я имею в виду негров – и, если присмотреться, у нас, существует неравенство. Откуда оно в таком случае берётся?

— Вот! — поднял палец к небу Жехорский. — Откуда неравенство… Я ведь не зря давеча сказал «рождённый». Человек под Кодексом Звезды рождается свободным. Свободу он начинает терять потом. Против воли: из-за цвета кожи, классовой принадлежности, и т. п. Или добровольно: в основном, из-за лени, хотя тут можно долго спорить, и найти, в конце концов, ещё тысячи причин.

Но главная причина неравенства состоит в ненадлежащем исполнении основного закона государства, если этот закон соответствует Кодексу Звезды.

Машаня разочарованно вздохнула.

— Папка, я, честно говоря, не улавливаю разницу: с Кодексом Звезды, без Кодекса Звезды, если потом всё равно найдутся те, кто всё испортит.

— Не скажи, — покачал головой Жехорский. — Под Кодексом Звезды всегда остаётся шанс, что всё когда-нибудь наладится, а без него – полная безнадёга. Простой пример. Ты знаешь, что такое фашизм?

— Ну да – не очень уверенно ответила Машаня. — В Италии, и, кажется, в Германии…

— Добавь сюда ещё Японию, — посоветовал Жехорский. — там, если не по названию, то по сути, то же самое. А именно: превосходство одной расы над другими, неприятие всякого инакомыслия, идолопоклонничество и прочие антидемократические «прелести». О причинах возникновения этой плесени на теле человечества много говорить не буду, скажу только: они есть, они объективны, в них надо разбираться, чтобы они не возникали впредь.

— Но пока эта, как ты её называешь, плесень, только распространяется, или я не права?

— Права, дочь, права, — вздохнул Жехорский. — И, к сожалению, пик мощи фашизма ещё впереди. Но потом будет – и это неизбежно! — падение в пропасть. Жаль только, что эта «эпидемия» будет стоить человечеству миллионов жизней…

— Почему миллионов? — испугалась Машаня.

Жехорский опомнился. Как он сподобился втюхивать четырнадцатилетнему подростку мысли, до понимания которых не доросли многие весьма учёные дяди и тёти? Потому Жехорский постарался улыбнуться как можно беззаботнее.

— Я разве сказал «миллионов»? Извини, увлёкся. Всё это, дочь, не более чем теория, которую тебе лучше всего выкинуть из головы, потому что практика, вот увидишь, покажет совершенно иное! Ладно, давай полюбуемся ещё немного панорамой, да поедем домой. Не забывай, тебе завтра в школу!

МГУ

Встречу Президента со студентами и преподавателями Московского Государственного Университета пора было закачивать. Николай Иванович Вавилов второй час отвечал на вопросы аудитории, и было заметно, что он устал. Жехорский подал знак ведущему, и тот объявил:

— Ещё один вопрос и на этом будем закругляться!

Совершенно неожиданно это объявление послужило поводом для небольшого инцидента. В то время как большинство желающих задать вопрос Президенту понуро потянулись к своим местам, одна девушка решительно вышла вперёд, оттеснив стоявшего перед установленным в зале микрофоном юношу.

— Извини, но для меня это очень важно! — твёрдо сказала она.

Растерявшийся поначалу юноша попытался восстановить утраченный статус-кво.

— Для меня тоже очень важно, — заявил он, — к тому же я стоял первым!

Юноша попытался аккуратно оттеснить захватчицу от микрофона, но та, упрямо закусив губу, позицию не сдавала. В зале зашумели, послышались смешки. Ситуацию спас Вавилов, который обратился к юноше:

— Молодой человек, уступите девушке место, а я, со своей стороны, обещаю ответить и на ваш вопрос тоже.

После того, как порядок был восстановлен, ведущий предоставил девушке слово.

— Меня зовут Акгозель Мурадова, — Жехорский встрепенулся и стал присматриваться к девушке, — я студентка четвёртого курса филологического факультета.

— Я так понимаю, вы не москвичка, — сказал Вавилов, — откуда вы приехали?

— Из Туркестана, — ответила девушка, — из Амударьинского казачьего округа.

«Теперь понятно, почему я не сразу опознал в ней уроженку Туркестана, — подумал Жехорский. — Одежда, причёска – европейские, да и цвет кожи белее, чем у соотечественниц…»

— Издалека, — улыбнулся Вавилов. — Так что вы хотели спросить?

— Николай Иванович, — сказала девушка, — я прочла в газете, что готовится указ о выделении Туркестана из состава Российской Федерации, так я хочу вас попросить: не подписывайте этот указ!

Эти дерзкие слова вызвали ропот в зале. Вавилов поднял руку.

— Тише, товарищи! — Потом обратился непосредственно к Акгозель: – Признаться, барышня, вы меня удивили. Я бы даже сказал, немного смутили. — Вавилов сделал небольшую паузу. — Другое дело, мне легко пообещать то, о чём вы меня просите. И не потому, что я вот так сразу проникся сочувствием к вашим словами, — строго глядя на ошеломлённую привалившим счастьем девушку продолжил Президент, — а совершенно по иной причине. Не мешало бы вам знать, милая барышня, что подписание названного вами документа целиком и полностью прерогатива руководства Российской Федерации, а не Президента СССР. Вот когда придёт время завизировать изменение статуса Туркестана в составе СССР, вот тогда придёт мой черёд взять в руки перо. Или вы, — продолжая неотрывно смотреть на покрасневшую от досады за допущенную оплошность Акгозель усмехнулся Вавилов, — и этого предложите не делать? И не торопитесь с ответом! — предостерёг Президент открывшую было рот девушку. — Ибо любой ответ может оказаться ошибочным. Лучше вам вообще не отвечать на этот вопрос. А вот соображения относительно того, почему Туркестан не должен получить большую самостоятельность, я бы хотел от вас услышать!

Акгозель, которая успела взять себя в руки, смело посмотрела в лицо Президенту.

— Выделение Туркестана из состава России автоматически повлечёт передачу тех ключевых постов в руководстве республики, которые сейчас занимают ставленники Петрограда, ставленникам Ташкента.

— И что вас смущает? — улыбнулся Вавилов. — Или вы считаете, что среди туркестанцев не найдётся нужного количества достойных людей?

Вряд ли, задавая этот вопрос, Президент рассчитывал услышать:

— Да, я так считаю!

Вавилов на секунду растерялся, в зале поднялся ропот, послышались гневные выкрики в адрес Акгозель.

Вавилов поднял руку призывая соблюдать спокойствие.

— Вы, разумеется, вправе иметь собственное мнение по любому вопросу, — сказал Вавилов, обращаясь к Акгозель. — Но шум за вашей спиной, который подняли, как мне только что подсказали, как раз ваши соотечественники, говорит о том, что они вашего мнения не разделяют.

— Ещё бы, — усмехнулась Акгозель, — спят и видят себя в «высоких» креслах!

На эти слова аудитория отреагировала неоднозначно: кто свистел, кто аплодировал. Вавилов дождался, пока в зале установится относительный порядок, потом укоризненно покачал головой.

— Не следовало вам плохо отзываться о своих товарищах.

— Плохо? — изумилась Акгозель. — Разве нацеленность будущего чиновника на карьерный рост, это плохо?

— Если карьера делается исключительно ради карьеры, на что намекнули вы, то да, плохо! — твёрдо сказал Вавилов. — Но я очень сомневаюсь, что у вас были серьёзные основания делать столь далеко идущие выводы!

— Я на что-то подобное намекнула? — удивилась Акгозель. — Странно, не заметила… На самом деле я имела в виду несколько иное. Готова согласиться с вами, Николай Иванович, что все те «товарищи», о которых вы говорили, нормальные ребята. Но в том-то вся штука – это я так считаю, — что самые ответственные посты должны занимать люди пусть чуточку, но ненормальные…

— Это вы меня имеете в виду? — воспользовался случаем закончить сложный диалог в виде шутки Вавилов. — Ну спасибо!

* * *

— А ведь эта девочка права…

Президентский лимузин мчал по улицам Москвы. Сидевший рядом с Вавиловым Жехорский оторвал глаза от содержимого папки, которую ему передали несколько минут ранее. Он хотел убедиться, не ему ли адресованы слова Президента? Нет, Николай Иванович смотрел прямо перед собой, ответа от спутника не ждал, и продолжил:

— Насчёт ненормальности, я имею в виду. По крайней мере, в отношении меня точно права! Был бы я нормальным, никогда бы не согласился на предложение стать Президентом!

Тут Вавилов посмотрел на Жехорского: понял ли тот, в чей огород он только что камень кинул?

Жехорский, разумеется, всё понял. Вавилов – его кандидатура. Вот только слюнявчик он сегодня с собой прихватить забыл, а значит, надо отвлечь Президента от «сопливой» темы.

— Кстати о девочках, — сказал Жехорский, — Николай Иванович, мне тут передали очень любопытный материал на вашу сегодняшнюю оппонентку…

— На Акгозель? — удивился Вавилов. — Так быстро?

— Фирма веников не вяжет, — усмехнулся Жехорский, — особенно такая, как КГБ!

— Что-то вас, Михаил Макарович, на фразеологизмы пробило, — недовольно заметил Вавилов.

— Виноват, — тут же отреагировал Жехорский, — больше не повторится.

— Ладно, — сказал Вавилов. — Излагайте, что там у вас на нашу восточную красавицу.

— Акгозель Мурадова, — начал зачитывать Жехорский, — дочь полковника Амударьинского казачьего войска Амана Мурадова…

— Михаил Макарович, — прервал Жехорского Президент, — мне очень стыдно, но я почти ничего не знаю об Амударьинском казачьем войске. Вы меня не просветите на этот счёт?

— Охотно! — оторвался от папки Жехорский. — Тем более что я тоже приложил руку к его созданию.

— Действительно? — удивился Вавилов. — Как это случилось?

— Думаю вам известно, Николай Иванович, — начал Жехорский, — что с весны 1921 по осень 1922 года я представлял центральную власть в Туркестане. Довелось мне принимать участие и в походах Туркестанской Национальной Армии на Бухару и Хорезм. Победу нам тогда обеспечила высочайшая дисциплина и техническая оснащённость наших войск. Тогда в некоторых боях мы задействовали даже танки. Правда до столицы Хорезма Хивы – ох, и трудный, я вам скажу, был поход! — ни один танк не дошёл, все сломались в песках. Правда, конструкторы сделали тогда верные выводы и теперешние танки «пустынного» исполнения проходят через пески не хуже верблюдов. Но это так, к слову. А Хиву мы взяли и без танков. На этом поход, собственно, окончился. Остатки отрядов Джунаид-хана рассеялись по степям да пустыням, где их добивала наша конница. Сам Джунаид-хан ушёл в Каракумы, там и сгинул без следа. Так вот. Вечером того дня, когда мы взяли Хиву, я, Буриханов и Турани пили чай на веранде моей временной резиденции…

— Постойте, — перебил Вавилов. — Вы имеете в виду генералов Асламбека Буриханова, командующего ТуркВО и Рашида Турани, председателя КГБ Туркестана?

— Точно так, — подтвердил Жехорский. — И именно в том разговоре Буриханов поведал о своём желании создать на Амударье казачье войско, а Турани предложил привлечь в него сторонников «Красного ислама».

— Погодите… — наморщил лоб Вавилов. — Это что же получается: Амударьинское казачье войско состоит из одних мусульман?

— Примерно на две трети, — ответил Жехорский. — А ещё треть – казаки-переселенцы из других казачьих округов.

— И что, амударьинские казаки настолько лояльны к центральной власти, что не хотят выделения Туркестана из состава России? — спросил Вавилов.

— Уже сделали вывод из перепалки с Акгозель? — улыбнулся Жехорский. — Поняли, откуда ноги растут? Всё так и есть, Николай Иванович! Кстати, эта самая Акгозель до отъезда на учёбу в Москву была лидером молодёжного крыла «красноисламистов» Туркестана.

— Насчёт перепалки я с вами не соглашусь, я бы назвал это небольшим диспутом, — сказал Вавилов, — да и ноги у девушки растут оттуда, откуда надо, и не будем эту тему развивать! Лучше скажите, вы-то сами что думаете по поводу её слов?

— Начну с того, что девушка по-своему права. С её колоколенки всё выглядит именно так, как она сказала. Число образованных людей в расчёте на душу населения в Туркестане самое низкое на всей территории СССР. А процент выходцев из трудового народа среди этих образованных просто ничтожен. К слову сказать, Акгозель – единственная представительница трудящихся Туркестана, кто учится в МГУ. Остальные, как вы их назвали, «товарищи» – дети туркестанской знати или, в лучшем случае, тамошней интеллигенции. Так что если смотреть, повторюсь, с колокольни таких, как Акгозель, то нам действительно не следует отпускать Туркестан на вольные хлеба…

«Как же, «больше не повторится», — вздохнул Вавилов. — Вот любит Михаил Макарович пересыпать свои речи всякой шелухой – и всё тут! Одно слово, горбатого могила исправит! Тьфу ты! Вот и я туда же…»

— Но мы-то с вами, Николай Иванович, сидим много выше, — продолжал меж тем Жехорский. — Нам-то с вами известно, что чиновничьи кадры для нового Туркестана куются совсем не в кузне МГУ, верно? И мы твёрдо уверены, что на ключевых постах окажутся «наши» люди. С другой стороны, пора поставить многослойные фильтры на пути растущей трудовой миграции из Туркестана в другие регионы СССР, и это требование не только российских республик. Да и деньги Туркестану нужны свои, пусть и жёстко привязанные к рублю, а то уже вся мелочь туда ушла. Что касается экономики Туркестана, то с 17-го года она достаточно окрепла, чтобы не опасаться отцепить эту шлюпку от российского корабля – не утонет, да и мы по-прежнему рядом!

— Хорошо, Михаил Макарович, — остановил дозволенные речи Вавилов. — С девушкой мне теперь всё ясно, а убеждать меня в том, в чём я давно убеждён, далее не следует. Ответьте лучше вот на какой вопрос: Турани и Буриханов в новом правительстве Туркестана, видимо, могут рассчитывать на более высокие посты?

— Могли бы, когда бы захотели, — ответил Жехорский.

— Поясните! — попросил Вавилов.

— Турани, честно говоря, никуда двигать и не хочется. Уж больно хорошо он смотрится в кресле руководителя КГБ республики. Для пущей важности сделаем его ещё и заместителем председателя КГБ СССР, думаю, это устроит и нас и его. А вот Буриханов… — Жехорский посмотрел на Вавилова. — Он ведь после расформирования ТуркВО останется как бы без должности. Так мы ему предлагали подумать о самой высокой должности в республике. Подумал – отказался. Тогда предложили пост наркома обороны Туркестана – отказался! Назначьте меня, говорит, на должность командующего ударными силами Союза на территории Туркестана.

— Это он что, на понижение просится? — удивился Вавилов.

— Да нет, — ответил Жехорский. — Повышением это точно не назовёшь, но и серьёзным понижением, пожалуй, тоже…

— Так, может, удовлетворим просьбу заслуженного генерала? — предложил Вавилов.

СВАСТИКА НАПОЛЗАЕТ Пруссия (подмандатная территория СФРР) Кёнигсберг

В отличие от Анны-Марии Жехорской, которая – исключительно по дороге в школу и если пребывала в одиночестве – любила тихонько насвистывать, Эрих Кох в грехе воспроизводить мелодии посредством выпускания воздуха через вытянутые в трубочку губы замечен не был. Что, спросите, общего между московской школьницей и германским чиновником? Так, мелочь, пустяк… Просто в те погожие осенние деньки, когда новенькие туфельки Анны-Марии мерили дорогу от дома до школы, начищенные до блеска сапоги обер-президента Пруссии Коха мерили расстояние от трапа самолёта до ожидающего его автомобиля. Оставим на время Анну-Марию, пусть девочка спокойно учится, и сосредоточим всё внимание на событиях, в эпицентре которых вот-вот окажется… да нет, уже оказался, Эрих Кох.

Увы Николаю Ежову! Его надеждам увидеть председателя Государственного комитета иностранных дел Виноградова в роли провидца (помните заявление дипломата насчёт того, что нацисты никогда не придут к власти?) в конце января 1933 года пришёл кирдык. Маразматик Гинденбург трясущимися руками повесил цепь канцлера Германии на шею Адольфа Гитлера, тем самым наложив на великую нацию страшное проклятие, избавляться от которого ей придётся через кровь и страдания, и ладно бы только свои…

Но в тот день скорбно покачали головами разве что наши попаданцы. Остальной мир и ухом не повёл, кроме, разумеется, немцев, которые почти поголовно радовались, правда, по разным поводам. Ну, чему радовались сторонники Гитлера – понятно, а чему радовались остальные, те же коммунисты, например? Вот слова, сказанные во время митинга на одном из кёнигсбергских заводов лидером немецких коммунистов Эрнстом Тельманом. «Товарищи! Приход нацистов к власти лишь приближает нашу победу! Трудно найти для Германии более несостоятельное правительство. Очень скоро это станет ясно всем, и тогда власть естественным путём перейдёт в руки левых сил во главе с коммунистами!» Сомневаетесь, что он такое говорил? Ну не говорил, так думал, какая разница? Главное, что теперь, нервно расхаживая по кабинету в ожидании прибытия наместника Гитлера, министр-президент Пруссии Эрнст Тельман был настроен далеко не столь оптимистично.

«То, что Эрих Кох ещё и гауляйтер – не страшно. В нашем Гау как раз сторонников Рот Фронта в разы больше, чем нацистов. И это несмотря на то, что в последнее время на улицах города крепкие парни подозрительной наружности стали попадаться гораздо чаще, чем хотелось бы. Понаехали! Казалось бы, граница с Польшей наглухо закрыта, побережье патрулируется, а они лезут и лезут!»

Граница Пруссии с Польшей – вообще отдельная история. После войны 20-го года Польша получила выход к морю западнее Данцига, тем самым не только прирезав кусок Западной Пруссии, но и отрезав оставшиеся под надзором России прусские земли от остальной Германии. Если до этого «Польским коридором» называли разрешённый для поляков проход через немецкие земли к Данцигу, то теперь так стали именовать новые польские владения, отделяющие прусский прибрежный анклав от остальных германских земель. Полякам представилась отличная возможность поквитаться со своим извечным врагом за прежние унижения. Запретить сообщение между частями Германии они (поляки) не могли: не дозволял договор с Россией. А вот досматривать все грузы и запрещать транзитным пассажирам покидать вагоны на всём протяжении, пока поезд шёл по польской территории – это они вполне могли себе позволить.

Германию лихорадило. То в одном, то в другом месте левые, подстрекаемые Коминтерном, пытались захватить власть – и всякий раз неудачно. Побитые, из тех, что не были схвачены или убиты, частью рассеивались, а частью устремлялись в единственную германскую провинцию, где их товарищи пребывали у власти, придя к ней когда-то вполне законным путём. Полякам на соседские дрязги было плевать, они неплохо наживались на транзите. Так продолжалось до тех пор, пока пограничный переход контролировали «спартаковские» отряды. Когда же бои разгорелись вблизи границы, поляки тут же транзитную ниточку (с одобрения России) перерезали, от греха подальше. Теперь сообщение между анклавом и не-анклавом осуществлялось частично по воздуху, а в основном по морю. Население Пруссии прирастало преимущественно за счёт оппозиционеров, что раз за разом обеспечивало Рот Фронту устойчивый перевес на выборах всех уровней. Российские заказы обеспечили анклаву экономический рост, тогда как остальная Германия барахталась в кризисе. В Пруссию вслед за левыми потянулись и те немцы, что были далеки от политики, в основном квалифицированные рабочие, деятели культуры, инженеры, учёные. Властям Германии такое перераспределение людских ресурсов не нравилось. Они пеняли Польше – поляки разводили руками. Они пеняли России – русские разводили руками. Они пеняли Лиге Наций – весь мир разводил руками. Пруссия – часть Германии, отвечали немцам поляки, русские и Лига Наций. Миграция населения внутри страны – ваше внутреннее дело.

Немцы, и так на весь мир обиженные, стали обижаться на него ещё сильнее. Гитлер, придя к власти, пообещал нации обиду эту привести в исполнение. Начал новый канцлер с того, что вывел Германию за рамки Лиги Наций.

А затем Фюрер призвал Рёма.

— Скажи мне, Эрнст, — потребовал Гитлер, тыча пальцем в то место на карте Германии, где располагалась Пруссия, — кто здесь стоит во главе Sturmabteilungen (штурмовые отряды, СА)? Можешь не отвечать! — пресёк Гитлер попытку Рёма открыть рот. — Ибо мне неинтересно имя человека, бездарно провалившее важнейшее поручение партии! По его, и только по его вине, коммунисты чувствуют себя в Пруссии хозяевами положения, тогда как их место в концентрационных лагерях! Срочно найди замену этому неудачнику, Эрнст. Пусть тот, кто его сменит, немедленно отправляется в Пруссию. Пусть возьмёт с собой сотни, нет, тысячи проверенных бойцов! С режимом Тельмана должно быть покончено в самое ближайшее время! Ты меня понял, Эрнст?!

Главарь штурмовиков, чья красная рожа за время выволочки, которую устроил ему Гитлер, стала и вовсе цвета варёной свёклы, вскинул руку в нацистском приветствии и со всей дури рявкнул:

— Jawohl, mein Führer! (Что в русской транскрипции пишется как «Яволь, мой Фюрер!»)

Польские пограничники нервничали. Такого количества немцев призывного возраста на границе с «Польским коридором» не скапливалось даже во время повального бегства «спартаковцев» через транзит в Пруссию. Хотя, может, потому и не скапливалось, что транзит был открыт. Потом его (транзит) закрыли, и сделали это сами поляки. Теперь германское правительство требовало возобновления транзита. В Варшаве крутые политики чесали в затылке. С одной стороны, напрягать отношения с немцами ой как не хотелось. Да и англичане подзуживали: да откройте вы им этот чёртов транзит! С другой стороны, Петроград ясно дал понять: возобновите транзит – про добрые отношения можете забыть! Бедная Польша, как всегда, оказалась меж двух огней. Возобладал здравый смысл. Дело даже не в том, что немцев поляки недолюбливали всё-таки чуточку больше, чем русских. С русскими помимо этого можно ещё и торговать, а с немцами какая нынче торговля? Транзит решили не открывать. Но чтобы подсластить немцам пилюлю, Варшава негласно намекнула Берлину: мы, мол, дадим указание пограничникам закрывать глаза на переход границы, не всем скопом, конечно, а человек по десять за ночь. Дальше пусть себе тихонько пробираются в Пруссию, не тревожа местное население.

Гитлер был взбешён: очередное унижение от поляков! Десять человек за ночь, это что же получается: около четырёх тысяч в год, что ли? Пусть столько же удастся переправить морем. Всё равно, восемь-девять тысяч бойцов в год, когда требуется не менее сорока тысяч, чтобы организовать хотя бы подобие сопротивления коммунистическому режиму. Ждать и копить силы ещё в течение пяти лет? Нет, нет и нет! Гитлер вызвал Коха.

— Эрих, мне нужна Пруссия. Нужна немедленно, сейчас же, максимум через год! Назначаю тебя обер-президентом мятежной провинции, делай что хочешь, но Пруссию мне добудь!

Ну раз уж мы с вами про это узнали, то мимо глаз и ушей союзной разведки (союзное – всё, что имеет отношение к СССР) такая информация тем более не могла проскочить. «Наши» поделились разведданными с немецкими товарищами в Пруссии. Теперь понимаете, почему Эрнст Тельман нервно расхаживал по кабинету в ожидании приезда Коха? Ничего хорошего от прибытия нацистского эмиссара, который, к тому же, пусть и формально, являлся начальником Тельмана, лидеру коммунистического анклава ждать не приходилось.

1934 год Германия. Свинемюнде

— Говорю тебе, Вильгельм, приезд Гитлера – это знак свыше.

Два офицера прогуливались вдоль берега моря в виду крепостных укреплений. Один – тот, что произнёс фразу о приезде Гитлера, — был одет в форму подполковника вермахта, другой был морским офицером в чине капитана цур зее (капитан 1 ранга) и являлся комендантом крепости Свинемюнде.

— Ах, Вальтер, — слабо улыбнулся моряк, — ты действительно полагаешь, что этот ефрейтор что-то смыслит в разведке?

— Я полагаю, что он ни черта не смыслит ни в разведке, ни ещё во множестве вещей, — рассмеялся Вальтер. — Но зато я знаю, — недаром я офицер абвера! — что Гитлеру позарез нужна Пруссия. Он и сюда-то едет только затем, чтобы быть ближе к предмету своих воздыханий. И если ты сумеешь предложить ему план, как приблизить осуществление его идеи фикс с помощью агентов абвера (Я считаю твои соображения по реорганизации нашей службы просто гениальными!), думаю, вскоре я буду трудиться уже под твоим началом!

— Ты действительно так думаешь? — спросил моряк.

Подполковник пожал плечами.

— Насчёт того, что ты сможешь вывести абвер на совершенно иной уровень – в этом я просто уверен. Что касается разговора с Гитлером… Скажу честно, Вильгельм, здесь моя уверенность колеблется в пределах фифти-фифти.

— Спасибо за откровенность! — поблагодарил моряк.

— Вы что, действительно думали, что это, — Гитлер потряс в воздухе листами бумаги, — может меня заинтересовать? Вы предлагаете провести реорганизацию абвера, и просите на это немалые деньги, и это тогда, когда мы используем все средства, чтобы поднять Германию с колен? А что взамен? — Гитлер вышел из-за стола и встал перед вытянувшимся по стойке «смирно» комендантом. — Вы обещаете преподнести мне Пруссию, как вы выражаетесь, на блюдечке, только через два года? Отвечайте!

— Для того, чтобы подрывная работа в тылу противника дала результат, требуется время, — ответил моряк.

— Вам требуется время и деньги! — с сарказмом в голосе вскричал Гитлер. — А вот Коху не требуется ни того ни другого, только люди. А людей у нас много! И сегодня, вы слышите, сегодня штурмовики Коха займут Данциг! А затем пройдут победным маршем по всей Пруссии! А вы с вашим предложением мне неинтересны. Убирайтесь! Прочь с глаз моих, Канарис!

Пруссия (подмандатная территория СФРР)

Сначала захватим Данциг, а потом очистим от коммунистической заразы всю Пруссию! Прямолинейно? — Да! Попахивает авантюрой? — Не без этого. Но кто сказал: неосуществимо? Тем более что, обвиняя нацистов в прямолинейности, мы, пусть самую малость, но погорячились. Некая хитрость в плане всё-таки присутствовала…

Второй день столица Пруссии Кёнигсберг был охвачен беспорядками. В том, что это дело рук нацистов, сомнений не было. Российские военные, в полном соответствии с мандатом Лиги Наций, взяли под охрану наиболее значимые городские объекты, все места, где работали и проживали иностранные граждане, полностью перекрыли дорогу от Кёнигсберга к военно-морской базе Пилау. Но в местные разборки русские не лезли: в своих делах разбирайтесь, немцы, сами! Разберёмся, бодро рапортовал начальник прусской полиции. Вот подтянем резервы из других городов и разберёмся!

Истинный ариец, член НСДАП с 1930 года, штурмовик СА – «Ночь длинных ножей» была ещё впереди – Хорст Лемке, прячась за углом пакгауза на одной из железнодорожных станций Данцига, наблюдал за погрузкой специального полицейского подразделения. Когда двери вагонов закрылись, и машинист паровоза, дав свисток, тронул состав с места, Лемке докурил папиросу, затушил окурок и направился в сторону станционного здания, где испросил разрешения сделать один телефонный звонок.

— Только недолго, — буркнул дежурный, пододвигая в сторону Лемке телефонный аппарат.

— Всего несколько слов, — заверил Лемке и не обманул. «Гвозди отгружены» – это всё, что он сказал в трубку.

Когда, примерно через полчаса (пока сообщение гуляло по инстанциям внутри Данцига, пока оно передавалось в Кёнигсберг…), про «отгружённые гвозди» доложили Коху, тот распорядился: «Пусть начинают!»

Существует множество способов захватить город. Самый продолжительный и нудный способ – это одержать победу на муниципальных выборах. Поэтому более нетерпеливые начинают с захвата мостов, почты и телеграфа. Штурмовики Коха решили начать с арсенала. Подъехали на четырёх грузовиках и потребовали впустить их на территорию особо охраняемого объекта. «Ребята, вы на экскурсию?» – спросил начальник караула, и, получив утвердительный ответ, велел открыть ворота.

Ну вот. Опять измена. Как это банально…

А начкар уже провёл «экскурсантов» в помещение, посреди которого громоздились длинные ящики, уложенные в штабеля.

«Можете осмотреть экспонаты», — предложил офицер. Штурмовики тут же стали открывать ящики и извлекать из них винтовки. Когда все вооружились, главарь штурмовиков поинтересовался: «А где патроны?» – «На соседнем складе», — ответил офицер. «Вы нас туда проводите?» – «Боюсь, что не получится, — покачал головой начкар. — На этом экскурсия окончена. Вам остаётся только положить экспонаты на место и сделать hende hoh! (руки вверх!)» – «Предатель!» – вскричал штурмовик и попытался замахнуться прикладом, но его остановил немигающий зрачок пистолета, который предупреждающе уставился на него из рук офицера, да лес ружейных стволов, который вырос за плечами начкара. А поскольку винтовки у солдат были заряжены (в отличие от тех, что находились в руках штурмовиков), то парням со свастикой на рукавах не оставалось ничего другого, как подчиниться и доиграть пьесу по чужому сценарию.

Пароход «Глория» уже который час болтался на внешнем рейде Данцига в ожидании лоцмана. Капитан, не покидавший всё это время рубку, находился в крайней степени раздражения. Настроение у капитана испортилось ещё в Штеттине, когда ему навязали принять на борт несколько сотен вооружённых штурмовиков. И хотя за то время, что Гитлер был у власти, капитан научился выкидывать руку в нацистском приветствии, в душе он одобрял далеко не все поступки «бесноватого». Вот и идея доставить в центр Данцига чуть ли не полк головорезов Рёма не вызывала у морского волка того восторга, который переполнял трюмы вверенного ему судна, где розовощёкие пассажиры всю дорогу горланили песни, подогревая свой патриотизм изрядным количеством спиртного. А тут ещё их командир нервно маячил у него за спиной, то и дело заставляя связываться с портом на предмет прибытия лоцмана.

Когда же лоцманский катер прибыл, но не один, а в сопровождении двух сторожевиков, у капитана возникло стойкое осознание того, что ближайшую ночь он вполне может провести не в своей каюте, а в тюремной камере. Дальше этого он даже боялся загадывать. То, что на мостик вместо лоцмана поднялся офицер-пограничник, лишь убедило капитана в том, что мыслит он в правильном направлении.

Капитан шагнул было навстречу прибывшему, но его опередил командир штурмовиков.

— Что всё это значит?! — прокричал он, обращаясь к офицеру. — По какому праву вы препятствуете заходу судна в порт? И где, чёрт возьми, лоцман?!

Офицер с невозмутимым видом дождался, пока мелкий фюрер угомонится, потом заговорил, обращаясь к шумливому штурмовику:

— Господин не знаю, как вас величать, если судно до сего времени не пустили в порт, значит, на то были весьма веские причины. Но и теперь, когда этих причин больше нет, прежде чем вы начнёте движение к входу на внутренний рейд Данцига, нам с вами предстоит утрясти ещё целый ряд формальностей, господин капитан должен всё это знать. Но… — в этом месте офицер сделал многозначительную паузу, потом продолжил: – Мы можем избежать всей этой утомительной процедуры, если вы соблаговолите выслушать следующее. Считаю своим долгом сообщить вам, господа, что не далее как сегодня днём группа молодчиков, одетых в такую же униформу как на вас, — офицер показал на штурмовика, — попыталась силой овладеть арсеналом. Скажу сразу: попытка провалилась. Мятежники арестованы. В настоящее время силы правопорядка вылавливают по городу остальных членов банды. Если вы, — офицер посмотрел на побледневшего штурмовика, — после услышанного не передумаете присоединиться к «веселью», то – милости просим! Мы дадим вам лоцмана, и он проведёт судно к причалу, где вас ждут усиленные наряды полиции. Прямо с судна вы пересядете в машины, которые отвезут вас за город, где для вас и ваших друзей оборудован концентрационный лагерь – всё, как вы любите. Но перед этим мы досмотрим судно и изымем всё имеющееся на борту оружие. Я всё сказал, господа, теперь слово за вами!

Капитан посмотрел на штурмовика и с удовлетворением отметил, что тот выглядит теперь, верно, не лучше его самого. Пауза длилась где-то около минуты, наконец штурмовик выдавил из себя, обращаясь к капитану:

— Мне нужна связь.

Капитан посмотрел на офицера, тот пожал плечами.

— Ничего не имею против.

— Проводите этого господина в каюту радиста, — распорядился капитан.

Когда через несколько минут штурмовик вновь оказался в рубке, бледности на его лице поубавилось, а вот расстройства, наоборот, прибавилось.

— Мы возвращаемся в Штеттин, — глядя в сторону, сказал штурмовик.

— Счастливого пути! — чуть насмешливо откозырял офицер и покинул рубку.

Германия. Свинемюнде

Гитлер сообщение о фиаско, постигшем Коха, выслушал на удивление спокойно. Немного помолчал, потом промолвил:

— Эрих не виноват, это всё Рём…

Потом фюрер вызвал к себе Канариса…

Петроград

— Первую битву у фашизма мы выиграли, выпьем за это!

Николай решительно двинул рюмку вперёд и вверх, Глеб и Ольга устремили свой хрусталь навстречу.

— Славная победа! — разливая по второй, заметил Глеб. — Может статься, на этот раз она будет решающей!

— Даже так? — удивилась Ольга, потом повернулась к Николаю: – Ёрш, теперь-то ты можешь рассказать, как там всё было?

Ежов, рот которого в этот момент закусывал, поспешно кивнул, и лишь протолкнув еду в желудок, заговорил, начав с ответа Глебу:

— Решающая, говоришь? Не знаю, не уверен… Впрочем, время покажет!

Потом он повернулся к Ольге.

— А вот насчёт того, что победа получилась славная, я с Васичем полностью солидарен! Затею с переворотом мы – под «мы» я подразумеваю и нашу разведку, и разведку наших немецких товарищей – просекли задолго до начала основных событий. К слову сказать, трудно такое не просечь! Фашисты пёрли в Пруссию и с суши и с моря. Мы достаточно активно этому проникновению препятствовали и своей активностью заставили наших врагов отважиться на самую настоящую авантюру. Кох с Рёмом ведь что удумали? За несколько дней до часа «Ч» штурмовики устраивают беспорядки в Кёнигсберге, в то время как в Данциге в то же время тишь да гладь. Тем самым они хотели создать впечатление, что все их силы брошены на то, чтобы захватить столицу Пруссии. Власти, купившись на эту уловку, стягивают большую часть полицейских сил и отряды своих сторонников в Кёнигсберг. И тогда настаёт черёд выступить штурмовикам в Данциге. Там уже всё должно было произойти по-взрослому, никаких уличных беспорядков. Захват с помощью предателей из числа военных арсенала, вооружение огромного числа штурмовиков, основные силы которых сосредоточены не в Кёнигсберге, а как раз в Данциге, высадка прибывшего из Германии десанта: ап! и город в наших руках. Я имею в виду: в руках фашистов.

— А почему ты назвал это авантюрой? — спросила Ольга. — Вполне жизнеспособный планчик…

— Ну да, — согласился Николай, — при условии, что мы бы про него ничего не знали и на их бы уловку купились. Но мы-то знали, потому и авантюра!

— Хорошо, — кивнула Ольга, — будь по-твоему. В конце концов, кто мне ближе: ты или фашисты? Лучше ответь: дальше-то что?

— С Пруссией? — уточнил Николай. — Думаю, всё будет в порядке. Дождёмся от фашистов очередной глупости и отделим Пруссию от Германии!

Как в воду глядел Ежов. Через месяц после неудачной попытки захватить власть в мятежной провинции с помощью штурмовиков, Гитлер подписал указ о смещении Тельмана с поста министра-президента Пруссии, назначив на этот пост Геринга, на что прусский парламент отреагировал моментально: Пруссия объявила о временном выходе из состава Германии. Лига Наций выразила по этому поводу единодушное сожаление (даже Россия не была против), признавать независимость Пруссии отказалась, но дальше слов не пошла, призвав немцев уладить свои внутренние дела за столом переговоров. Гитлер был в ярости, но что он мог поделать? О Drang nach Osten (Дранг нах Остен) в те дни он мог только мечтать…

1936 год Петроград ОЛЬГА

— Ты чего, мать?

Глебы, оба-два, смотрели на меня слегка недоумённо и чуть озабоченно. И в этом я их понимаю. Шла-шла, и встала посреди мостика. Чего встала? А ничего, Ёшкин каравай! Хочу и стою! Погода по питерским меркам хорошая: сверху не льёт, а наоборот, даже припекает. Под ногами гладь… Да нет! Какая, к чёрту, гладь? Под ногами мост, а вот под ним, можно сказать, гладь канала Грибоедова. А за каналом дом, откуда щурится на брызнувшее меж тучек солнышко свежевымытыми стёклами знакомая квартира. Так уж и свежевымытыми? И не сомневайтесь! Наташа Ежова такая аккуратистка. А уж по случаю праздника…

Смотрю на мужчин – своих мужчин. Тех, что нас охраняют, я уже привыкла, не в обиду ребятам будет сказано, не замечать. А моих – только слепой не заметит. Все встречные бабы, уверена, слегка окосели. И как за таких орлов хоть краешком глаза да не зацепиться? И красивы – даром, что похожи, — и военная форма им ой как к лицу. (На Глебе-младшем – курсантская с лётными петлицами, на Глебе-старшем – высшего комсостава с маршальскими звёздами). Улыбаются, черти. Поняли, что не хворь внезапная меня посреди мостика остановила, а блажь на бабу накатила, вот и радуются. И меня за компанию на улыбку пробило. Подхожу к ним и на полном серьёзе заявляю:

— Чего посреди дороги встали, аль притомились?

— Ах, так! — Глеб подморгнул сыну, они меня с двух сторон под руки подхватили, над мостовой приподняли и понесли прямиком к парадному.

Дверь отворила Ритка – младшенькая «ежиха». И целуется, и раздеваться помогает (больше, правда, под ногами путается), и тараторит – всё одновременно!

— Ой, тётечка Лёлечка, я в окошко видела, как вас дядя Глеб с Глебушкой через улицу несли – так здорово! А мама на кухне пироги печёт, а я ей помогаю!

Без неё бы не догадались: аромат на всю квартиру! Из кухни, по-хозяйски вытирая руки о фартук, показалась Наташа.

— Уймись, звонок! — не строго прикрикнула на Ритку, и стала с нами здороваться.

— Мужики что, в полном составе на вокзал укатили? — спросил Глеб после того, как уколол усами Наташину щёку.

— Ну да, — ответила она, потирая потревоженное место, — всё одно на двух машинах ехать пришлось.

ТАРЫ-БАРЫ ВОКРУГ ТАРЫ…

Курьерский из Москвы прибывал точно по расписанию. На перроне Московского вокзала четверо военных стояли особняком. Небольшая зона отчуждения образовалась вокруг них не из страха – из почтения. «Сам Ежов, — судачили в толпе, — с охраной!» – «Да нет, — отвечали им, — какая охрана? Это ж сыновья его. Видишь, на них форма курсантская?» – «А как же он, да без охраны?» – «А кого ему, чудак человек, в Питере опасаться? Тут за него любой горло перегрызёт!»

Обрывки пересудов долетали до Председателя комитета государственной безопасности СССР Николая Ежова, и ему – чёрт возьми! — было приятно такое слышать. И про сыновей – Наташка, умничка, родила ему тройню! — и про то, что не нужна для него в Питере охрана; хотя таковая была – куда ей деться? — разве что в глаза не бросалась.

«Вот ведь, год тот же, а Ежовы разные!» – усмехнулся маршал и шагнул к застывшему у перрона вагону.

Проводник споро протёр поручни и пригласил пассажиров на выход. Из «мягкого» люди выходили солидные, значимые. Все здоровались с Ежовым: кто раскланивался, кто козырял. Николай машинально брал под козырёк, и ждал, когда в дверях появятся те, ради кого он сюда и прибыл. Разумеется, место себе они выбрали в конце очереди. Первым в проёме встал его старинный друг Михаил Жехорский, Шеф, поседевший ещё тогда, в двадцатом, и с тех пор как-то и не изменившийся. Не успел Николай заключить друга в объятия, как на перрон выпорхнула Анна-Мария, дочка Макарыча, и повисла на шее. С улыбкой наблюдали за этой сценой и отец Машани, и сошедший на перрон адмирал Берсенев. А та, расцеловав «дядечку Колечку» в обе щёки, перепорхнула с криком «Привет, богатыри!» в сторону сыновей Ежова. Николай обнялся с шурином и спросил, заглядывая ему за плечо:

— А это, никак, Кирилл?

— Он самый, — улыбнулся Вадим.

— Ну здравствуй, племянник!

Только и успел что обнять, как вихрем налетела Машаня и оттащила Кирилла в сторону сыновей.

— Знакомьтесь! — звенело над перроном – Это Кирька, а это Петька, Сашка и Николка!

Парни, снисходительно поглядывая на бестию с косичками, которую они с малолетства привыкли считать сестрёнкой, степенно здоровались с двоюродным братом.

— Как на Машу похожа, — сказал Николай, становясь рядом с Михаилом.

Тот лишь коротко кивнул, не сводя любящего взгляда с вертящейся возле парней дочки.

К машинам шли двумя группами. Впереди четверо парней с вещами в руках и крутящаяся подле них Машаня. Среди них разговор шёл молодой, задорный, но скорее пустяшный. Старшее поколение отставало шагов на десять. Говорили здесь негромко, о вещах серьёзных.

— Что там японцы? — спросил Ежов у Берсенева.

— Готовятся, — ответил адмирал.

— А мы что?

— Так и мы готовимся, — усмехнулся Берсенев, — второй авианосец заложили!

Николай кивнул. В Берсеневе он не сомневался. Да и в курсе был, честно говоря. А вопросы задавал больше для разговору. Вот и теперь спросил о том, что ему было уже известно:

— Слышал, Президент тебе полномочий добавил? Ты у нас теперь вроде как адмирал-губернатор?

— Только вчера всё случилось, а вы уже прозвище придумали? — от души рассмеялся Берсенев.

— Случилось вчера. А указ о твоём назначении помимо командующего флотом ещё и на пост Полномочного представителя Президента в Дальневосточной республике был заготовлен давно.

— И не без твоего участия? — посмотрел на маршала адмирал.

— Не без этого, — не стал скромничать Ежов. — Но больше Шеф постарался. Ну так ему по штату положено.

Берсенев кивнул. О влиянии Жехорского на Президента ходили легенды. Теперь он (Жехорский) в беседе участия не принимал. Отстал, к разговору, казалось, не прислушивался, весь ушёл в себя.

— Не любит Шеф в Питер приезжать, — вздохнул Николай. — Говорит, что всё ему здесь о Маше напоминает.

— Что, с тех пор так ни с кем и не сошёлся? — полюбопытствовал Берсенев.

— Хреново ты его знаешь, — хмыкнул Николай. — Разве что год без бабы продержался. — И тут же поправился: – Но всё только здоровья для, каждый раз короткий роман, и в дом ни ногой!

— Ты и про это знаешь? — хитро прищурился Берсенев.

— Исключительно от него, — поторопился сказать Ежов. Кинул взгляд на хитрую физиономию шурина и решил слегка оскорбиться. — Ты что, думаешь, я другу в постель заглядываю?

— Что ты, что ты, — поспешил соскочить со скользкой темы Вадим.

— А вы, братцы, никак мои косточки перемываете? — раздалось за их спинами.

Жехорский нагнал друзей и втиснулся между ними.

— Как ты мог такое про нас подумать? — деланно возмутился Ёрш.

— Потому что знаю вас, чертей, как облупленных, да и не оглох ещё, — усмехнулся Михаил. — Да вы не тушуйтесь, — последнее относилось исключительно к Берсеневу, который и вправду испытал некоторую неловкость, — вам в этом вопросе дозволено многое, если не сказать всё! А Питер я не разлюбил, просто бывать здесь для сердца тревожно…

После этих слов меж них троих в речах наступила пауза. Теперь они просто шли рядышком, улыбались отдельным долетавшим до ушей фразам щебечущей впереди молодёжи, пока таким порядком не дотопали до ожидавших их авто.

Разговор продолжился в машине. Молодёжь (все пятеро) набились в первое авто. Ежов, Жехорский и Берсенев устроились на заднем сидении служебного автомобиля Председателя КГБ, машина с охраной замкнула кортеж.

Ежов нажал на кнопку, и поднявшееся стекло наглухо разделило салон автомобиля.

— А Машаня уже совсем невеста, — сказал Николай. — Вот только характер тот же: всё такой же «звонок»!

— Неправда ваша, — возразил Михаил. — Дочь у меня повзрослела не только внешне, она стала намного серьёзнее. А сегодня, это так, детство вспомнила!

— Как она окончила школу? — спросил Николай. — Медаль всё-таки профукала?

— Профукала, — рассмеялся Михаил, — на это у неё серьёзности не хватило. Но аттестат всё равно очень приличный!

— Но Кирилл-то, надеюсь, медаль не упустил? — обратился Николай к шурину.

— Не упустил, — подтвердил Вадим, в голосе его слышалась гордость за сына.

— Не передумал, куда поступать будет? — продолжил допытываться Николай.

— Не передумал, — подтвердил намерения сына Вадим.

— Кстати, почему Петроград? — вмешался в разговор родственников Михаил. — В Москве я этот вопрос задать не успел, спрашиваю сейчас. Ведь во Владивостоке, я слышал, очень приличное военно-морское училище?

— Так он у нас в подводники собрался, — пояснил за шурина Николай, — а такой факультет есть пока только в Петрограде.

— Понятно… — протянул Михаил.

— Ещё нет, — сказал Николай. — Я имею в виду, не всё тебе понятно в причине, побудившей Вадима привезти сына в Петроград. Есть один немаленький нюанс, но об этом он тебе сейчас расскажет сам.

Михаил посмотрел на Вадима.

— Понимаешь, — начал тот, — в Москве у нас действительно не хватило времени об этом поговорить… В общем, Миша, я хочу, чтобы Кирилл принял участие в разговоре, который вы наметили провести с детьми. Ты ведь не будешь возражать?

Михаил перевёл взгляд на Николая.

— Если я правильно понимаю, моё слово последнее?

Ежов мимикой лица подтвердил его догадку.

— Я не возражаю! — поставил жирную точку Жехорский. Потом обратился к Николаю:

— Твои-то почему в курсантской форме?

— А ты разве забыл? — удивился Ежов. — Они ведь Старшую школу с военным уклоном закончили.

— Это я помню, экспериментальный класс и всё такое. Но разве на поступлении в училище это отражается?

— А ты что, думал, я для них особые правила изобрёл? — обиделся Ежов. — Нет, Шеф, здесь всё по чесноку. После школы, если аттестат подходящий, зачисление автоматом в любое военное училище. Дальше – отпуск до начала занятий. Но мои парни от отпуска отказались, и уже службу тянут. Потому им форму и выдали, авансом. А сегодня они в увольнении.

— Вон оно как… — протянул Жехорский.

— Да, вот так! — сказал Ежов и тут же сменил тему разговора.

— Ты Крупскую когда видел?

— Да буквально вчера, — ответил Жехорский, — соседка, как-никак, а что?

— Просто хотел узнать, как она…

— Тебе привет точно не передавала, — усмехнулся Жехорский. — А так, ничего, держится бодрячком.

(Ленин, после того, как истёк второй и последний дозволенный Конституцией срок пребывания на посту Президента СССР (т. е. после 1933 года), никаких государственных постов больше не занимал, потому что много болел и прожил ещё только два года. В прошлом году его похоронили в Петрограде на Волковом кладбище со всеми причитающимися бывшему президенту почестями. Крупская и до, и после смерти Ленина, работает в газете «Правда»).

— А вы знаете, — после небольшой паузы, сказал Михаил, — я об этом раньше не рассказывал, но перед смертью он меня позвал в Горки.

Ни Ежов, ни Берсенев, не уточнили кто это «он», и так было понятно.

— О многом не говорили, — продолжил Михаил, — он вообще уже говорил с трудом. Попросил только, чтобы я проследил за тем, чтобы его похоронили рядом с матерью. Я пообещал…

— И слово своё сдержал, — сказал Николай, — хотя и ТЕПЕРЬ нашлись желающие упечь Ильича в мавзолей.

— Да уж, — передёрнулся Жехорский от неприятных воспоминаний. — Хорошо, Надежда Константиновна меня поддержала. Ей самой после смерти мужа из Горок пришлось уехать. А мы как раз первую очередь «золотого» квартала сдали, ну и пробил я ей там квартиру. Так и стали соседями…

— «Золотого», говоришь? — улыбнулся Николай. — И кто такое название придумал?

— Ну не я же, — вздохнул Михаил. — Народ. Он у нас, сам знаешь, языкастый.

— Это точно, — согласился Николай, — чего-чего, а этого у нашего народа не отнимешь… И как там? Шеф, расскажи!

— Ты же там был, — покосился Жехорский на друга.

— Только во время строительства, — быстро ответил Ежов.

— Пусть тебе твой шурин расскажет, — кивнул Жехорский на Берсенева. — Он буквально вчера всем там восхищался, а у меня, верно, уже глаз замылился.

— Ну давай, тогда ты рассказывай, — повернулся Ежов к Берсеневу.

— Я ведь в Москве редко бываю, — начал Берсенев, — да и то всё время проездом. Скажу честно: Питер мне ближе. Но в этот раз Москва меня удивила. Куда ни кинь взгляд – повсюду грандиозная стройка идёт! Где дома новые возводят, где в землю зарываются: метро строят. Это я всё из окна автомобиля видел, когда Миша меня в Кремль вёз.

— Ты его что, в аэропорту встречал? — посмотрел Николай на Михаила, и, не дожидаясь ответа, обратился к Берсеневу, правда, в шутливом тоне: – Ты это, брат, цени, сам Секретарь Государственного Совета СССР тебя у трапа встречал! Ведь у трапа, Шеф?

— У трапа, у трапа, — успокоил Жехорский Ежова. — И он, кстати, оценил это и без твоей подсказки: целый бочонок красной икры презентовал, не считая прочих подношений!

— Что, правда? — спросил Николай у Вадима. — Целый бочонок? А сюда-то икру везёшь, или всё на взятки пустил?

— И сюда везу, — улыбнулся Берсенев.

— Тогда, ладно, — успокоился Николай, — продолжай рассказ.

— Доехали мы до Красной площади, там Машаня и Киря из авто вылезли. Машаня сказала, чтобы мы за них не беспокоились. Они, мол, побродят, а потом домой на метро доедут.

— А разве входы на правительственную ветку в городе не заблокированы? — обратился Ежов к Жехорскому.

— Разумеется, заблокированы, — ответил тот. — Но Машаня имела в виду обычное метро, ветка которого, как ты знаешь, идёт параллельно правительственной и только под Садовым кольцом уходит немного в сторону. В том месте как раз расположена станция, с которой есть переход на правительственную ветку, и при наличии пропуска…

— Точно! — хлопнул себя ладонью по лбу Николай. — Вот ведь, запамятовал.

— В отличие от вас, — сказал Вадим, — я о том, что от Кремля к «золотому» кварталу идёт какая-то особая ветка метро, ничего не знал. Миша, после того, как аудиенция у Президента закончилась, повёз меня поверху. За что я ему благодарен, так было намного интереснее. Из Кремля мы выехали снова на Красную площадь, оттуда проехали на… на площадь…

— Манежную, — подсказал Николай.

— Точно, Манежную! От неё начинается широкая улица, Михаил сказал, что называется она Союзный проспект и проходит через место, где совсем недавно были старые арбатские переулки. О ней ничего доброго сказать не могу, кроме того, что там по обеим сторонам идёт строительство. А упирается эта улица в мост через Москву-реку. За мостом начинается уже Кутузовский проспект и сразу справа от него находится «золотой» квартал. Притом жилая часть расположена по левую сторону реки, а деловая – по правую. Между собой их связывают несколько пешеходных мостов. Жилой квартал построен полностью, но заселён, насколько я могу судить, едва ли наполовину. В некоторых квартирах ещё идёт отделка, остальные пустуют в ожидании хозяев. Правильно я говорю? — обратился Вадим за поддержкой к Михаилу.

— Истину глаголешь! — подтвердил тот. — Ты же помнишь, — повернулся Жехорский к Ежову, — жильё в госквартале строится опережающими темпами. Твоя квартира, кстати, уже готова.

— Знаю, — кивнул Ежов. — Квартира готова, а в здании комитета ещё отделка идёт.

— К осени обещают закончить, — заметил Жехорский.

— Вот к Новому году и переедем, — заключил Ежов. — Ты, Миша, лучше скажи, что с питерской квартирой делать думаешь? За собой оставишь?

— Хотелось бы, — вздохнул Жехорский. — Только как это сделать? Квартира в Москве, квартира в Питере, жирновато получается…

— Так в Москве-то у тебя квартира служебная, — напомнил Николай.

— Так-то оно так, — согласился Михаил, — но всё одно пойдут ненужные разговоры. Тем более с жильём в Питере напряг. Может, Васич с Ольгой в ней пока поживут?

— Они к своей квартире привыкли, — возразил Николай, — Да и есть ли смысл переезжать с места на место, когда через пару лет им тоже в Москву перебираться?

— Парой лет тут не обойдётся, — сказал Михаил, — под «Пентагон» ещё даже фундамент не залили. Думаю, раньше 39 года не возведут, а то и в 40–м…

— А почему «Пентагон»? — спросил Берсенев.

— Ты же вроде в Вашингтоне был, — сказал Ежов. — Здание Министерства обороны США видел? Оно, если посмотреть сверху, имеет форму правильного пятиугольника. Так у нас будет построен двойник этого здания, и там и там над проектом трудился один архитектор.

— Постой… — нахмурил брови Берсенев. — Что-то я ничего подобного в Вашингтоне не припомню…

— И неудивительно, — усмехнулся Жехорский, — нет там такого здания!

— Как это нет? — удивился Ежов. Потом до него дошло. — Вот чёрт! — воскликнул он. — Получается, мы у американцев проект перехватили. Это теперь у них копия будет? Вот потеха!

— Если будет, — усомнился Жехорский. — Они, может, теперь другое здание захотят построить.

— Ну и хрен с ними! — отмахнулся Ежов. — Давай лучше про квартиру договорим. Может в неё Машаня заселится?

— Как это заселится? — не понял Жехорский. — Её же в МГУ зачислили?

— Переведётся в Питер, — пожал плечами Ежов.

— Ладно, — чуть раздражённо сказал Жехорский. — Сейчас пусть лучше Вадим рассказ продолжит, а с квартирой мы что-нибудь решим. На крайняк опять сделаем её конспиративной.

— А что? Это мысль! — согласился Николай и повернулся к шурину. — Так что ты мне ещё не рассказал?

— Я хотел сказать насчёт архитектуры «золотого» квартала, — оживился примолкший было Берсенев. — Я в этом деле никакой не специалист, потому не сразу понял, что она мне напоминает. А как ты сказал, что над проектом трудились, в том числе, и американские архитекторы, до меня дошло: Америку и напоминает! У них там тоже высотные здания уступами друг к дружке поналеплены. Только в «золотом» квартале дома всё-таки пониже, и хотя построены теми же уступами, но напоминают не отвесные скалы, а океанскую волну, что, на мой взгляд, более красиво. Вдоль Кутузовского проспекта стоят самые низкие дома, хотя и в них, по-моему, не меньше десяти этажей. По краям квартала дома задираются этажей до двадцати – там располагаются гостиницы. От них к набережной снова идёт спад этажей до пятнадцати, а потом постепенный подъём к середине, где возвышается самое высокое здание, я в нём насчитал аж тридцать этажей, и это не считая шпиля наверху! Но главное даже не это. Главное то, что внутри квартала есть всё, что необходимо для нормальной жизни: и школы, и детские сады, и магазины, и спортплощадки, и…

— …парикмахерские, — подсказал Николай.

— Да, и парикмахерские, — посмотрел на него Вадим. — Это разве плохо?

— Это просто замечательно! — улыбнулся Николай. — А как тебе глянулся комплекс государственных зданий?

— Так они ещё наполовину в строительных лесах, — пожал плечами Вадим. — Что там будет, можно только догадываться. А из того, что построено, впечатлил, конечно, Дворец Народов!

— А метро? — спросил Николай. — Впечатлило?

— Если ты про правительственную ветку, так я по ней не ездил, — ответил Вадим. — А если про малое кольцо, что проходит под «золотым» кварталом, то красиво конечно, на станциях, я имею в виду, вот только…

— Чего примолк? — спросил Николай.

— Да вот думаю, — ответил Вадим, — не лишнее ли это? Ведь там всё и так довольно близко, да и народ на работу предпочитает пешком через мосты идти.

— А тебе не пришло в голову, что это не столько метро, сколько бомбоубежища? — спросил Николай. — Надёжное укрытие для обитателей госквартала в случае возникновения угрозы нападения с воздуха?

— О таком я точно не подумал, — признался Берсенев. — Зато подумал о другом. А нельзя было «золотой» квартал построить рядом с Кремлём? Дешевле бы обошлось.

— Неверно мыслите, товарищ адмирал! — сказал Жехорский. — В центре города земля самая дорогая, так что дешевле бы точно не обошлось. Мы как рассудили. Исторический центр (всё, что находится в пределах Садового кольца) — место в Москве самое престижное, земля, которая должна приносить доход. А какой доход от госучреждений? Вот мы их по максимуму их центра и выносим. Начали с органов власти, потом будем выселять за пределы Садового кольца прочую чиновничью братию, а там и до высших учебных заведений дело дойдёт!

— А что останется? — спросил Берсенев.

— Театры, музеи, магазины, рестораны, в конце концов! Чтобы было где москвичам и гостям столицы мошной тряхануть!

— Гостиницы, — подсказал Ежов.

— Да, и гостиницы! — кивнул Жехорский. — А ещё будем предлагать предприимчивым людям строить в центре Москвы деловые зоны. Любой уважающий себя бизнесмен захочет снять там офис!

— Ну, хорошо, — хитро прищурился Берсенев, — коли вы такие умные, зачем резиденцию Президента в Кремле оставили, да ещё дорогостоящую ветку метро туда протянули?

— Нет, он точно не догоняет! — пожаловался Жехорский Ежову. — Вадим, голубчик, Кремль – это не просто средневековая крепость. Кремль – это памятник, имеющий громадную историческую ценность. Более того – один из символов государства Российского! И государство просто не вправе оставить этот символ без особого присмотра.

— Можешь не продолжать, — рассмеялся Вадим. — Я понял: Президент у вас ещё и сторожем подрабатывает, верно, на полставки?

— Опасно шутите, товарищ, — заметил Ежов. — Хотя, если копнуть совсем глубоко, доля истины в твоём ха-ха есть…

* * *

В квартире на канале Грибоедова, за богато накрытым праздничным столом, собрались все участники Большого Сбора, как окрестил событие Николай Ежов. Во главе стола, на правах хозяйки, сидела Наташа Ежова. По левую руку от неё примостился Николай Ежов-старший, дальше расположились: Вадим Берсенев, Ольга и Глеб Абрамовы, замыкал «старшую группу» Михаил Жехорский. «Младшая группа» была представлена (слева направо) Александром Ежовым, Анной-Марией Жехорской, Глебом Абрамовым-младшим, Петром Ежовым, Кириллом Берсеневым, Маргаритой Ежовой и Николаем Ежовым-младшим. Такая посадка за столом – старшие напротив младших – была совсем не случайна, только младшие об этом пока не догадывались: посадили и посадили! Пили нынче мало. Курсантам, при наличии за столом старших командиров, спиртного не предлагали, остальным «мелким» и подавно. Молодёжь, впрочем, огорчена не была. Им и так было весело. А вот старшие были чем-то явно озабочены. Со значением переглядывались, говорили мало, больше слушали беззаботный трёп молодёжи.

Когда было покончено с гусем, что был на горячее, женская половина стала накрывать к чаю, а мужчины удалились на перекур. Когда все вновь собрались за столом, Михаил Жехорский постучал чайной ложечкой по хрусталю.

— Молодёжь, прошу внимания!

«Молодёжь», кто с пирожным во рту, кто в руке, дружно на него уставились.

— Как вы, ребята, относитесь к мечте? — Вопрос был вроде простой, но Жехорский отчего-то заметно волновался.

У молодого же поколения его слова вызвали одни улыбки. «Барахло вопрос!» читалось в их смеющихся глазах. На правах старшего среди младших, общий ответ озвучил Глеб Абрамов-младший:

— Положительно, дядя Миша!

— Ну и славно! — Жехорский облегчённо выдохнул. — Тогда давайте попробуем перенестись лет, скажем, на девяносто вперёд!

— Папка, легко! — воскликнула Машаня. — Вижу счастливые лица людей везде, в любом уголке Земли!..

— А почему только Земли? — перебил её Кирилл.

— Верно, Кирька, — улыбнулась Машаня. — Мы же к тому времени уже освоим Солнечную систему? Так что счастливы люди будут и на Марсе, и на Венере, и везде – везде, куда ступит нога человека!

— А с чего им быть такими счастливыми? — спросил Ежов-старший.

— Как с чего, дядечка Колечка? — прижала к груди руки Машаня. — Ведь будет к тому времени построено государство справедливости и добра! Весь мир встанет под эти знамёна, разве нет?

Заметив, что взрослые отчего-то потупили глаза, Машаня растерялась.

— Разве я что-то не то сказала?

Её смятение передалось остальным ребятам. Их глаза требовали от взрослых ответа.

Первой не выдержала Ольга.

— Ёшкин каравай! Не к столу будет сказано. Ну чего ты, Мишка, язык-то проглотил? — Потом обратилась к Машане: – Всё ты, дочка, верно сказала. Если по мечте – то верно!

— А если по жизни, — собрался, наконец, с мыслями и перехватил слово Жехорский, — то всё может сложиться несколько иначе…

— Как это? — нахмурил брови Пётр Ежов.

— Ну, например, может оказаться, что ваши родители не совсем те, за кого себя выдают…

От этих слов, сказанных на полном серьёзе, у Риты округлились глаза, да и остальные ребята пришли в явное смятение.

— Ну ты, Макарыч, куда-то не туда заехал! — покачал головой Абрамов-старший. — Ребята, спокуха! Не враги мы и не шпионы. Просто мы когда-то попали сюда из другого времени.

Бодрости это сообщение ребятам не прибавило, а Кирилл так и впился в отца глазами. Берсенев лишь отрицательно покачал головой, и юноша облегчённо выдохнул.

Ольга меж тем горестно вздохнула:

— Всё это правда, ребятки. Так уж получилось, и ничего с этим не поделаешь. Вы давайте-ка успокаивайтесь. Ешьте пирожные, запивайте чаем и слушайте дядю Мишу. Он сейчас соберётся с мыслями и всё вам разъяснит!

Начало рассказа, как и предисловие, получилось немного путанным, но потом Михаил и в самом деле собрался, и дело пошло на лад. По мере того, как он говорил, испуг у ребят стал проходить, на лицах появилась заинтересованность. Потом с их стороны посыпались уточняющие вопросы, и дело окончательно наладилось. Закончил Жехорский словами:

— А затем на свет стали появляться вы, и пошла общая – наша с вами – история!

* * *

— Как думаете, поверили? — Жехорский адресовал вопрос трём своим друзьям с огромными звёздами на погонах.

— На сто процентов точно нет! — уверенно ответил Абрамов.

— Разве что Ритка, — улыбнулся Ежов, и поспешил пояснить: – Она ведь ещё несмышлёныш, в любую сказку поверит.

— А мне показалось, Машаня тоже поверила, — вставил слово Берсенев. — И скорее не умом, сердцем. — Поймав благодарный взгляд Жехорского, слегка смутился и поспешил продолжить: – А вот мой Кирька если и поверил, то процентов на восемьдесят, не больше!

— А курсанты и того меньше, — подхватил Абрамов. — Да и не может быть иначе, чтобы будущие командиры сразу поверили в подобную лабуду!

— А мы с вами на большее рассчитывали? — спросил Жехорский, и сам же ответил: – Нет! Значит, будем считать, что введение птенцов в курс дела прошло успешно. До стопроцентного результата будем доводить с любовью и не спеша.

Абрамов посмотрел на него чуть насмешливо.

— А я смотрю, ты не утратил способности толкать очевидное с видом первооткрывателя?

Жехорский пожал плечами:

— Талант ведь не пропьёшь…

— Особенно если ты и не сильно пьющий, — добавил Ежов.

Берсенев слушал эту дружескую перепалку, и понимал, что эти трое никогда не станут для него абсолютно своими. При всём к ним любви и уважении, он всегда будет чувствовать дистанцию длиною в сто лет.

— Ну пошли, что ли? — сказал Абрамов. — За окном смеркается, значит, пришла пора начать вечер вопросов и ответов, аудитория, думаю, заждалась. Кончай перекур!

На кухне Наташа и Ольга судачили, понятно, о том же.

— Ой, не знаю, — качала головой Наташа. — Я до того была не согласна и сейчас не уверена: надо ли было выливать на ребятишек ушат вашей информации? Вон они, бедненькие, сбились в кучу в гостиной, и разговаривать-то громко боятся, шепчутся всё.

— Да не преувеличивай ты! — чуть раздражённо возражала Ольга. — Чего им бояться? Но и орать повода тоже нет, вот и разговаривают обычным тоном, а не шепчутся вовсе.

— Ну-ну, — усмехнулась Наташа. — Может я, конечно, и дура, как ты думаешь…

— Да ничего я такого про тебя не думаю! — запротестовала Ольга.

— Думаешь, думаешь, — стояла на своём Наташа. — Скажу больше, может, ты в этом и права. Я ведь простая баба – это ты у нас генерал! — и мозги у меня куриные, пусть так! Но только этой ночью спать Ершу на диване, помяни моё слово!

— Чё ж так сурово-то? — с неодобрением спросила Ольга.

— Сурово? — не поняла Наташа. Потом до неё дошло, и она звонко рассмеялась. — Да нет. Ты думаешь, я его от своего тела отлучу? Какая ерунда! Я, чтоб ты знала, до этого дела вполне охоча. Но только прибежит ночью Ритка, и в постель заберётся шептаться, какие уж тут печки-лавочки?

— Ладно, ваши дела! — махнула рукой Ольга. — Но ты ведь понимаешь, что разговор сегодняшний был неизбежен. Парни наши уже курсанты, пора им правду про родителей узнать!

— Так и надо было курсантам по ушам вашей правдой елозить! — вскипела Наташа. — А дочек можно было и пожалеть. А уж Кирилла вы совсем зря приплели!

— Об этом попросил его отец, — сухо пояснила Ольга, — твой, кстати, брат родной.

Наташа хотела что-то возразить, потом передумала, подошла к Ольге, подсела, обняла за плечи.

— Дуры мы с тобой обе, как есть, дуры! Дело-то уже сделано, а мы собачимся. Знаешь что, подруга? Давай-ка тяпнем наливочки, пока вечерний раут не объявили?

— А давай! — улыбнулась Ольга. — Тяпнем и споём что-нибудь душевное!

— А это не перебор? — усомнилась Наташа.

— А мы вполголоса…

* * *

Молодое поколение делилось впечатлениями от услышанного.

— Ой, — пищала Рита, — я теперь в верхнюю комнату заходить побоюсь.

— Так тебя, пискля, в отцовский кабинет и так-то не сильно приглашали, — резонно заметил Пётр.

— Но я всегда так любила там бывать, — вздохнула Рита. — А теперь мне будет страшно даже по лестнице подниматься… И папа…

— Что папа? — спросил Александр.

— Не знаю… Мальчики, мне кажется, я его тоже буду бояться…

— Нашим отцом надо гордиться! — наставительно произнёс Николай.

— А я и горжусь, — снова вздохнула Рита. — Но бояться всё равно буду. Я его и раньше немного побаивалась, а теперь…

— Это ты из-за того что он попаданец? — уточнил Кирилл.

Рита кивнула, а Анна-Мария зябко передёрнула плечами.

— Слово-то какое неприятное: «попаданец»…

— А по мне так ничего, — храбро сказал Пётр. — Тем более что они сами так себя назвали. Хотя, — он хитро посмотрел на девочку, — я тебя понимаю. Попаданка звучит очень некрасиво.

— Ты за словами-то следи, — с нажимом произнёс Глеб.

Пётр стушевался:

— Извини, не подумал…

— Так думай в другой раз, — воспользовался случаем и отвесил брату лёгкий подзатыльник Александр.

Пётр стерпел, только глазами зыркнул.

Кирилл воспользовался образовавшейся паузой и продолжил:

— А ты, Ритуль, когда будешь отца бояться, думай не о том, что он ОТТУДА, а о том, что ты тоже наполовину ОТТУДА.

Все уставились на Кирилла.

— А ведь Кира прав, ребята! — воскликнул Глеб, — мы все тут наполовину попаданцы.

— Ну ты-то, положим, больше чем наполовину, — заметил Пётр.

— Меня прошу к этому не причислять, — заявил Кирилл, но его не слушали. Осознание этой, казалось бы, простой истины, подействовало на ребят как антидепрессант. Их заметно отпустило, и даже на Ритином лице появилась робкая улыбка.

— Не дрейфь, ребя! — воскликнул Глеб. — Прорвёмся! Вот только… — он нарочито подчёркнуто посмотрел на Кирилла, — что с чужаком делать будем?

— Кончать жалко, — как бы рассуждая, произнёс Николай, — брат, какой-никакой. Может, ограничимся тем, что клятву с него возьмём?

— Кровью! — добавил Пётр.

— Ненормальные! — воскликнула Анна-Мария, обнимая испугавшуюся начавшихся разборок Риту. — Не бойся, они ведь шутят. Дураки!

Парни опомнились и наперебой стали успокаивать Риту:

— Да шутим мы!

— Не бойся, малая, никто Киру не обидит!

— Никакой крови, да и клятв никаких не будет! Кира же свой. Мы просто пошутили, и, кажется, глупо…

— Кажется им! — сверкнула глазами Анна-Мария. — А мне вот ничего не кажется: дураки вы и есть дураки!

— Ладно, хватит нас костерить! — Глеб присел на корточки и заглянул в Ритины глаза. — Ты ведь уже успокоилась, правда?

Рита кивнула и улыбнулась.

— Вот и ладушки! — Глеб распрямился и чуть насмешливо спросил у Анны-Марии:

— А ты, защитница слабых и угнетённых, поведай лучше, что тебя в рассказе отца удивило больше всего?

— Да всё! — выпалила девушка, потом призадумалась. — Хотя, нет. Больше всего меня удивило, наверное, то, что существует другой мир, параллельный нашему, где всё прошло не так хорошо, как будет у нас.

— Нет, — сказал Кирилл.

— Что нет? — повернулся к нему Глеб.

— Нет никакого другого мира. Это вашим родителям так хочется думать, что он остался и существует параллельно с нашим. А мир один, тот, в котором живём мы, и будущее есть только у него, совсем не то, что было ТОГДА.

Все примолкли. Потом Глеб сказал, обращаясь к Кириллу:

— Я, пожалуй, с тобой соглашусь. Только ты, пожалуйста, при наших родителях такого не брякни.

— И ни при ком другом, — добавила Анна-Мария.

— Ну это само собой, — кивнул Глеб. — Остальных, кстати, тоже касается!

В комнату вернулись мужчины.

— Ну что, молодёжь! — потирая руки, весело воскликнул Николай-старший. — Как насчёт того, чтобы попробовать себя в роли журналистов? Мы готовы дать интервью!

— Легко! — дерзко ответила за всех Машаня.

— Тогда зовите с кухни мам, и приступим!

* * *

— Какое интервью? — возмутилась Наташа. — А ужинать?

— А мы, — Николай приобнял жену за плечи, — совместим приятное с полезным: интервью будем давать во время ужина. Кто «за»? — обратился он к аудитории. Потом повернулся к Наталье: – Вот видишь, лес рук! — Та только головой покачала.

В жизни адмирала Берсенева это был если не самый весёлый, то самый необычный ужин точно. Он хотя вопросов не задавал, но ответы выслушивал со всем вниманием. И узнал, признаться, много для себя нового. Сначала интервьюеров интересовали ответы на вопросы «почему?». «Почему в той жизни всё пошло не так?» Вопрос тут же попросили изменить с «не так» на «по-другому» Потом последовали: «Почему пришло в упадок сельское хозяйство?», «Почему развалился Советский Союз?» и даже «Почему вы так и не долетели до Марса?» И ещё много разных «почему?», на которые Михаил, Глеб, Николай и Ольга отвечали то серьёзно, то шутливо. Когда пошли вопросы типа «кто?», Ольга объявила о своём выходе из игры и пересела ближе к Наташе. Самым непростым оказался вопрос «Кто вас сюда переправил?». Ответили честно: не знаем. Но в то, что это случайность, не верим: нас выбрали осознанно. Замешан ли в этом Бог? А бог его знает! Но какая-то разумная сила во Вселенной есть, точно! Наконец, пришёл черёд самого неудобного за вечер вопроса, и задал его Глеб-младший:

— Вы часто упоминаете Львова-Кравченко. Что с ним стало?

Отвечать досталось Михаилу, и он впервые за вечер солгал, сказал: «Не знаю».

А что он ещё мог ответить, если информация хранилась под грифом «Совершенно секретно!»?

* * *

Барон Пётр Евгеньевич Остен-Фальк для шведского истеблишмента был фигурой заметной. Ему завидовали, им восхищались, о нём поговаривали… Поговаривали, что до революции в России Пётр Евгеньевич носил другую фамилию, и был особой, приближённой к императору Николаю II. Поговаривали, что ещё тогда ему удалось сорвать в оранжерее барона Остен-Фалька самый прекрасный цветок – проще говоря, он женился на его старшей дочери. Поговаривали, что именно Пётр Евгеньевич организовал побег царской семьи из революционной России. Побег, который наделал столько шума, и который, несомненно, был бы удачен, кабы не проклятая германская мина. Поговаривали, что это Пётр Евгеньевич спас из воды русскую принцессу Анастасию, после чего она некоторое время жила в особняке Остен-Фальков в пригороде Стокгольма. Поговаривали, что именно за этот подвиг Пётр Евгеньевич был удостоен не только шведского гражданства, но и ордена, и титула барона. Поговаривали, что новоиспечённому барону удалось вывезти из России не только семью, но и большую часть состояния, которое он уже в Швеции, соединив с приданым жены, вложил настолько удачно, что теперь может не думать о деньгах.

Так поговаривали, и, надо сказать, поговаривали не безосновательно. Аверс с профилем Петра Евгеньевича и надписью «Барон Пётр Остен-Фальк» под ним сиял настолько ослепительно, что никому и в голову не приходило взглянуть на обратную сторону медали, где под тем же профилем было написано по-русски «Пётр Евгеньевич Львов, глава Европейского бюро Первого главного управления КГБ, генерал-лейтенант»…

СУДЬБЫ СПЛЕТЕНЬЕ… 1938 год. Весна Петроград

Если в прихожей Руфь ещё испытывала лёгкого волнение, то, войдя в комнату, тут же от него избавилась. Накрытый стол был, по её мнению, явным признаком капитуляции. Потому в предложенное полукресло Руфь опустилась с видом победительницы. Ольга Абрамова села по другую строну стола.

— Чай, или предпочитаете чего покрепче? — спросила хозяйка дома.

— Прежде чем что-то отведать с этого стола, я хотела бы получить ответ на вопрос, который я поставила перед вами во время нашей прошлой встречи.

Произнося эту фразу, Руфь нравилась самой себе. Поза надменная, даже чуть вызывающая. Слова слетают с ярко накрашенных губ, как острые стрелы. И хотя противник, как ей думается, уже повержен, не стоит его щадить раньше времени. Вот станем родственниками, тогда…

— Нет.

Ответ Абрамовой настолько не вплетался в мысли Руфь, что она поначалу восприняла его как оговорку.

— Вы сказали «нет», — уточнила она, — я не ослышалась?

— Вы не ослышались, — подтвердила Ольга. — Наш ответ на ваше предложение: нет, свадьбы не будет!

— Но как же так, — пролепетала Руфь, — я ведь вам сказала, что Юлечка беременна. Или, — на её лице мелькнула догадка, — Глеб отрицает, что является отцом будущего ребёнка?

— Нет, — голос Ольги звучал мягко, доброжелательно. — Мой сын не отрицает, что между ним и вашей дочерью произошло… соитие, простите, не смогла подобрать другого слова.

— К чёрту ваши извинения! — воскликнула Руфь. — Если он ничего не отрицает, как прикажете понимать его отказ жениться?!

— Это не его отказ, — поправила Ольга, — это наш общий отказ, отказ всей нашей семьи.

— К чёрту вашу семью! — Руфь распалялась всё больше и больше. — Чем вам не подходит моя дочь?! А… кажется понимаю. Она вам не подходит, потому что она еврейка, я угадала?!

— Какая глупость… — поморщилась Ольга.

— Глупость?! — вскричала Руфь. — Хороша глупость, из-за которой у моей девочки растёт живот!

— Вот что! — голос Абрамовой настолько враз окреп, что заморозил на устах Руфь готовые слететь с них слова. — Хватит истерить. Помолчите немного и послушайте меня! Я поговорила с Глебом. Он хорошо отзывается о Юле, он даже не отрицает того, что она ему немного нравится, но он её не любит. Понимаете? Н е л ю б и т!

Щёки Руфь вспыхнули, как два аленьких цветочка.

— То есть вы хотите сказать, что ваш сын обрюхатил мою дочь без любви? Проще говоря, изнасиловал мою девочку?!

— Но-но, — нахмурилась Абрамова. — Не стоит бросаться словами. На той злосчастной вечеринке было довольно много народу. Я провела негласное расследование, и выяснила: есть немало свидетелей того, что Юля уединилась с Глебом по доброй воле.

— Вот именно! — воскликнула Руфь. — Девочка доверилась ему, а он воспользовался её наивностью, теперь же отказывается жениться – это бесчестно!

— А расплачиваться всю жизнь за юношескую глупость – это, значит, благородно? — фыркнула Ольга. — Если уж на то пошло, бесчестно подкладывать наивную девушку под наивного юношу ради того, чтобы устроить дочери выгодный брак!

Лицо Руфь пошло пятнами.

— Да… да как вы могли только предположить такое?!

— А что я должна была предположить? — пожала плечами Ольга. — Что еврейская мать не упредила малолетнюю дочь обо всех последствиях соития с мужчиной? Согласитесь, глупо! Остаётся предположить только то, что я озвучила.

Руфь закусила губу. Самое обидное, мать Глеба ошиблась лишь в деталях. Когда дочь поведала ей о том, что влюблена в молодого курсанта, Руфь тут же навела о нём справки. О лучшей партии для Юлии можно было и не мечтать! Мальчик оказался из семьи высокопоставленных военных. Отец – начальник Генерального штаба! Мать – и та имеет звание генерала. Нетрудно представить, думала Руфь, с какой скоростью молодой офицер начнёт продвигаться по служебной лестнице и каких высот в итоге достигнет! И она полностью одобрила выбор дочери. Однако время шло, а подушка её дочери лишь набухала слезами. Глеб Абрамов охотно встречался с Юлией, но женихаться не спешил, если вообще имел это в виду. Ещё немного, новоиспечённый лётчик расправит крылья и… поминай жениха, как звали! И вот в преддверии новогодней ночи, которую молодые люди наметили провести в одной компании, Руфь решилась предложить Юлии крайнею меру.

Девушка плакала, ей было страшно. Мать ласково гладила её по голове.

— Мама, я боюсь. А если Глеб и после этого не сделает мне предложение? Он ведь меня не любит…

— Глупенькая, — улыбалась Руфь, — ты не права, он тебя любит, просто мужчины более скрытны, чем мы, женщины.

— Нет, — качала головой Юлия, — я ему только нравлюсь, любви с его стороны нет.

— Пусть даже так, — говорила Руфь, — когда узнает про ребёнка, любовь к вам обоим вспыхнет в его сердце.

— А если нет? — тревожилась Юлия.

— Не будет никаких «нет»! — твёрдо отвечала мать.

Она просчитала ситуацию на много ходов вперёд (так она тогда думала). Не захочет жениться добром – женим силой! Абрамовым есть чего терять, и на скандал они не пойдут. А замять дело по-тихой не выйдет, отец Юлии – известный в стране врач. Если же потом разойдутся – не страшно. Бывший муж (или его родители) обеспечат Юлию и ребёнка до конца жизни. Ничего такого дочке Руфь, разумеется, не сказала. Ограничилась сопливой беллетристикой и-таки уговорила. А чтобы дело выгорело наверняка, Руфь договорилась с хозяйкой квартиры, где должна была проходить вечеринка, о том, что та проследит, чтобы Юлии и Глебу никто не помешал. Это было нетрудно. Хозяйка квартиры была её хорошей подругой.

И вот все её расчёты рушатся, как карточный домик. Есть от чего впасть в отчаяние. А Абрамова продолжает говорить:

— Я не предлагаю делать аборт. Ваш супруг, насколько мне известно, врач, ему и карты в руки. Скажет, что надо рожать, — пусть рожает! Но тогда ребёнок будет воспитываться либо в вашей, либо в нашей семье. Это наше последнее слово!

Глаза Руфь наполнились злыми слезами.

— Вы только посмотрите на неё! — вскричала обокраденная в своих устремлениях женщина. — Это её последнее слово! Нет, милочка, последнее слово будет за твоим сыном, и произнесёт он его в суде!

Эта выходка была от отчаяния, не от ума, Ольга это понимала, но и спустить наглость не могла.

— О чём это вы? — спросила она брезгливо.

— Мы подаём на вашего сына в суд за изнасилование нашей дочери, вот о чём! — зло ответила Руфь. — Мы наймём лучшего адвоката, мы найдём надёжных свидетелей, Глебу не отвертеться. Не хочет жениться, сядет в тюрьму!

Абрамова только покачала головой. Во что превратилась за несколько минут эта совсем недавно очень прилично выглядевшая женщина? Какую чушь она несёт! Всё, пора этот балаган прекращать! Голос Абрамовой звучал предельно жёстко:

— Допустим, вам повезёт. Допустим, выпадет один шанс из миллиона. Но и в этом случае мой сын лучше отсидит какой-то срок, чем всю жизнь будет маяться с нелюбимой женщиной! Разговор окончен! Вот вам бог – вот порог!

* * *

— Почему ты мне ничего не рассказала? — Глеб требовательно смотрел на жену.

— Разве? — попыталась отшутиться Ольга. — А что я, по-твоему, только что сделала?

Глеб шутки не принял.

— Не включай дурочку, ты прекрасно меня поняла!

Ольга хотела обидеться, но потом решила с этим повременить, ответила честно:

— Хорошо. Хочешь знать правду? Слушай! Я не сообщила тебе о визите этой скандалистки, чтобы ты, не дай бог, не пустился в рассуждения об офицерской чести, и не склонил Глеба к решению и вправду жениться на её дочери-вертихвостке!

— Я так понимаю, Глеба ты в известность тоже не поставила?

— Разумеется, нет! Я только осторожно выведала у него всё об его отношениях с Юлией, и когда выяснилось, что он её не любит, решила…

— Что ты решила, мне известно! — прервал жену Абрамов. — Значит, девушку зовут Юлия… А с чего ты взяла, что она вертихвостка?

— Ой, да ни с чего! — досадливо махнула рукой Ольга. — Случайно вырвалось!

— То есть, вполне может статься, что эта девушка, Юлия, вовсе и не вертихвостка, а вполне порядочная молодая особа, — рассудил Абрамов. — И чего тогда Глебу на ней не жениться, раз у них всё так далеко зашло?

— Может, она и порядочная, но всё одно курица без мозгов! — продолжила отстаивать свою позицию Ольга. — Была бы с мозгами, знала бы, когда и кому можно давать, а когда и отказать не грех. Я в её годы это себе чётко представляла!

— Ну так то ты, — решил польстить жене Глеб. — Глебке такую вторую не сыскать. Ему всяко что попроще достанется.

— Да ладно тебе, — изобразила смущение Ольга. — Хотя в этом я с тобой, пожалуй, соглашусь.

— Так тогда, может, согласишься и с тем, — лукаво улыбнулся Глеб, — что в отношении девочки ты тоже погорячилась. Насколько я понял, ты с ней даже не разговаривала?

Ольга посмотрела на мужа.

— Умеешь ты, Глеб Васильевич, бабу в сомнение ввести. Когда мамаше той хитрожопой от ворот поворот давала, была ведь абсолютно уверена, что поступаю верно. А тебя послушала и вот уже сомнения одолевают. Ладно, буду держать руку на пульсе. Если узнаю, что Юлия решила ребёнка оставить, обязательно с ней переговорю.

— Вот и ладно, — кивнул Глеб. — Так мы сегодня ужинаем, или как?

Не успела жизнь в семействе Абрамовых вернуться в привычное русло, как в неё пронзительно ворвалась трель телефонного звонка. Глеб взял трубку.

— Абрамов у аппарата!

По односложным репликам Глеба понять, о чём разговор, было невозможно, но по тому, как всё больше мрачнело лицо маршала, было видно, что на том конце провода собеседник произносит малоприятные слова. По окончании разговора Глеб перезвонил по другому номеру и распорядился прислать машину. Потом посмотрел на встревоженную Ольгу.

— Звонил отец Юлии, девочка пропала.

Ольга нахмурила лоб.

— То есть, как пропала? Я имею в виду, когда успела? Я ведь с её матерью только днём разговаривала…

— А вечером у них на тему вашего разговора состоялась серьёзная семейная разборка. В детали меня не посвятили, но кончилось всё тем, что Юлия в слезах выбежала из гостиной, где проходила беседа, а Руфь – видимо её мамаша? — почувствовала себя плохо. — В этом месте Ольга скептически усмехнулась. — Или прикинулась, не знаю, — продолжил Глеб. — Так или иначе, пока Моисей – отец Юлии – возился с женой, дочка из квартиры исчезла.

— Ушла из квартиры ещё не значит – пропала, — резонно заметила Ольга.

— А то я этого не понимаю? — ответил Глеб. — Вот только Моисей Абрамович в совершеннейшей панике. Сказал, что за Юлией такого отродясь не водилось. Он уже обзвонил всех своих близких и Юлиных подруг, у кого есть телефон, теперь собирается обежать тех, у кого телефона нет. Я предложил свою помощь. На машине это будет и быстрее и безопаснее.

— Он что, нас в чём-то обвинял? — спросила Ольга.

— Моисей? — уточнил Глеб. — Нет, просто он в отчаянии.

— Понятно. — Ольга посмотрела в окно. — Ночь на дворе. Пожалуй, для беспокойства есть основания. Вот что. Вызову-ка и я машину. Покатаюсь по городу. Может, где и встречу беглянку.

— А как же ты её опознаешь? — поинтересовался Глеб. — Вы ведь даже не знакомы.

— Не знакомы, — подтвердила Ольга. — Но видеть я её видела. Издали… Чего ты так на меня смотришь?

— Нет, нет, — поспешил успокоить жену Абрамов. — Всё в порядке!

* * *

Юлия уже несколько часов бродила по городу в распахнутом пальто, не замечая дороги, и как оказалась на станционных путях между двумя товарными составами, не имела ни малейшего представления. Три тёмные фигуры выросли возле девушки, возникнув прямо из воздуха. Так, по крайней мере, показалось перепуганной Юлии. Самая огромная фигура сделала шаг вперёд и слегка нагнулась, видимо, пытаясь рассмотреть в свете раскачиваемого ветром у них над головами станционного фонаря лицо девушки. Юлия с ужасом смотрела на приближающуюся к ней заросшую щетиной харю с маленькими глубоко посаженными глазками.

— А девочка-то ничего, смазливенькая, — произнесла «харя», обдав Юлию тошнотворным амбре из смеси водочного перегара и чеснока.

— На вид они все ничего, — заметила одна из стоявших в стороне фигур, — особливо молоденькие. Ты её на вкус попробуй.

— А и попробую, — заявила «харя» и стала приближаться к лицу Юлии с явным намерением поцеловать девушку в губы.

Отвращение прибавило сил и отваги. Юлия упёрлась руками в грудь верзилы, и, что есть силы, толкнула. Тот невольно сделал шаг назад и начал терять равновесие. Точно упал бы под сдержанный гогот товарищей, когда б не упёрся спиной в борт вагона.

— Ах ты, сука! — взревел верзила и со всей силы ударил кулаком прямо в лицо девушке. Та, даже не успев вскрикнуть, отлетела к стоящему на соседнем пути вагону, ударилась о борт и тряпичной куклой сползла на землю.

Один из спутников верзилы бросился к ней, наклонился над телом. Потом зло прошипел в сторону напарника.

— Ты, Кувалда, совсем охирел! Прибил девчонку-то.

— Ты, Хобот, за базаром-то следи… — обиделся верзила.

— Ладно, — прервал его Хобот. — Давай хоть пальто с неё сымем, пока и на него кровь не попала.

Стаскивая с бесчувственного тела пальто, заметил:

— Фигурой на твою Нюрку похожа. А вот насчёт лица не скажу. После того, как ты в него своей кувалдой ткнул, там одна кровавая рана.

Сняв пальто, Хобот отошёл в сторону, его место занял Кувалда. Посмотрел на тело. Покачал головой.

— Не, моя Нюрка пофигуристее будет. Хотя… — Кувалда нащупал через одежду грудь девушки. — Титьки, похоже, такие же, да и рост тот же…

— Тьфу! — сплюнул Хобот, потом заметив, что Кувалда стал расстёгивать на девушке кофточку, спросил: – Ты часом не поиметь покойницу решил?

— Да ну тебя! — возмутился Кувалда. — Шмотки снять хочу. Ей они тепереча без надобности, а Нюрке, может, сгодятся.

— Так они же кровью перепачканы, — сказал Хобот. — Пальто только потому и не пострадало, что нараспашку было.

Пальцы Кувалды замерли.

— Наверное, ты прав, — неохотно согласился он. — Так я с неё хоть сапожки сыму!

— И колечко, — подсказал Хобот.

— Какое колечко? — спросил Кувалда. — Потом рассмотрел на пальце у девушки кольцо. — Верно, колечко, я и не приметил…

Сняв с тела сапоги и не забыв стащить с пальца кольцо, Кувалда посмотрел на Хобота.

— Чё с ней делать будем. Тут оставим?

— Зачем? — рассудил Хобот. — Давай в вагон закинем. Нечего легавым подсоблять, улики разбрасывать.

Кувалда откинул засов и откатил дверь вагона.

— Слышь, тут, кажись, лошади… — сказал он.

— Ещё лучше, — обрадовался Хобот. — Когда тело найдут, решат, что это конь её копытом зашиб.

Только закинули тело в вагон, только закрыли дверь, как издалека донеслось:

— Кто такие? А ну стой!

— Атас! Ходу! — скомандовал Хобот, и вся троица со скромной добычей шмыгнула под ближайший вагон.

Двое мужчин стояли возле вагона с лошадьми.

— Чего они тут искали? — спросил один.

— Известно чего, — ответил второй. — Поживы какой, вот чего!

— В вагоне с лошадьми, какая пожива? — усомнился первый.

— Никакой, — согласился второй. — Просто они тут из-под соседнего состава вылезли, а дальше пройти не успели, мы их спугнули.

— Проверим? — кивнул на вагон первый.

— На ближней остановке, — ответил второй. — Слышишь, машинист сигнал к отправлению подал? Бежим к теплушке!

Лошади в вагоне вели себя неспокойно. Запах крови неприятно щекотал их чувствительные ноздри. Неподвижное до того тело стало подавать признаки жизни. Пошевелилось. Раздался слабый стон, который повторялся всё время, пока девушка ползла в сторону кучи сена в углу вагона. Вряд ли она соображала, что делает. Скорее её действиями управлял инстинкт. Ткнувшись в сено, девушка стала в него зарываться, пока огромный ворох не свалился на неё сверху, накрыв с головой. Некоторое время в том месте ещё продолжалось шевеление и слышались стоны. Потом всё стихло…

* * *

Нюрка приняла подношения без особой радости: эка невидаль! Но колечко ей, в конечном итоге, понравилось, а пальто и сапожки оказались впору, так что ближней ночью Кувалда получил причитающуюся благодарность.

А утром они уходили по крышам от милицейской облавы. Кувалда одной рукой крепко держал Нюрку за руку, в другой руке держал пистолет, из которого отстреливался от погони.

Когда милицейская пуля скосила Кувалду, и он, рухнув на скат крыши, гремя жестью, стал скользить к краю, Нюрка попыталась высвободить руку из теперь уже по-настоящему мёртвой хватки кавалера, но не смогла. Мёртвое тело Кувалды увлекло её в пропасть, куда она летела с отчаянным криком. Так они и лежали рядышком, рука в руке, повторив, по иронии судьбы, участь Бонни и Клайда, пока вокруг их тел копошилась следственная бригада.

* * *

— Как Юлия оказалась вместе с этим бандитом? — спросил Абрамов у милицейского чина.

Полковник пожал плечами.

— Могу предположить, что в своих скитания по городу девочка попала в руки к этому отморозку, который всю ночь её насиловал, а когда началась облава, силой пытался увести с собой. В рапортах сотрудников уголовного розыска, что участвовали в облаве, упоминается о том, что бандит буквально волок девушку за собой, когда уходил по крышам.

Ольга зябко передёрнула плечами.

— Ужасная смерть! И, главное, такая нелепая. Но это точно она?

Милиционер опять пожал плечами.

— Тело при падении, кроме как о землю, обо что-то там ещё ударилось, потому сильно пострадало, особенно лицо, но мать её опознала. Плюс беременность.

В протоколе опознания, разумеется, не было указано, что Руфь с уверенностью опознала только пальто, сапожки и кольцо дочери. Само обезображенное тело она толком не рассмотрела, сразу потеряла сознание. Моисей Абрамович на опознании и вовсе не присутствовал. Слёг с сердечным приступом. Что касается беременности, то тут имело место трагическое совпадение. Хотя сроки у Юлии и Нюрки были разные, но кто это проверял?

Абрамов посмотрел на жену.

— Только не вини во всём себя!

— Не беспокойся, — слабо улыбнулась Ольга. — Я справлюсь. По крайней мере, кровавые девочки мне точно сниться не будут.

Поскольку о разговоре, который произошёл между его матерью и Руфь накануне гибели Юлии, Глебу-младшему рассказывать не стали, то случившееся его только сильно расстроило, не больше.

Руфь настояла на том, чтобы на похоронах Юлии никого из Абрамовых не было. Поэтому цветы на свежий могильный холмик они возложили уже после того, как траурная процессия покинула кладбище.

Таких посмертных почестей не удостаивалась, верно, ещё ни одна российская маруха.

День похорон марухи Нюрки стал вторым Днём рождения для Юлии Гольдберг…

Киев

В свои пятьдесят с хвостиком Панас Григорьевич Яковенко слыл в Киеве самым модным хирургом.

Коренной киевлянин Панас Яковенко волею родителя обучаться медицине был отправлен в Европу. Случилось это в канун Первой Русской революции. Став врачом, молодой хирург получил приглашение в одну из европейских клиник. Потом разразилась мировая война. А потом в России произошла ещё одна революция. Панас всё это время продолжал практиковать на одном из модных европейских курортов, где его мало коснулись происходящие в мире перемены. Постепенно он превратился в отличного специалиста, притом в набиравшей тогда моду новой области хирургии – пластической. Изрядно в этом деле преуспел, сделал себе имя и капитал. Что его потянуло на Родину? Однако вернулся. Открыл в Киеве частную клинику, и не прогадал. Поскольку он был единственный на весь Киев практикующий пластический хирург, то и отбоя в клиентах у него не было. Вот только народная власть смотрела на «буржуйские штучки» довольно косо. Нет, клинику не пытались закрыть, но замучили проверками. Всё изменилось после того, как среди клиентов Яковенко оказался видный государственный чиновник. Ещё во время Польской войны в одной из жарких схваток враги основательно подпортили товарищу фейс. Многие годы он с этим мирился: вроде как шрамы мужчину украшают. Но недавно, похоронив жену, решил жениться на молоденькой, и тут лишние «украшения» на лице стали вроде как ни к чему. Кто-то надоумил его обратиться за помощью к Яковенко. Со своей задачей пластический хирург справился отменно. И благодарный пациент дал ему на прощание дельный совет. «Я, Панас Григорьевич, жизнь тебе, как смогу, облегчу. Ты, главное, нашим товарищам в помощи не отказывай. Они, я думаю, теперь к тебе потянутся. Но этого мало. Чтобы совсем отвести от себя все наветы, устройся-ка ты в обычную больницу, для виду, хотя бы на четверть ставки, тебе ведь те деньги ни к чему, верно? А вот то, что ты не чураешься простых людей пользовать – это тебе пойдёт в зачёт. Я тебя тогда от всех проверок отмажу!»

Послушался совета Панас Григорьевич. Устроился в железнодорожную больницу, дважды в неделю в приёмном покое дежурить. Приём пациентов по основному месту работы пришлось, правда, подсократить, но так и проверки прекратились.

В этот день доставили в приёмный покой странную пациентку. Тело её нашли в вагоне, где перевозили лошадей. Как она туда попала, с этим долго не разбирались. Документов при ней не оказалось, среди разыскиваемых она не числилась, и следователь, ничтоже сумняшеся, сделал самое простое умозаключение. Неизвестная решила незаконным способом проехать по железной дороге. Для чего она на одной из станций забралась в неопломбированный вагон, в котором оказались лошади. Видимо, одна из лошадей ударила неизвестную в лицо копытом, а та потом отползла в угол, где её и завалило сеном. Так, пребывая почти всё время в беспамятстве, она доехала незамеченной до конечной станции, где и была обнаружена лишь при разгрузке вагона.

Панас осматривал тело, и дивился: как она сумела выжить? Видно, организм у девушки оказался удивительно крепким. Впрочем, девушкой пострадавшая не была. «И ранена, и беременна, и сама жива, и плод жив. Вот это да! — присвистнул от удивления Панас. — Везёт так везёт!»

Обрабатывая рану на лице, Панас решил, что если барышня выживет, он предложит ей свои услуги пластического хирурга. С таким лицом это всё одно не жизнь.

Девушка выжила, а когда смогла говорить, то выяснилось, что у неё практически полностью утеряна память. Это обстоятельство заставило Панаса скорректировать свои планы относительно молодой особы. Для начала он показал Евгению – такое имя ей дали в больнице, а она и не возражала – своему приятелю, известному в Киеве психиатру.

— Ты хочешь знать, вернётся к ней память или нет? — спросил психиатр после того, как провёл некоторое время у постели Евгении.

— Очень хочу, — заверил приятеля Панас. — С одной лишь поправкой. Давай продолжим разговор в более подходящем для обстоятельной беседы месте. Столик в «Олимпе» я уже заказал.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — рассмеялся психиатр. — Едем!

В роскошных интерьерах одного из лучших киевских ресторанов было накурено и шумно. Бродивший меж столиков скрипач и не пытался «зажечь» весь зал одновременно, довольствуясь вниманием трёх-четырёх ближних столиков. Собрав в одном месте причитающуюся его таланту толику успеха, он переходил в другую часть зала, постепенно приближаясь к тому месту, где сидел Панас с приятелем.

— …Точно на этот вопрос тебе не ответит никто, — внушал Панасу слегка охмелевший психиатр. — Может, восстановится память, а может, и нет, или восстановится лишь частично. Видишь ли, насколько я разобрался, амнезия у твоей пациентки развилась не только в результате полученной травмы. Сразу перед этим было что-то ещё, какое-то глубокое потрясение крайне негативного характера, которое мозг девушки теперь рад забыть вместе с её настоящим именем и данными о друзьях и родственниках. Даже если применить самые радикальные методы лечения, на восстановление памяти уйдут месяцы, а то и годы. Это если лечить. А если нет? Смекаешь?..

— Честно говоря, не очень, — признался Панас.

— Брось, — усмехнулся психиатр. — Тут ведь до нас дошли кое-какие слухи о твоей жизни там, в Европе… И не стоит понапрасну хмурить брови. Я вовсе не собираюсь рыться в твоём грязном белье. По какой ты там причине не сумел, хотя и пытался, обзавестись семьёй – пусть останется твоей личной тайной. Поговорим лучше о том шансе, что выпал тебе теперь. Молодая женщина, без лица и без памяти, с дитём в утробе. Что скажешь, «Пигмалион»? Беременная Галатея. Какой прекрасный шанс вылепить разом целое семейство! Ты делаешь ей новое лицо, я делаю ей новую память, такую, какую ты сочтёшь нужным. А через несколько месяцев у вас рождается ребёнок. Живи и радуйся! Кстати, я её немного протестировал. Девушка явно из порядочной семьи и хорошо образована. Говорю тебе, как друг: будешь совершеннейшим дураком, когда такой шанс упустишь!

1939 год Глеб Абрамов

В подмосковной Кубинке принимали пополнение лётчиков. Командир гвардейского отдельного авиационного полка дальней авиации принимал новичков в своём служебном кабинете. Последним вошёл статный лейтенант в новенькой офицерской форме.

— Товарищ генерал-майор! Лейтенант Абрамов, представляюсь по случаю прибытия к новому месту службы!

— Вольно, лейтенант!

Чкалов вышел из-за стола, протянул руку.

— С прибытием, Глеб Глебович! Поздравляю с вливанием в ряды тех, кто летает выше и дальше всех!

— Спасибо, товарищ генерал-майор!

— Представление окончено. Теперь будет просто беседа, поэтому можете обращаться ко мне Валерий Павлович.

— Слушаюсь!

— Расслабься, лейтенант, — улыбнулся легендарный лётчик, на кителе которого поверх орденских планок блестела звезда Героя Союза, — я же сказал: официоз закончен. Присаживайся, поговорим.

— Обратил внимание, Глеб Глебович, — спросил Чкалов после того, как они уселись по разные стороны командирского стола, — что ты единственный выпускник училища, который стал сегодня лётчиком нашего полка. Остальные новички – бывалые лётчики, которые переведены к нам из других авиационных подразделений. Как думаешь, откуда такая честь?

— А что тут думать, Валерий Павлович? — ответил Абрамов. — Этой чести я был удостоен как первый в выпуске!

— На том и стой! — одобрил Чкалов. — Говорю тебе это потому, что найдутся шептуны, а может, кто и в лицо сказать не побоится, мол, сыну маршала грязь месить не пристало, ему всегда под ноги ковровую дорожку постелют. Что ты на такое ответишь?

— Отвечу: лучше службу нести, чем языком плести!

— Вот это по-нашему! — рассмеялся Чкалов. — Всегда этого правила придерживайся, и тогда никто в тебя пальцем тыкать не станет. Ладно. Будем считать, что официальную версию твоего появления в полку мы согласовали.

Абрамов удивился.

— А что, есть и другая версия, товарищ генерал-майор?

— Есть, Глеб Глебович, — усмехнулся Чкалов. — И она, я тебе скажу, чуть ближе к истине.

Абрамов вскочил.

— Я не понимаю, товарищ генерал-майор, на что вы намекаете!

— Смирно, лейтенант! — прикрикнул Чкалов. — Горячку пороть приказа не было. И вы, кстати, не барышня, чтобы я вам на что-то намекал! Теперь отвечайте, лейтенант: вы знаете, в какой полк попали служить?

— Так точно! В гвардейский отдельный полк дальней авиации!

— Ну так я вам доложу: ни черта вы, лейтенант, в таком разе не знаете! Так вот, довожу до вашего сведения, что полк, в который вы попали служить, от других подобных полков отличается тем, что к слову «дальней» в его названии есть небольшая приставка «сверх». И эта приставка настолько секретная, что не упоминается ни в одном официальном документе. Вам – запомните это, лейтенант! — произносить эту приставку при упоминании названия полка запрещается категорически в любом месте и при любых обстоятельствах! Уяснили?

— Так точно! — ответил ошарашенный Абрамов, который всё ещё стоял навытяжку.

Чкалов отдал команду:

— Вольно, лейтенант. Садитесь. Продолжим прерванный вашей выходкой разговор. Не надо вскакивать и оправдываться, — сдержал Чкалов порыв молодого лётчика вновь оказаться на ногах. — Будем считать, что вы извинились, а я ваши извинения принял. Итак, мы остановились на том, что я сказал – не намекнул! — о наличии другой версии вашего появления в полку. Теперь скажу: то, что ты, Глеб Глебович, сейчас услышишь, и является вариантом полным и окончательным. Приставка «сверх», о которой я тебе сказал, означает, что помимо истребителей прикрытия и обычных дальних бомбардировщиков, в полку есть аппараты, высота и дальность полёта которых значительно превышает высоту и дальность полёта серийных бомбардировщиков. О существовании таких самолётов, кроме КБ, где их разработали, Генерального конструктора Сикорского, узкого круга весьма высокопоставленных персон, и офицеров нашего полка, не знает ни одна живая душа. Потому-то в наш полк берут только проверенных лётчиков, прошедших тщательный отбор не только на профпригодность, но и… Ну ты понимаешь…

— Понимаю, Валерий Павлович, — сглотнул слюну Абрамов.

— Для тебя сделали исключение. Скажу точнее: я сделал исключение! Потому как моя подпись под приказом о твоём назначении в полк стоит последней. Что заставило меня так поступить? Отвечу! Авиаторы, поставившие тебя на крыло, уверяют: из Абрамова получится выдающийся лётчик. Поверим! Но, как ты понимаешь, и проверим. Ну и то, что за тебя ходатайствовали такие люди, как командующий ВВС Алехнович и председатель КГБ СССР Ежов, тоже дорогого стоит. Нет, — прочитал Чкалов вопрос в глазах Абрамова, — твои родители за тебя не просили. — Заметив, как тот облегчённо вздохнул, улыбнулся. — Ладно, поговорим о другом. Что пока не женат – знаю, а собираешься ли? Девушка есть? Спрашиваю не из праздного любопытства. При хорошей жене службу вдвое легче нести. Да ты по своим родителям это знаешь.

— Знаю, Валерий Павлович, — кивнул Абрамов. — Девушка на примете есть, но о свадьбе пока гадать не берусь.

— Понятно…

Чкалов поднялся, следом вскочил Абрамов.

— Ладно, Глеб Глебович, будем считать, наше знакомство состоялось. Завтра в числе прочих новичков представлю тебя полку. А теперь иди, обустраивайся…

Лето Ялта

Боже! Как прекрасен в лучах заходящего солнца её гордый профиль! Как восхитительны покрытые загаром обнажённые плечи и руки! И пусть остальное скрыто длиннополым сарафаном, разве можно сомневаться, что прочие части тела могут не быть под стать тем, что открыты теперь его нескромному взору…

Чья-то ладонь маячит перед глазами, закрывая обзор.

— Ау, папка, ты где?

Жехорский поймал вопросительный взгляд дочери, тщательно скрывая смущение, произнёс:

— Как где? Тут, перед тобой. Сижу на свежем воздухе в кафе, мороженое употребляю.

Машаня скептически качает головой.

— Ой ли? Тело да, вижу, а мысли, кажется, витают где-то за моим плечом. Интересно, чего ты там увидел примечательного, что совершенно перестал меня слушать?

Поворачивается. К счастью, прекрасная незнакомка только что покинула место, на котором стояла, и спешит теперь навстречу мужчине на вид лет пятидесяти с гаком, крайне невыразительной наружности. Отец? Муж? Любовник? Лёгкое соприкосновение губ. Не отец. И не любовник. Слишком страшен. Муж.

Старый муж, грозный муж, Режь меня, жги меня: Я тверда; не боюсь Ни ножа, ни огня. Ненавижу тебя, Презираю тебя; Я другого люблю, Умираю любя.

В сладкие грёзы Жехорского бесцеремонно ворвался голос дочери:

— Странно… ничего примечательного.

— Вот видишь, — улыбнулся Жехорский. — Тебе показалось.

— А то, что ты меня не слушаешь, тоже показалось?

— Угу.

— А докажи!

— А легко! Ты говорила о том, что получила письмо от Глеба Абрамова. Сетовала на то, что тот важничает и задаётся, не хочет делиться с тобой подробностями своей службы, ссылаясь на секретность информации. Всё верно?

— Всё верно, — вздохнула Машаня, — и это значит, что я возвела напраслину на родного отца.

Где ей знать, столь юной и неопытной, что отец её умеет делать несколько дел одновременно, а уж думать об одном, при этом слушая и запоминая другое – сущий для него пустяк.

— Папка, — голос Машани стал серьёзным, — а это правда, что служить в полку Чкалова доверяют только самым лучшим лётчикам страны?

— Скажем так: одним из лучших.

— И этот полк, правда, такой засекреченный?

— Как и любое воинское подразделение, входящее в состав ударных сил Союза, — уклонился от прямого ответа Жехорский.

— И что, военнослужащие даже с жёнами не делятся этой своей военной тайной? — лукаво улыбнулась Машаня.

— Военной тайной не делятся ни с кем, — ответил Жехорский. — Впрочем, жёнам, я думаю, кое-какое послабление делается. А почему ты об этом спросила. Замуж за военного собралась?

— Никуда я не собралась! — излишне поспешно ответила Машаня, при этом щёки её порозовели. — Давай вдарим ещё по мороженому!

— А давай!

Жехорский жестом привлёк внимание официанта.

* * *

Женя, Женечка, Евгения… Чтобы узнать имя отмеченной им возле кафе на набережной женщины, Жехорскому не пришлось и пальцем пошевелить. Она сама к нему явилась. Правда, не одна, в сопровождении мужа. А если быть уж совсем точным, это её муж, как один из именитых ялтинцев, был приглашён с супругой на торжественный приём, устроенный руководством города в честь высокого гостя. Его (руководство) можно понять. Оставить без внимания прибытие на всесоюзный курорт такого человека, как Секретарь Государственного Совета СССР, было никак невозможно. Сам Жехорский, правда, считал иначе, но его мнения по данному вопросу никто и не спрашивал. Протокол, знаете ли… Оставалось только вздохнуть и начать выбирать, в чём явиться на приём. Дочь настаивала на военном мундире. Выросшая среди военных, Машаня на полном серьёзе считала военную форму единственно правильной одеждой настоящего мужчины.

Жехорский захватил с собой парадный мундир исключительно ради посещения Севастополя, которое намечалось в конце их пребывания на крымской земле, и до которого было ещё ой как много времени. Но Машаня уже подставила китель, и Жехорскому ничего не оставалось, как вдеть руки в рукава. Дочь тут же подтолкнула его к высокому зеркалу. Жехорский сделал шаг вперёд, чтобы отражаться выше того места, где из-под кителя виднелись домашние брюки. Из зеркала на него смотрел моложавый генерал армии. От обилия орденов и иных знаков отличия по обе стороны груди слегка рябило в глазах.

За спиной замаячила тень Куропаткина, и Жехорский ей весело подмигнул. Хороший был старикан, вечная ему память! Помнится, не пожелал носить награды – а их у него было добрых два десятка! — только затем, чтобы не затмевать своим «иконостасом» единственный на то время орден Жехорского. «Теперь могли бы и потягаться», — подумал Жехорский и обратился к дочери:

— Эй, попрыгунья-стрекоза, ты на кой ляд столько железа к кителю прицепила?

— Так ведь оно всё твоё, железо-то, — откликнулась Машаня. — Ни одной чужой медальки я не прицепила.

Жехорский вздохнул.

— Я ж тебе, кажется, объяснял: награда награде рознь. Есть награды выстраданные, а есть…

— …незаслуженные, — тут же съехидничала Машаня.

Жехорский чуть не поперхнулся. Ишь, мелюзга языкастая, чего удумала: незаслуженные!

— Не незаслуженные, — поспешил он поправить дочь, — а вручённые по случаю, как бы в подарок…

— То есть, заслуженные? — уточнила Машаня.

— Разумеется, — утвердительно кивнул Жехорский.

— В таком случае, что я сделала не так? — спросила Машаня.

— Ладно, — сказал Жехорский, — попробую объяснить по-другому. Есть награды, которые я рассматриваю как награды, а есть награды, которые я рассматриваю, как сувениры. Так понятно?

Машаня ненадолго задумалась, потом спросила:

— А почему ты тогда эти «сувениры» на вицмундире носишь?

— Да потому, что только там им и место! — воскликнул Жехорский. — Вицмундир, знаешь ли, в некотором роде тот же сувенир.

— Который ты надеваешь… когда хочешь перед кем-то предстать в сувенирном исполнении! — сделала вывод Машаня.

Жехорский подивился столь парадоксальному умозаключению, но решил далее не спорить.

— Можно сказать и так!

— Получается, — грустно сказала Машаня, — что твоя неразумная дочь напрасно ограбила сувенирную лавку, что находится в платяном шкафу в нашей московской квартире… Ладно, поворачивайся ко мне. Буду прореживать «иконостас».

Дело спорилось. Жехорский руководил процессом, Машаня отцепляла ордена и медали. Вскоре половина от их общего количества оказалась на туалетном столике. Жехорский вновь повернулся к зеркалу. Другое дело! Три союзных, четыре российских ордена и несколько медалей. А над ними знак высшей степени отличия: звезда Героя Союза.

— Теперь твоя душенька довольна? — спросила Машаня.

— А твоя, золотая рыбка? — вопросом на вопрос ответил Жехорский.

— А моей душеньке прежний вариант нравился гораздо больше, — вздохнула Машаня.

* * *

Несмотря на протесты дочери, на приём Жехорский пришёл в чёрном фраке, на котором из наград была лишь звезда Героя. На Анне-Марии было надето вечернее платье, достаточно закрытое, как и приличествует молодой девушке.

В очереди на представление эта пара находилась чуть дальше середины. Когда пришло время, Жехорский узнал имя: Евгения. Евгения Владимировна. Счастливый обладатель «черноморской жемчужины» был представлен как Панас Григорьевич Яковенко, владелец и главный врач модной ялтинской клиники.

— Вы занимаетесь в своей клинике пластической хирургией? — удивился Жехорский. — Очень любопытно…

— Если так, то милости прошу, — поспешил с приглашением Яковенко. — С удовольствием покажу вам клинику. Хотя, — он профессиональным взглядом окинул Жехорского и Анну-Марию, — ни вы, ни ваша дочь, в моих услугах, кажется, не нуждаетесь…

Жехорского взяла досада. То ли его пригласили, то ли нет, поди, пойми! Он совсем было собрался ограничиться неопределённым кивком и проследовать к следующей паре, как Евгения произнесла:

— Муж хотел сказать: приходите просто так, мы будем очень рады!

Жехорский повернул голову, взгляды их пересеклись. «Я буду рада тебя видеть!» – говорили её глаза. Это было столь неожиданно, что Жехорскому стоило большого труда сохранить спокойствие.

— Благодарю, сударыня, — сказал он. — Мы с дочерью непременно воспользуемся вашим любезным приглашением! — После этого он отвёл взгляд и перешёл к другой паре.

* * *

Последняя любовь – мёд с привкусом полыни. Она приходит в тот момент, когда ты пребываешь в твёрдой уверенности, что своё в этой жизни давно отлюбил. Ты ещё способен получать удовольствие от близости с женщиной, и она не испытывает разочарования от близости с тобой. Вот только запала тебе хватает ровно на то, чтобы всё это случилось. После выхлопа ты стремительно остываешь. Гладишь прильнувшую к тебе партнёршу по волосам и обнажённой спине, а сам уже не испытываешь к ней никаких чувств, кроме, разве что, благодарности. А потом лишь изредка вспоминаешь о ней, вплоть до дня следующего свидания. И то, что мимолётные романы становятся всё непродолжительнее, а интервалы между ними увеличиваются до многих месяцев, ты воспринимаешь как данность, как дальние посылы приближающейся старости. И вдруг всё для тебя разом меняется. В сердце возвращается позабытое томление, которое в отличие от того, юношеского, грозит немалыми бедами твоему здоровью. А её замужество? Ты ведь не ветреный юнец, и не прожжённый ловелас, чтобы не придавать этому значение. А за первым бастионом возвышается второй – её молодость. Ты ведь забыл уже, каково быть с молодой женщиной, когда привык выбирать партнёрш хотя и моложе себя, но и не таких, что могли бы тебя сравнивать с молодыми жеребцами.

И что тебе, Жехорский, остаётся? Поиграть в платоническую любовь, в тайной надежде, что всё либо образуется, либо рассосётся? Мм-да… Право, жалкий жребий…

* * *

Мужчина и женщина шли вдоль кромки прибоя. Они не держались за руки, хотя этого им хотелось больше всего на свете. Они не смотрели друг на друга, потому что их шеи словно одеревенели, не давая головам сделать даже попытку. Они говорили о многом и ни слова о любви, потому могли только догадываться про другого: любит – не любит?

Их путь подошёл к концу. Дальше песчаный пляж упирался в скалы, на которые взбирались отважные люди. Евгения помахала рукой и один из скалолазов, что стояли теперь у подножья, ей ответил. Панас подошёл к ним, с улыбкой протянул руку Жехорскому, поцеловал в подставившую щёку Евгению. Поинтересовался:

— Посмотреть пришли? Или, — он посмотрел на Жехорского, — желаете попробовать?

— Нет, — улыбнулся Жехорский, — увольте!

— Как знаете, — не стал настаивать Яковенко. — А я ещё разочек, с вашего позволения, поднимусь. Потом пойдём ужинать, хорошо?

— Если Михаил Макарович не против, — посмотрела на Жехорского Евгения.

— Не против, — ответил Жехорский, — с удовольствием понаблюдаю за подъёмом!

Вереницей пролетали дни. Всякая неловкость в общении прошла. Им было хорошо без слов любви и томных взглядов. Благо, никто им не мешал. Анна-Мария нашла себе компанию и пропадала со сверстниками, Панас Григорьевич, когда не лазил по скалам, проводил время в клинике.

В городе, конечно, заметили, что московский гость уделяет молодой докторше много внимания. Но и то, что делает он это очень элегантно, не выходя за рамки приличий, отмечали тоже.

Этот день не мог не прийти, и он пришёл…

Как ни старался Жехорский вести себя, как обычно, у него это получилось не очень хорошо, потому что Евгения, перед тем как им расстаться, спросила:

— Вас целый день что-то тревожит. Скажите мне, что?

Жехорский потупил взор.

— Я не хотел… но раз вы всё равно заметили…

Он поднял глаза.

— Завтра утром за нами, за мной и дочерью, придёт катер из Севастополя. Так что сегодняшняя наша встреча была последней, Евгения Владимировна.

— И вы хотели уехать, не попрощавшись?! — воскликнула Евгения, глаза которой тут же наполнились слезами.

— Я думал, так будет лучше для нас обоих.

Жехорский понимал, что произносит банальность, тогда как сейчас требовались совсем другие слова, но он их не находил.

Евгения бросилась ему на шею и прильнула к губам губами в затяжном поцелуе. Потом так же резко отстранилась. Когда Жехорский сделал попытку её удержать, воскликнула:

— Не делай этого! И ничего не говори, только слушай. Ты был совершенно прав, когда решил уехать, не попрощавшись. Это я всё испортила своим глупым любопытством! А затем я поступила и вовсе дурно, не надо тебе повторять моей ошибки. Да, теперь для нас обоих очевидно: мы любим друг друга. Но вместе нам не быть, ты это понял раньше меня, а я… я такая дура! — Она с трудом сдерживала рвущиеся из груди рыдания. — Прости меня за эту слабость, и… прощай!

Евгения повернулась и побежала к дому, а Жехорский остался стоять на месте, не делая больше попыток её остановить.

Севастополь

Генерал армии Жехорский стоял на Графской пристани в компании старших офицеров Черноморского флота, когда ему вручили бланк телеграммы. На приклеенных к бланку полосках Жехорский прочёл:

ПАНАС РАЗБИЛСЯ СКАЛАХ ТЧК

ОЧЕНЬ ПЛОХ ТЧК ХОЧЕТ ВАС ВИДЕТЬ ТЧК

УМОЛЯЮ ЗПТ ПРИЕЗЖАЙТЕ ВСКЛ ЕВГЕНИЯ

Жехорский сложил бланк и обратился к комфлота:

— Мне срочно нужно попасть в Ялту!

— Посыльный катер в вашем распоряжении, — без колебаний ответил моряк, — можете выйти в море немедленно!

— Спасибо! — поблагодарил Жехорский. — Я так и поступлю.

— Когда вас ждать обратно? — спросил адмирал.

— Пока не знаю. Через день, может, через два. Да, передайте это дочери, — Жехорский протянул бланк телеграммы. — Так она скорей поймёт причину моего отъезда.

Анна-Мария стояла в раздумье над разложенными на кровати гостиничного номера нарядами, прикидывая, какой наденет сегодня вечером на бал в Морском собрании, когда в дверь постучали.

— Войдите!

Девушка повернулась лицом к двери. Вошёл моряк в форме капитан-лейтенанта, доложил:

— Полчаса назад генерал армии Жехорский отбыл на посыльном катере в Ялту!

— Как это, отбыл… — не поняла Анна-Мария, — зачем?

— Не могу знать! — ответил моряк, потом протянул девушке бланк телеграммы. — Вот. Товарищ генерал армии приказал передать вам.

Анна-Мария развернула бланк, прочла и с досадой ударила кулачком по столу.

— Вот чёрт!

Посмотрела на ошарашенного моряка.

— Извините, товарищ капитан-лейтенант, если мои слова резанули вам по ушам. Просто здесь, — она помахала бланком, — содержится крайне неприятная для меня информация. Кстати, что там бал?

— Состоится в намеченное время! — ответил моряк.

Ялта

Всё-таки пришлось Жехорскому покрасоваться пред жителями Ялты в парадном мундире. Правда, полюбоваться этим зрелищем выпало немногим. Прямо у причала ждал закрытый автомобиль, который и отвёз его в больницу.

Около палаты ждала Евгения. Выглядела она неважно, насколько неважно подобает выглядеть почти вдове, муж которой одной ногой стоит в могиле. Жехорский взял её руки. Слегка сжал холодные пальцы. Негромко осведомился:

— Как он?

Евгения горестно покачала головой и кивнула на дверь палаты.

— Идите. Он вас ждёт.

Не жилец, понял Жехорский, взглянув на лежащего на кровати Яковенко. Тот был в сознании и сделал слабый жест рукой, приглашая Жехорского приблизиться. Тот присел на стул, что стоял в изголовье, и наклонился к умирающему. Голос Яковенко был еле слышен, говорил он с большими паузами между фраз, было видно, что разговор даётся ему с трудом.

— Я попросил вас прийти… чтобы просить… Не оставляйте Евгению и… моего сына.

Растерянность Жехорского вызвала на лице Яковенко лёгкую усмешку.

— Я всё знаю… про вас и жену.

Попытку Жехорского он остановил покачиванием головы.

— Не надо… Нет времени… Я никого ни в чём не виню… Просто пообещайте… что исполните мою просьбу.

Глаза умирающего неотрывно смотрели на Жехорского. Тот сглотнул и хрипло произнёс:

— Обещаю!

Яковенко прикрыл глаза.

— Спасибо… Прощайте… Позовите Женю…

Похоронили Яковенко на следующий день до обеда. После поминок посыльный катер с Жехорским, Евгенией, годовалым Павликом и его нянькой взял курс на Севастополь.

Севастополь

— Надеюсь, ты не собираешься жениться на ней сразу по приезду в Москву? — голос Анны-Марии звучал раздражённо.

— Да с чего ты, собственно, взяла, что я вообще собираюсь на ней жениться? — возмутился Жехорский.

— То есть жениться ты не собираешься? — не меняя тона, уточнила Машаня.

Жехорскому было трудно. Он никогда не врал дочери. Просто иногда чего-то не договаривал. Вот и теперь он пытался уйти от прямой лжи.

— Пойми, — сказал он, обнимая дочь за плечи, — я обещал умирающему, что позабочусь о его семье. Оставь я их в Ялте, и исполнить обещанное было бы для меня весьма затруднительно. Я не прав?

— Наверное, прав, — неохотно согласилась Машаня.

— Я точно прав, — Жехорский вздохнул с облегчением. — Квартира у нас большая, все поместимся! И обещаю, в течение ближайшего года никаких свадеб не будет!

— А потом? — взглянула на него Машаня.

— А потом будет суп с котом! — поцеловал дочь во вздёрнутый нос Жехорский. — И вообще, мне казалось, что Евгения тебе нравится.

— В качестве твоей временной подруги, да, — согласилась Машаня. — Но не в качестве моей мачехи!

В таких выражениях дочь отцу не перечила ещё ни разу. Жехорский только головой покачал.

— И как давно ты у меня стала настолько взрослой?

— Давно, папка, — вздохнула Машаня, — ты просто не заметил…

Конец третей книги