Прочитайте онлайн Кодекс звезды | Часть вторая Кровь и песок

Читать книгу Кодекс звезды
3916+695
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Часть вторая

Кровь и песок

1921 год МИХАИЛ

Пробуждение – промежуток между не-явью и явью, в течение которого сон рвётся в клочья и исчезает, как разгоняемый ветром туман – предсказуемо завершилось: я окончательно проснулся.

Вагон мерно покачивает. Под полом стучат колёса. Открываю глаза. За задёрнутыми занавесками мелькают в рассветном сумраке какие-то неясные тени. Дверь в туалет прямо из купе. Удобно. В коридор выхожу полностью прибранным. Напротив своего купе что-то выглядывает за окном Куропаткин.

Здороваемся. Тут же спрашивает:

— Вас тоже ишак разбудил?

Ишак?

— Какой ишак?

Старик пожимает плечами.

— Не знаю. Я пока пробуждался, поезд уже тронулся, и я не успел на него взглянуть. Но кричал за окном точно ишак. Вам, Михаил Макарович, доводилось слышать, как кричит ишак?

Доводилось ли мне? О да! Я ведь родился в Туркмении более полувека назад лет этак через сорок! Но сегодня я ничего не слышал. Проклятое снотворное! Нет, неверно! Зачем я ругаю лекарство, которое только и позволяет мне уснуть?

Старик Куропаткин, не дождавшись ответа, вопрос повторить не осмелился, пожевал губами и произнёс:

— Могу я предложить вам чаю с печеньем? Завтрак подадут ещё нескоро…

— Пожалуй! — принял я предложение, зная, что у Куропаткина в купе есть термос.

Попив чайку, мы решили скоротать время до завтрака за шахматной доской. Старик, хотя забаву эту любил, играл, между нами говоря, слабо. Что ж, есть время, не сильно тревожась о проигрыше, кое о чём поразмышлять…

* * *

«Восток – дело тонкое…» И от себя добавлю: место сказочное!

Жил некогда в Центральной Азии могучий богатырь Туран. Жил, как все богатыри живут: то он кого побьёт, то его кто поколотит. Когда пришла пора помирать, разделил Туран наследство между двумя сыновьями: Западным Туркестаном и Восточным Туркестаном. Про восточного брата умолчу, а вот Западный Туркестан – багатур, скажу я вам, на загляденье. Ноги в море-Каспии омывает, головой в Поднебесную упирается, левым плечом Иран, Афганистан, и Индию поддерживает, правым плечом Урал-камень да Сибирь подпирает. И кто мог такого молодца «мягким подбрюшьем России» окрестить? Мм-да… Впрочем, справедливости ради сказать, теперь, когда в такт движения поезда мерно звенят в затейливых подстаканниках пустые стаканы, а старик Куропаткин, обхватив седую голову руками, обдумывает очередной ход, ни о каком подбрюшье и речи не идёт. А Россия… Что ж, это не тайна. Прихватизировала (мне это слово нравится больше расхожего «колонизировала») Россия-матушка весь Западный Туркестан. Притом сравнительно недавно, в конце прошлого, то бишь 19-го века. Прихватизировать-то прихватизировала, а что со всем этим добром делать, так до сего времени толком и не решила. На наши головы заботу, стало быть, оставила. И я – заметьте, добровольно! — в эту арбу и впрягся, на радость родственникам того длинноухого, что разбудил давеча восторженным рёвом Куропаткина. А куда деваться, коли родился я на этой земле, пусть в ТОМ времени меня тут, как советского офицера, причислили к оккупантам.

Куропаткин сделал, наконец, ход, я небрежно ответил.

Оккупация – однозначно, дудки! Не была Россия в Туркестане оккупантом! Колонизация? Теплее, но и не более того. Какой из русского колонизатор, если он сам за туземца норовит всю тяжёлую работу переделать? Тогда что? Вернее, кто? Друг, освободитель? А как же Скобелев с его пушками? С другой стороны, уважали его туземцы, значит, было за что?

«Твёрдо, но с сердцем» – так ведёт себя в отношениях с иными народами человек, говорящий и думающий на великом и могучем. На том стоим, и стоять будем!

— Мат! — на лице Куропаткина восторг вперемешку с испугом.

Всё правильно. Когда Жехорский мыслит о великом – шахматист из него хреновый! Вежливо отклоняю предложение сыграть ещё одну партию – не о том думаю, ухожу к себе в купе, где вновь предаюсь размышлениям и воспоминаниям, никакими посторонними мыслями от них боле не отвлекаемый.

* * *

Много чего случилось, прежде чем прокричал за окном поезда ишак…

Первая запись в «рабочей» тетради, озаглавленной «Туркестан», появилась ещё в сентябре 1917 года. А уже в декабре докладная записка «К вопросу о новой государственной политике России в Туркестанском крае», поданная мной на имя Председателя Совнаркома, легла на стол перед Ильичом. К чести Ленина, он не любил тянуть с расстановкой точек над «i», и в канун Нового года в рабочем кабинете председателя правительства между нами состоялся следующий разговор…

— …При всём уважении к вашему, Михаил Макарович, ПРОШЛОМУ, по многим изложенным здесь пунктам, — Ильич перебросил мне мою же докладную, — никак не могу с вами согласиться!

Я перелистнул страницу, ещё, ещё… Интересно, сколько красных карандашей изведено на подчёркивание? И что, он со всем этим не согласен?

— Вот тут, — осторожно приступил я к выяснению отношений, — вы подчеркнули абзац о создании Особого Туркестанского отдела при Совнаркоме…

— Совершенно дельная мысль! — воскликнул Ленин. — Свести все туркестанские дела под одну руку архиверно! И собрать представителей коренного населения Туркестана в Петрограде для их учёбы и дальнейшего использования в качестве национальных кадров – тоже верно! Но вот только зачем, — вместе со словами вонзился в меня прищур Ленинских глаз, — надо примешивать во всё это поповщину?!

— Вы имеете в виду… — начал я.

— Я имею в виду, — нетерпеливо перебил меня Ленин, — всю вашу галиматью о так называемом «Красном исламе»!

Примерно то же самое, только много мягче, сказала Маша, когда прочла тетрадку. Мишкин, сказала она, мы ведь уже отделили церковь от государства. Тебе не кажется, что твоё предложение – это возврат к прошлому?

Мне так не казалось. И Машу в своей правоте я тогда убедил (надеюсь, что убедил, а не уговорил). Володя Ульянов, мальчик, конечно, более упёртый. Но попробовать стоит.

— Винюсь, Владимир Ильич, моя промашка! — я и голосу придал нужную интонацию, и руками слегка развёл, и даже вздохнул.

Ленин, как я и рассчитывал, удивился.

— Что, вот так легко со своей идеей и расстанетесь? — недоверчиво спросил он.

— Так я ж не за идею винюсь, — пояснил я, — а за то, что не дал к ней более развёрнутого пояснения.

Лицо Ленина враз поскучнело.

— Я так полагаю, теперь вы собираетесь ошибку исправить? — без особой теплоты в голосе уточнил он.

— С вашего позволения! — я сопроводил слова коротким наклоном головы.

— Вам запретишь… — буркнул Ленин. — А потом, после твоей смерти, твои же товарищи положат твоё тело в стеклянный гроб и выставят на всеобщее обозрение!

Ну да. Я ему и об этом сказал при нашем первом откровенном разговоре, тогда, в квартире на Екатерининском канале. Чувствуется, что шок у него не прошёл до сих пор.

— А вам бы этого не хотелось… — Вот ведь! Хотел произнести эту фразу про себя, а получилось вслух.

Ленин посмотрел на меня, как на идиота. Открыл было рот, видно, для жёсткой отповеди, но внезапно передумал. Махнул рукой.

— Ладно! Так что вы там хотели развернуть?

И я развернул! Я так развернул – и про Ислам в целом, как молодую, ещё до конца не погрязшую в догмах религию, в которой найдётся место для новых веяний. И про панисламизм, которому никак нельзя дать завладеть умами мусульманской части населения России. И про пантюркизм, который, наоборот, следует поддержать, как раз в противовес панисламизму.

— …А для того, чтобы пантюркизм не превратился со временем в силу способную расколоть государство, мы и запустим в него вирус, то, что я называю «Красный ислам».

— Что вы, простите, запустите? — не понял Ленин.

— Вирус, Владимир Ильич, иначе говоря, …заразу.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ленин. — Запустить заразу в заразу! А вы шутник, батенька!

И чёрт меня дёрнул употребить слово «вирус». Не уследил за речью. Я, конечно, имел в виду вирус компьютерный. Но Ильич-то про такое и слыхом не слыхивал. Я ему про компьютеры точно не рассказывал. Вот и пришлось на ходу выкручиваться. В цейтноте от безысходности про заразу и ляпнул. Получилось ужасно. Совсем не подходящее для обозначения религии слово. А атеист Ленин доволен. Смотрит на меня уже вполне доброжелательно.

— Если я правильно вас понял, Михаил Макарович, «Красный ислам» будет проповедовать некую пролетарскую солидарность вне зависимости от религиозных убеждений?

— В определённом смысле… — осторожно ответил я. — В любом случае это будет религия трудящихся.

— Хорошо! — Ленин решительно хлопнул рукой по подлокотнику кожаного кресла. — Возражения насчёт «Красного ислама» я снимаю. Что там у нас дальше по списку?

— Вот тут, Владимир Ильич, вы подчеркнули абзац об особом пути перехода народного хозяйства Туркестана от феодализма к социализму…

— Не подчеркнул, Михаил Макарович, а перечеркнул! — Ленин остановил готовые вырваться из меня возражения волевым жестом руки. — Никаких особых путей мы вводить не будем, ни для каких окраин! Разумеется, товарищам на местах придётся поднапрячься, мы им в этом всемерно поможем, но путь в социализм у нас у всех будет один! Это согласованная позиция большей части руководства большевиков и эсеров, и вам придётся подчиниться!

Мне осталось только промолчать. Ильич довольно кивнул.

— Вот и хорошо! Вот и договорились! Теперь о главном. Принято решение о создании Главного Управления по делам Туркестанского края. Вы назначаетесь куратором этого управления по линии Совнаркома.

* * *

Двухэтажный особняк на 4-й линии Васильевского острова, как только в нём разместилась «Главтурка», — такое прозвище с лёгкой руки питерских острословов получил новый главк – очень скоро превратился в помесь дивана и караван-сарая. (Кто не понял, причём тут мебель, поясняю: «диваном» именуют в некоторых мусульманских странах правительственные учреждения). В боковых крыльях здания разместились гостиница и столовая, которую работники и посетители «Главтурки» именуют не иначе как «чайхана». Во внутреннем дворе особняка соорудили аж три тандыра, в которых выпекаются вкусные лепёшки и самса.

А ещё там делают изумительный плов – настоящий! Я, когда бывал по делам в «Главтурке», старался подгадать так, чтобы там и отобедать. А потом просил упаковать для меня плов и лепёшки ещё и на вынос. Алимжан, главный по плову, каждый раз огорчался. «Ээ… — говорил. — Зачем с собой уносишь? Остынет ведь, вкус потеряет. Веди свою ханум сюда, пусть тут кушает! А разогретый плов уже не то…» Но моей ханум всё было то. Маша и разогретый плов уплетала за обе щёки…

Восточный колорит ощущался уже на подходе к «Главтурке». Только там, в одном с тобой направлении, спешили в большом количестве люди с ярко выраженной тюркской внешностью, некоторые в европейской одежде, на многих чапан (летом более лёгкий халат), на головах: для зимы – папаха, для лета – тюбетейка. Навстречу же попадались сплошь европейцы. Не знаю, кто ввёл эту моду, но посетители «Главтурки» идти обратно предпочитали почему-то по другой линии. Само же здание главка, как и воздух вокруг и внутри него, было буквально пропитано Востоком. И дело тут не только в аромате готовящейся пищи, хотя он в составе амбре был, безусловно, преобладающим. Витало в воздухе что-то ещё, характерное только для Средней Азии. Кто там побывал, тот меня поймёт.

* * *

Алексей Алексеевич Маниковский, сменивший Брусилова на посту наркома обороны, всё то время, пока я давал пояснения к своей же докладной записке, что лежала сейчас на столе перед наркомом, отсвечивая начертанной Ленинской рукой резолюцией «Тов. Маниковскому: Разобраться!», старательно изображал заинтересованность. Но как только я закончил, поспешил тут же сплавить меня по инстанции. Схватил синий карандаш – Ленин писал красным – и добавил к предсовнаркомовской свою резолюцию: «Генштаб. Духонину. Принять меры к исполнению!» Показал мне и ласково произнёс:

— Как видите, никакие проволочки воплощению вашей инициативы в жизнь не грозят. Ответ из Генштаба получите в ближайшие дни.

Я кивнул, и, повернувшись через левое плечо (хотя и был в цивильном), покинул кабинет.

Приглашение встретиться я получил от Духонина через два дня.

Николай Николаевич, после того как усадил меня в кресло, а сам расположился напротив, счёл правильным – с учётом нашего, пусть и мимолётного знакомства, — придать беседе полуофициальный характер.

— Не подскажете, любезный Михаил Макарович, — улыбнулся в усы Духонин, — что я тут, — он показал на лежащую между нами на столе многострадальную докладную записку, — должен исполнять?

— Плюньте вы, Николай Николаевич, на эту бумагу, — поддерживая дружеский тон, предложенный Духониным, посоветовал я. — Она свою роль уже сыграла, раз я сижу в этом кресле. Лучше ответьте: вы поддерживаете изложенную здесь, — я кивнул на записку, — идею о создании регулярных воинских формирований из числа коренных жителей Туркестана?

Васич на тот же вопрос ответил такое, что я был несказанно рад, что мой друг не является пока ни наркомом обороны, ни начальником Генерального штаба.

Духонин стёр с лица улыбку и посмотрел мне в глаза.

— А если я скажу, что не поддерживаю, вы, Михаил Макарович, станете настаивать на своём?

— Стану! — подтвердил я.

— Скажите честно, — Духонин подался в кресле в мою сторону, — неужели вы не видите той опасности, которая кроется в вашей, с позволенья сказать, идее? Не понимаете, какого джинна собираетесь выпустить на свободу?

— Джинном больше, джинном меньше, — стараясь казаться беззаботным, произнёс я. — Сколько их там уже имеется, этих джиннов? Один джинн в Бухаре, другой в Хиве, третий, про которого мы пока не знаем, но он есть, где-нибудь в Коканде. А джинны, которые могут налететь из Афганистана, Ирана, а то и из Турции? Поверьте мне, дорогой Николай Николаевич, нам ещё придётся загонять этих джиннов по лампам, по одному или всех скопом. Туркестанский песок ещё не раз окрасится в красный цвет, пока там установится мир и порядок. И будет лучше, много лучше, если ответственность за пролитую кровь, с русскими частями и казаками разделят созданные нами туземные войска! И не надо хмурить бровей.

Духонин вздохнул.

— Ладно, коли так. Вижу, вы готовы взять на себя ответственность за все возможные последствия такого шага. Ну так не мне вам в том мешать! С чего будем начинать?

Начали, как водится, с сержантов. Кто для новобранца роднее матери и страшнее атомной войны? Конечно, сержант! Бывалый солдат, тот знает, когда «товарища сержанта» следует слушаться, а когда и на фиг посылать. Но это касается исключительно строевых частей, где младший командир солдату и начальство и близкий друг. В «учебке» сержанты – «звери». По долгу службы, разумеется. А для нашей «учебки» нужны были «звери» ещё и со знанием языка.

ГЛЕБ

Макарыч, ты передохни немного, поди чайку, что ли, попей, а я пока читателям кое-что разъясню…

Я, господа-товарищи, в вопросах веры человек терпимый. Крест, правда, на груди ношу, но крещусь только когда в церковь хожу, а случается это нечасто. В мечети, понятно, не бываю, но вид полумесяца над куполом отторжения у меня не вызывает. А вот бородатые мужики с оскаленными лицами не славянской внешности и сейчас иногда по ночам снятся. Навоевался я с ними до отрыжки и в Афгане, и в Чечне, и в других не столь отдалённых от российской границы местах. В ТОМ времени навоевался, а снятся они мне до сих пор.

И так уж получилось, что именно эти искажённые ненавистью лица закрепились в моём сознании рядом со словом «мусульманин». Неправильно это, понимаю. Тем более что бок о бок со мной сражались в тех боях и мусульмане тоже. Но то ли оттого, что одеты они были в одну со мной форму, то ли оттого, что говорили мы на одном языке (хотя и не всегда друг друга при этом понимали), но про их мусульманство я как-то в ту пору не думал.

И так уж получилось, — моя ли в этом вина? — что бородатый мужик в национальной одежде (а хоть и в камуфляже, ежели с повязкой на лбу, усыпанной арабской вязью!) с оружием в руках отзывается в мозгу словом «враг»!

Может поэтому, когда Макарыч поделился со мной мыслью дать этим бородатым в национальной одежде дикарям (извините, конечно, но ежели они ТАМ и в 1979 дикарями были, то тут в 1917 и подавно!) в руки оружие, хуже того: создать из них регулярное войско, кроме мата я ему ничем ответить не смог. Макарыч сначала даже растерялся, потом, понятно, обиделся и ушёл. Ольга за всё время нашей с Макарычем короткой ссоры не произнесла ни слова, молча закрыла за ним дверь, молча вернулась в комнату, где я нервно курил возле открытой форточки, и лишь потом, как будто ничего не случилось, предложила:

— Обедать будешь?

В этот раз жена сама поставила на стол графин с водкой, сама разлила зелье по рюмкам. В конце обеда я спросил:

— Думаешь, я был неправ?

Ольга слабо улыбнулась.

— Я-то как раз думаю, что прав был ты, но, — она вздохнула, — это совсем не означает, что мы оба не можем быть неправы…

С Макарычем я помирился уже на следующий день. Мы просто оба сделали вид, что никакой размолвки между нами и не было, как и не было нашего с ним разговора про туркестанское регулярное войско. Но мысль о том, что мой друг не так уж, может, и неправ, не оставляла меня все последующие дни. Если бы мы в ТОМ времени больше доверяли жителям Туркестана самим вершить свою судьбу, может, нам впоследствии и не пришлось бы подставлять головы русских парней под душманские пули. Как знать… Ведь воюет же теперь (в ЭТОМ времени) в составе русской армии Текинский конный полк, набранный из добровольцев-туркмен – и как воюет! А татары и башкиры? Их ведь в нашей армии на момент переформирования было что-то около миллиона? Сейчас, правда, осталось меньше, многие попали под демобилизацию. Но те, кто захотели продолжить службу в новой армии, составили несколько мусульманских полков и две кавалерийские бригады. Другое дело, что татары и башкиры живут с русскими много дольше, чем народы Туркестана, и дикими их никак не назовёшь. И всё-таки…

Когда через некоторое время Духонин пригласил меня к себе, и без обиняков спросил, что я думаю о предложении Макарыча, я честно ответил, что азиатам не доверяю, но если подойти к формированию туркестанских частей осторожно и с умом, то… — чем чёрт не шутит? Духонин кивнул и сразу перешёл к другим вопросам.

А вот и Макарыч вернулся. Ну уступаю ему место взад…

МИХАИЛ

Что тут вам Васич наговорил? Впрочем, неважно…

Если Туркестан – подбрюшье России, то надо сделать его твёрдым, накачать пресс. Уйдёт на это, разумеется, не один год, и, верно, не одно десятилетие, но понимание того, что мы должны это сделать, крепнет во мне изо дня в день. Я говорю «мы», потому что одному мне этакую махину даже на микрон не сдвинуть. И никому в одиночку это не под силу. А то, что я залез в середину процесса – так карта легла. И уж коли залез, буду по мере сил и способностей помогать раскручивать маховик. Меньше всего я жажду заниматься политикой. Лавры адмирала Ушакова, который написал конституцию для Греции, меня в качестве создателя конституции для Туркестана совсем не прельщают. Хотя от неё (политики) совсем откреститься тоже не удастся. Основную свою задачу вижу в укреплении мышц живота (вспомните про подбрюшье!), каковыми, на мой взгляд, являются различные силовые структуры. Ими в Туркестане через несколько лет (или десятилетий) должны заправлять исключительно местные кадры, твёрдо верящие в то, что свободу и независимость народам Туркестана может гарантировать только Россия! А Россия, в свою очередь, должна твёрдо верить в то, что через Туркестан в неё не будет закачиваться всякое дерьмо. И будет тогда меж нами полный рахат-лукум!

* * *

Асламбека Буриханова в квартиру на Екатерининском канале привёл Львов. Специально разговора о Туркестане я со Львовым не затевал, полагая, что бывший жандарм вряд ли будет тут чем-либо полезен. К своему стыду должен признаться, что на рубеже 1917–1918 годов я стал всерьёз полагать, что столетний опыт является надёжной гарантией от совершения крупных тактических ошибок. К счастью, Львову удалось тогда сбить с меня спесь, за что я ему и по сей день глубоко благодарен.

Разговор тогда шёл совершенно о другом, и Туркестан я упомянул вскользь, совершенно не собираясь на нём зацикливаться. Однако Львова заинтересовало почему-то именно это, и он стал вытягивать из меня информацию. Жалея потерянного времени, я очень скупо и очень сухо посвятил его в содержание известной вам тетрадки. Потом раздражённо спросил:

— Доволен? Можем вернуться к теме нашего разговора?

Львов как-то странно задумался, и сказал совсем не то, чего я от него ожидал. Он сказал:

— А ты знаешь, есть у меня на примете личность, которая, я думаю, может тебя заинтересовать как раз в связи с тем, во что ты меня только что посвятил.

— Вот как, — буркнул я. — И кто это, если не секрет?

— Было секретом, — сказал Львов. — Но раз такое дело… Есть у меня приятель – можно сказать, друг – по имени Асламбек Буриханов. Подъесаул, до последнего нёсший службу в Собственном Его Императорского Величества Конвое. Николай Ежов с ним, кстати, немного знаком.

— Это каким же боком? — удивился я.

— Он был среди офицеров, сопровождавших побег Государя Императора.

— Понятно. И он, я полагаю, тюрок?

— Потомок одного из самых старейших и уважаемых родов, — заверил Львов.

Вот тогда во мне проснулся интерес.

— Расскажи-ка о своём друге-приятеле поподробнее, — попросил я.

— Отличный стрелок, фехтовальщик, отчаянный храбрец, — начал перечислять достоинства Буриханова Львов. — В 1916 году испросил Высочайшего дозволения отбыть на фронт. Воевал, правда, недолго, вскоре был отозван. Но Георгия 4-й степени заслужить успел…

Последовавшая пауза меня насторожила.

— Что-то с твоим другом не так?

— Есть одна деталь, которая может тебе не понравиться, — кивнул Львов. — Дело в том, что отец Асламбека был вывезен в Россию ещё ребёнком, как почётный заложник. Воспитывался при Дворе, окончил Пажеский корпус. Женился на дальней родственнице царя… — Львов вздохнул. — Короче, он принял православие.

Ну вот. А как хорошо всё начиналось…

— Я так понимаю, твой друг тоже православный? — сухо уточнил я.

Львов кивнул.

— Тогда чем он, позволь тебя спросить, может быть интересен нам в Туркестане? — почти зло – столько времени потерял впустую! — спросил я. — Он же чужой среди своих!

— Не совсем так, — не согласился с моим выводом Львов. — Дело в том, что Асламбек с раннего детства каждое лето по месяцу, а то и по два, проводил у родственников. А поскольку он является единственным продолжателем старшей линии очень знатного рода, привечали его там всегда как будущего правителя, постоянно ему об этом напоминая.

Так-так. Интересно…

— А что сам Буриханов об этом думает? — спросил я.

Львов пожал плечами.

— Точно не скажу. Азиаты мастаки скрывать истинные намерения. Но что-то мне подсказывает: стремление вернуться к своему народу всегда владело думами Асламбека.

— Красиво говоришь, да чем докажешь? — усмехнулся я.

— Пока был жив Государь, — начал рассуждать Львов, — Асламбек, верный данной присяге, ничем своих стремлений явно не выражал. Но в дружеской беседе любил расхваливать красоты своей Родины и величие своего народа.

— Ну хорошо, — сказал я. — В чём-то ты меня убедил. А как чувствует себя Буриханов сейчас?

— Февральские и последующие события, — в голос Львова добавилось осенней грусти, — буквально выбили Асламбека из седла, как, впрочем, и многих из нас, но его ещё и в прямом смысле: Конвой расформировали. А после гибели царской семьи он совсем потускнел и стал всерьёз подумывать о том, чтобы уехать куда-нибудь в Европу.

— Ну раз ему здесь так невмоготу, так может, оно и к лучшему? Пусть себе катится, куда его раскосые глаза глядят! — не сдержал я раздражения.

— Зачахнет он в Европе, — сказал Львов. — И очень скоро. Ты же, мне кажется, сумеешь к общей пользе вернуть его к жизни.

Чёрт его знает? Может, он и прав…

— Ладно, — сказал я. — Где сейчас твой протеже?

— Тут недалеко, — быстро ответил Львов. — Живёт пока в моей семье вблизи Стокгольма. Два дня – и он здесь. Звать?

— Зови!

* * *

Выбор знаковой фигуры в любой политической игре – дело нешуточное. А если дело касается такого взрывоопасного региона, как Туркестан… Подпалить степь дело нехитрое. А вот приручить ветер, который погонит пал в нужном направлении – поди, попробуй!

Пока «ветер» метался по гостиной и приручаться явно не желал. Похоже, Львов не посвятил Буриханова в наши планы относительно его персоны, оставив это мне. К тому же я пригласил на встречу Ерша и Васича. Мы были облачены в военные мундиры, и бывшего подъесаула явно смущало обилие крупных звёзд на наших погонах. Хорошо, Ольга была в простом платье, не то у Буриханова совсем бы крыша поехала. Он и так был недоволен присутствием женщины при мужском разговоре, хотя Ольга и сидела в сторонке, не произнося ни слова. Так же молча наблюдал за происходящим из своего угла Львов.

Поначалу Буриханов был смущён, но спокоен. Не пришёл он в сильное волнение и после того, как я в общих чертах изложил идею о создании туркестанских военных формирований. Лишь чуть настороженно поинтересовался:

— И какую роль вы отводите в этом плане мне?

— Мы рассматриваем вашу кандидатуру на роль командира этих формирований, — сказал Ёрш.

— После соответствующей, разумеется, подготовки, — поспешил уточнить я.

Вот тут Буриханов психанул. Встал с места. Метнул недобрый взгляд в направлении Львова. Подошёл к столу, который был накрыт для лёгкого фуршета. Имелось в виду, слегка разговеться по окончании разговора. Но Буриханов поступил по-своему. Демонстративно плюнул на приличия. Налил водки одному себе, выпил, повторил. Закусывать не стал. Обвёл нас тяжёлым мутнеющим взглядом.

— После соответствующей подготовки, говорите, — усмехнулся он. — Дрессированную мартышку из меня хотите сделать? Чтобы я таскал для вас кокосы со своей же пальмы? Ай, и браво, господа! — Буриханов налил себе ещё водки, под наше хмурое молчание выпил, чем-то закусил и продолжил: – Но я вам не мартышка, дудки! — Потом его настрой как-то разом переменился. Он весело рассмеялся. — А я, пожалуй, приму ваше предложение, господа – пардон! — товарищи. Я даже натаскаю вам кокосов, немного. А потом стану вас резать, как баранов резать, господа! Как вам такой расклад?!

Буриханов захохотал. Громко. Издевательски. Запрокинув голову и обнажив ровные белые зубы.

— Ты не мартышка, — голос Васича звучал холодно и чуть надменно. — Ты – грёбаная чурка. И если в твою башку когда-нибудь вернётся эта бредовая идея, я лично примусь тебя обтёсывать. И буду делать это до тех пор, пока не придам тебе нужную форму или не пущу всего на щепки!

Буриханов перестал смеяться, оставив напоказ зубы, отчего его улыбка превратилась в оскал. Зарычав по-звериному, выхватил из-под одежды нож и бросился на Васича.

Всё разрешилось в мгновение ока. Привычка не принимать женщин в расчёт обернулась для джигита крахом. Ольга проделала всё легко и изящно. Миг – и Буриханов корчится на полу на полпути между столом и креслом Васича, который даже и не привстал. Ольга подобрала нож, подождала, пока Буриханов немного оклемается. Чуть наклонившись к поверженному противнику, который смотрел на неё полными изумления глазами, посоветовала:

— Ты сначала с русской бабой справляться научись, прежде чем на наших мужиков кидаться.

Потом протянула ему нож рукояткой вперёд.

— Возьми свою зубочистку. И никогда больше ей ни в кого из присутствующих не тыкай. Иначе в другой раз я тебе что-нибудь сломаю!

Потом она протянула Буриханову руку, чтобы помочь подняться. Тот помощи не принял, поднялся сам. Посмотрел на нож в своей руке, на Ольгу. Потом взял нож обеими руками и с глубоким поклоном протянул победительнице.

— Прими, уважаемая ханум, в знак моего глубочайшего уважения!

Ольга взглянула на мужа, Глеб кивнул, тогда она приняла подарок, который, судя по внешнему виду, был не из дешёвых. Буриханов распрямился, отошёл к столу, облокотился на него и вдруг принялся хохотать. Смеялся, как и в первый раз, запрокинув голову и обнажив зубы, но уже не издевательски, а просто и очень заразительно, вызвав улыбки на лицах всех присутствующих.

Обстановка в комнате окончательно разрядилась. Отсмеявшись, Буриханов подошёл к креслу Васича и протянул руку. Тот поднялся и пожал протянутую длань. Буриханов его приобнял и шепнул на ухо, но так, чтобы было слышно всем:

— Об одном прошу: никогда больше не называй меня чуркой.

— Замётано, — очень серьёзно пообещал Васич.

Забегая вперёд, скажу: Глеб сдержал слово. Он вообще изъял слово «чурка» из своего лексикона. Даже о дровах он говорит теперь не иначе как «полено».

ВЕЧЕРНИЙ ПРОМЕНАД

В сторону Крюкова канала, где на своей запасной квартире Львов поселил Буриханова, поначалу шли молча. Пётр то и дело поглядывал на Асламбека, когда тот смотрел исключительно перед собой, притом был мрачен. Понять причину угрюмости тюркского князя было несложно: фиаско в поединке с женщиной – болезненный удар по самолюбию. «А как он в своём горе меня винить станет? — думал Львов. — Нет, точно станет! Вслух не выскажет, но будет думать: не упредил. Обиду затаит. И что мне теперь – спиной к нему не повернись? Ну что, Петруша? Другу помог – теперь думай, как себе помочь…»

Чего-чего, а думать Львов умел, и вот она – идея. Пётр негромко рассмеялся. Асламбек неодобрительно покосился, и Львов поспешил оправдать своё вроде бы неуместное веселье.

— А ты знаешь, Бек (прозвище Буриханова), мне ведь тоже довелось оступиться на том же месте, что и тебе, только было это в конце 1916-го…

Асламбек промолчал, но головы не отвернул, чем поощрил Петра на продолжение рассказа.

— То место, откуда мы с тобой идём, было в ту пору конспиративной квартирой Главного жандармского управления. Да-да! И я самолично поселил в ней одного очень ценного агента, который прибыл по вызову из Ростова. А через некоторое время выяснилось, что агент вовсе не агент, а чёрт знает кто, за агента себя выдающий. Прибываю я в адрес и с револьвером наперевес врываюсь в ту самую комнату, где ты нынче водку кушал. И вижу: сидит мой агент как ни в чём не бывало в кресле, и на меня доброжелательно так пялится. А с ним в комнате ещё и некая особа, мне совсем незнакомая. Попросил я даму обождать меня внизу, а сам к агенту, очень уж хотелось съездить его по наглой роже рукоятью револьвера…

Львов примолк, и Буриханову, которого рассказ явно заинтересовал, пришлось его поторопить:

— И что, съездил?

— Для этого мне надо было до него добраться, — усмехнулся Львов. — А этого мне как раз и не дали сделать. Не знаю, как там было – беспамятствовал, но когда пришёл в себя, вижу: сидит мой лжеагент, где сидел. И я сижу в таком же кресле напротив, руки к подлокотникам верёвками привязаны, рот полотенцем замотан…

Львов вновь замолк, а Буриханов наморщил лоб, что-то там себе соображая.

— Погоди, погоди… — начал он. — Эта женщина в комнате… Это была Ольга? — Львов кивнул. — Так это она тебя… — Буриханов не закончил и рассмеялся.

— Так что я такой же Ведьмин крестник, как и ты, — подытожил Львов. — На удивлённый взгляд Буриханова, пояснил: – Ведьма – подпольная кличка Ольги. Она известная террористка, теперь, конечно, в прошлом, очень опытный боец.

Асламбек взглянул на Петра с подозрением.

— И тогда кто-то из той троицы – кто сидел тогда в кресле, изображая твоего агента? — тебя завербовал. Так?

— Не мели чушь! — вполне убедительно рассердился Львов. — Не суди о том, в чём ничего не смыслишь. В кресле был Михаил. В тот день мы затеяли с ним оперативную игру, что-то наподобие встречного боя. У меня были виды на него, у него – на меня.

— И он, в конечном итоге, победил, — констатировал Асламбек.

Львов вздохнул.

— В общем, да. Февральские события 1917 года были ему в помощь. Но я не сразу согласился на сотрудничество. Только после ареста Государя, поставив условие: моя лояльность в обмен на помощь в освобождении царской семьи. И ты знаешь, они сдержали слово!

Буриханов кивнул.

— Знаю. Ты мне об этом третьего дня сказал. Иначе бы я здесь не оказался, и сегодняшний разговор не состоялся.

— Ты ведь не станешь отрицать, что они оказались честными людьми и хорошими организаторами? — спросил Львов.

— Не стану, — согласился Асламбек. — Жаль только, что они не смогли предусмотреть мину в фарватере.

— Такого никто не мог предвидеть, — вздохнул Львов. — Но они ведь вычислили виновника гибели царской семьи и выдали нам его имя.

— И я перерезал мерзавцу горло, — оскалил зубы в мстительной улыбке Буриханов. — Тем самым ножом перерезал, который вручил сегодня Ольге в качестве подношения, хотя, если честно, это её законный трофей.

МИХАИЛ

Ёрш не был первым, кто настоятельно советовал привлечь к работе в «Главтурке» Куропаткина.

— И ты туда же! — раздражённо произнёс я, когда услышал от него порядком поднадоевшую фамилию. — А ничего, что он в бытность главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами в Русско-Японской войне, эту самую войну просрал?

— Зато в бытность Туркестанским генерал-губернатором зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, и как раз в отношениях с туземцами, — парировал Ёрш. — И что для тебя важнее?

— Да, мне говорили об этом…

Я призадумался, а Ёрш подначил:

— Видишь, не я один так думаю. На моей стороне общественность!

Он явно пытался меня рассмешить, зная: рассмеюсь – подобрею, подобрею – может, и соглашусь с его доводами. Я рассмеялся, но продолжал артачиться:

— Но сколько ему теперь лет? Около семидесяти?

— Как раз семьдесят и есть, — сказал Ёрш.

— Вот видишь? — я уже твёрдо решил: откажу! — Как его в таком возрасте возвращать на государственную службу?

— А разве я предлагал что-то такое? — вполне искренне удивился Ёрш.

Я слегка растерялся.

— Вот тут я не понял…

— Да всё тут понятно! Определяешь его за штат, скажем, консультантом. И делу польза, и старику развлечение, да и на хлеба кусок – не бесплатно же ты будешь дедушку эксплуатировать? — заработает.

— Он что, так нуждается? — спросил я.

— Точно не знаю, — пожал плечами Ёрш, — но, полагаю, не шикует.

И тут я взял и согласился.

— Ладно. Адрес его знаешь?

— Да, — обрадовался Ёрш, — сейчас запишу.

Он взял карандаш, написал на листе бумаги адрес и протянул мне.

— Вот. Когда собираешься к нему заехать?

— Никогда, — остудил я пыл моего друга. — Много чести. Отправлю приглашение с курьером. С него и этого довольно.

Старик мне понравился тем, что не выглядел измождённым жизнью и возрастом. Спину держал прямо, глядел без страха. Я усадил гостя в кресло, велел подать чай, и лишь потом приступил к разговору. Поинтересовался здоровьем, спросил о житье-бытье. Старик ни на что не жаловался.

— А что тогда в деревню решили перебраться, коль жизнь в городе для вас не худа? — Я успел навести справки и задал вопрос целенаправленно.

Куропаткин отвёл взгляд в сторону, пожевал губами, потом сжал их твёрдо, отвечать не стал.

«Крепкий старик!» – решил я, и сказал уже значительно мягче:

— А что, Алексей Николаевич, если я предложу вам с отъездом повременить?

Куропаткин перевёл взгляд на меня.

— На госслужбу я вас вернуть не могу по возрасту, — продолжил я, — а вот пригласить за штат, консультантом по туземным делам, пожалуй.

— Это в «Главтурку», что ли? — улыбнулся Куропаткин.

Это мне тоже понравилось. Значит, не ушёл старик от жизни, раз знает про существование главка, держит руку, так сказать, на пульсе. Я улыбнулся в ответ, улыбнулся со значением, давая понять, что Куропаткин не ошибся в своём предположении. Потом уточнил:

— Так что?

Старик не стал кочевряжиться. Ответил просто, но с достоинством:

— Что ж. Буду рад оказаться полезным!

НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ Октябрь 1920 года

Два невысоких господина средних лет, одетые по европейской моде 20-х годов 20-го же столетия, прогуливались вблизи недостроенной Стокгольмской ратуши.

Не так давно они бродили по узким улочкам Старого города, теперь добрались сюда, на ходу неторопливо обмениваясь впечатлениями на чистейшем русском языке.

На русском? Даже так… Х-мм… Подслушаем, о чём они говорят?

— Под серым небом серый город. Приземистый и основательный, — рассудил один.

— Прям как Питер, — подхватил его спутник.

— Ну это ты, Ёрш, хватил, — возразил первый. — Питер поболее будет и покрасивее. Да и повеселее, если уж на то пошло. Особенно когда солнце выглянет.

— Так и тут, Шеф, когда небо не в тучах, тоже, небось, веселее становится.

Шеф и Ёрш, Жехорский и Ежов. Совнарком и НГБ. В Стокгольме. Какого рожна? Фу, как невоспитанно! Можно и поделикатнее выразиться. Тем более что основания находиться в столице нейтральной Швеции у наших друзей есть. И основания весьма веские. Нет, вы скажите, где ещё в Европе можно без лишнего шума и пыли провести сверхсекретные переговоры между Россией и Великобританией, притом на достаточно высоком уровне? Это чтобы, если удастся прийти к консенсусу, закрепить достигнутое межправительственными соглашениями, а не ограничиться договором о намерениях.

А чем плоха, скажем, Швейцария, спросите вы. Это там, где крепки позиции германской, итальянской и французской разведок? Покорнейше благодарим! А в Швеции, с лёгкой руки нынешнего заместителя руководителя внешней разведки России, генерал-майора Львова, теперь крепки позиции только одной разведки – российской, и остальные коллеги вынуждены с этим фактом считаться. Так что за безопасность переговоров можно не опасаться.

Это хорошо, что ты нам это гарантируешь, сказали Львову. Это очень хорошо. Но как бы сделать так, чтобы этих переговоров совсем не было? То есть, они бы были, но со стороны казалось, что их нет? А? Ты над этим подумай.

Шапка-невидимка пришла в голову первой. Да вот беда: не было в наличии такого количества этих замечательных головных уборов, чтобы покрыть ими головы всех членов обеих делегаций – одной, и то не было. Впрочем, в отношении некоторых участников предполагаемых переговоров, скажем тех, кто должны были представлять спецслужбы обеих стран, такого и не требовалось. Их и так мало кто знал в лицо. А вот в отношении дипломатов, и, в особенности, в отношении лично пожелавшего возглавить британскую делегацию министра иностранных дел Великобритании лорда Джорджа Натаниэла Кёрзона, чей аристократический профиль (равно как и анфас) был известен каждой европейской собаке, что прикажете предпринять?

«Ничего не прикажу, пусть живёт!» После этих слов Львов напомнил товарищам, что лучший способ что-нибудь спрятать – расположить это прямо у всех на виду: вроде это совсем и не то, что все ищут. В конечном итоге план Львова одобрили и в Петрограде и в Лондоне…

Так, октябрьским утром 1920 года, прямо из тумана (не иначе лондонского) возникла вблизи шведских берегов английская эскадра. А когда на мостике одного из линкоров рядом с фигурой адмирала, командующего этой самой эскадрой, появилась фигура наследника британского престола принца Уэльского Эдуарда, шведы зачесали в затылке. Это что, визит? — спросили. Как бы и нет, ответили англичане. Юноша просто проходит на корабле воинскую службу. Хотя, если вы настаиваете, пусть будет визит, неофициальный. Ладно, сказали шведы, тогда милости просим на берег, к нашему королевскому шалашу. Принц сошёл на берег, а с ним… нет, не адмирал. Вслед за принцем на берег сошёл – кто бы мог подумать! — лорд Кёрзон. «А чему вы удивляетесь? — удивлялся в ответ могущественный министр. — Мальчику всего 26 лет, за ним глаз да глаз нужен. Я тут никому мешать не буду. По совести говоря, укачало меня на корабле, господа. Отдохнуть хочу. Поживу где-нибудь за городом. Тихо подожду, пока особы королевской крови насладятся обществом друг друга».

Ага, так мы и поверили! Сомнительно, чтобы особы королевской крови так уж жаждали встречи друг с другом. Да кто у нас теперь спрашивает королей, чего им на самом деле хочется? Просто Кёрзону понадобился повод, чтобы очутиться ближе к театру военных действий, — аншлюс по-польски теперь в самом разгаре – пусть повод и надуманный. Из Стокгольма грозить России пальцем куда как сподручнее.

Буквально на следующий день в шведскую столицу прибывает крупная российская делегация, во главе с Анастасом Микояном, якобы для заключения серьёзных торговых сделок. И пусть этот визит был как раз и плановый и официальный, знатоков от политики это не смутило. Засуетились русские – решили. Микоян хотя и отвечает в наркомате торговли как раз за её (торговли) внешнюю часть, но приехал точно не за этим, вернее, не столько за этим. Наверняка будет искать встречи с Кёрзоном, а торговля это так, для отвода глаз.

Но нет. Кёрзон, как и обещал, тихо живёт за городом, русские – торговые сделки заключают. Через три дня принц, а вслед за ним и Кёрзон, грузятся на корабль, и эскадра дымит в сторону Туманного Альбиона. И чего приходили? Неужто и вправду между королевскими домами отношения укрепляли? А русские побыли ещё пару дней и с подписанными контрактами тоже отбыли восвояси. Так были контакты между русскими и англичанами, или нет?

Были! И очень плодотворные…

В тот день в честь принца Уэльского в королевском дворце Стокгольма был устроен приём, куда были приглашены и российские дипломаты. В другой части города воротилы шведского бизнеса на дружеском рауте привечали членов российской делегации, и там были англичане. Агентам иностранных разведок и так в Стокгольме приходилось несладко: не давал развернуться Львов. А их добровольных (пусть не всегда о том ведающих) помощников – журналистов – в шведской столице по пальцам можно было пересчитать. Но засечь контакты русских и англичан хотелось всем. Пришлось разделиться. Кто-то ухитрился попасть на королевский приём, кто-то объедал промышленников, кто-то (их было меньшинство) скучал возле резиденции Кёрзона. Вот им-то, казалось, повезло больше всех. Лорд неожиданно вышел из дома, сел в машину и в сопровождении немногочисленной свиты отбыл в неизвестном направлении, уведя за собой оставшихся разведчиков и папарацци. Забегая вперёд, скажу: отъехав от места пребывания на почтительное расстояние, лорд покинул машину и устроил променад по довольно живописным местам в окрестностях Стокгольма, с наслаждением вкушая свежий воздух, и ни с кем из посторонних при этом не встречался. В двух других упомянутых мной местах контактов между русскими и англичанами также зафиксировано не было. Зато в доме, где остановился Кёрзон, и за которым никто больше не следил, вовсю шли те самые секретные переговоры, ради проведения которых в строжайшей тайне весь этот спектакль и был затеян.

Английскую делегацию возглавлял министр иностранных дел Великобритании лорд Кёрзон, российскую – нарком иностранных дел Павел Афанасьевич Виноградов.

Что там было, на этих переговорах, могу, конечно, рассказать и я, но лучше вам послушать о них из первых, так сказать, уст.

НИКОЛАЙ

Для тех, кому не терпится узнать, как Кёрзон мог оказаться в двух местах одновременно, спешу пояснить: никак! В отвлекающей операции его роль с успехом исполнил слуга лорда, прослуживший у него много лет. Верные слуги – как собаки: со временем становятся очень похожи на хозяев. Добавьте к этому грим, и то, что преследователи видели «лорда» только на расстоянии. Думаю, здесь пояснения можно закончить?

Тем более, на мой взгляд, куда больший интерес должна представлять для вас личность наркома иностранных дел Виноградова.

Пока в изменённой (не без нашей помощи) России на ключевых позициях оказались те же личности (пусть они и играют по новым правилам), что и в покинутой нами реальности. Но – и это нас радовало – чем дальше уходили рельсы нового пути от тупиковой ветки, по которой катился и где свалился под откос «наш паровоз», который «вперёд лети», тем больше людей, безусловно существовавших и в ТОМ времени, но как-то громко о себе не заявивших, пополняли ряды строителей новой жизни. — Уж простите меня за столь пафосную речь а-ля Жехорский. — Но особенно радовало нас то, что среди новобранцев было немало молодых людей, таких, как Берсенев и Виноградов…

Шла весна 1919 года. Де-факто Первая мировая война давно закончилась, а вот оформить сей отрадный факт де-юре никак не удавалось. Парижская мирная конференция грозила вновь стать одним из самых продолжительных саммитов в истории дипломатии. Хотя, строго говоря, саммитом на всём её протяжении Парижскую мирную конференцию назвать нельзя. Главы государств то съезжались в Париж, то разъезжались по своим столицам, оставляя конференцию на откуп экспертам – участникам различных согласительных комиссий. Но в те дни проходил именно саммит. И всё там складывалось как-то не в пользу России. При всём при том, что в составе российской делегации были опытные эксперты по всем обсуждающимся на конференции вопросам, мы сдавали позицию за позицией, а от нас требовали всё новых и новых уступок. Понятно, подобное положение вещей никак не устраивало ни главу делегации Председателя ВЦИК Спиридонову, ни большинство из рядовых членов, среди которых был и ваш покорный слуга.

И вот одним из вечеров очередного неудачного для нас дня, в моём гостиничном номере собрались несколько членов делегации, во главе со Спиридоновой. Почему в моём? Чтобы не привлекать внимание тех членов делегации, которых мы не желали посвящать в наши дела. К тому же именно я был начальником службы безопасности российской делегации. Сидим, значит, пьём чай – исключительно чай! — и горькую думу думаем. Что-то с российской делегацией, очевидно, не так. Ходим вроде с козырей, а наша карта постоянно оказывается битой.

— Что думаете по этому поводу вы, Михаил Дмитриевич? — спросила Маша у Бонч-Бруевича.

Заместитель начальника Генерального штаба ответил по-военному прямо:

— Полагаю, среди членов нашей делегации есть изменник!

Маша перевела взгляд на Бокия.

— Согласен с генералом, — сразу ответил тот. — Кто-то сливает информацию обо всех готовящихся нами демаршах.

— И ты, разумеется, считаешь, как они? — Машин взгляд остановился на мне.

— Разумеется, — кивнул я. — А ты разве считаешь иначе?

— Уже не считаю, — вздохнула Маша. — Всё указывает именно на то, что в наши ряды затесался провокатор. — В этот миг голос Спиридоновой сделался крайне жёстким. — Необходимо его выявить и обезвредить, и как можно скорее!

Чёрт! Её последняя фраза предназначалась персонально мне. И она была права. Кто, как не начальник службы безопасности, должен искать «крота»? И я даже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «есть!» или «будет сделано!», но тут раздался осторожный стук в дверь. Я, так и не произнеся ни слова, закрыл рот, приложил палец к губам, призывая всех соблюдать тишину, потом указал свободной рукой в направлении соседней комнаты. — Гостиница, в которой остановилась российская делегация, была довольно скромной, но номер у меня был двухкомнатный. — Когда остальные скрылись в спальне, оставив дверь чуть приоткрытой, я подошёл к входной двери и открыл её. За порогом стоял знакомый мне молодой человек из состава вспомогательного персонала нашей делегации, Паша Виноградов, помощник нашего главного дипломатического советника. Я прочёл в устремлённом на меня взгляде нечто такое, что сразу заставило меня произнести «Проходи!» и посторониться, пропуская Виноградова в комнату. Парень был мрачен, но настроен весьма решительно.

— Николай Иванович, — глухим голосом начал он. — Простите, что величаю вас по имени-отчеству, но поскольку я не осведомлён о вашем чине и звании…

— Это несущественно, — прервал я его, — пожалуйста, высказывайтесь по существу!

— Считаю своим долгом заявить, — твёрдо сказал Виноградов, — что мой непосредственный руководитель всячески саботирует работу делегации. Скажу больше, он передаёт секретную информацию англичанам.

Виноградов не сказал «непосредственный руководитель», он назвал имя и фамилию – я не хочу этого делать. Причина проста: кто-то может посчитать изменника борцом с режимом и выразить ему своё сочувствие и даже одобрить его поступок. Так пусть сочувствует анониму! А в нашей истории этот человек останется без имени.

Дверь в спальню распахнулась и в комнату стремительно вошла Спиридонова, за ней все остальные. Я поспешил успокоить побледневшего Виноградова:

— Здесь нет никакого подвоха. Мы же не могли знать в вашем визите?

Павел согласно кивнул. Спиридонова меж тем буквально впилась в лицо Виноградова взглядом, ничего хорошего тому не предвещающим, и заговорила тоном, от которого даже у меня – ей-ей не вру! — по коже побежали мурашки.

— Ответьте честно, Виноградов, всё, что вы тут сейчас наплели – это ведь оговор с целью опорочить вашего начальника? Не знаю, зачем вам это нужно, но если вы немедля признаетесь в совершённой вами подлости, то, может, и отделаетесь сравнительно лёгким наказанием. Отвечайте же!

Мне доводилось видеть разгневанную Ольгу, но разгневанная Маша была всё-таки круче! И, может, именно после этого у Виноградова поседели виски. Правда, я заметил это гораздо позже, потому утверждать не могу. В любом случае юноша был на грани обморока, но всё же нашёл в себе силы ответить:

— Если я в чём и повинен, так это в доносе, всё остальное – правда!

И грохнулся-таки в обморок.

Когда же очнулся, то первое, что увидел, были Машины набухшие слезами глаза.

— Прости меня, мальчик, — сказала она, — за то, что подвергла тебя такому страшному испытанию. Но политическая борьба – штука беспощадная. И коли уж ты вступил на этот путь – готовься к новым испытаниям! А теперь рассказывай всё, и в подробностях…

Старческий голос из-за двери спросил:

— Кто там?

— Это я, Павел, — ответил Виноградов.

Дверь номера отворилась, старик в халате принялся раздражённо отчитывать Виноградова:

— И чего это вам, голубчик, неймётся в такое-то время…

Я не дал ему договорить, отодвинул Павла в сторону и буквально внёс старика в комнату, где толкнул его в кресло. За нами в номер вошли Павел, Спиридонова и Бокий, который затворил и запер входную дверь. Старик, который до этого бурчал нечто невразумительное, кажется, очухался.

— Что всё это значит, господа? — внятно спросил он.

Ответила Спиридонова. Зло ответила, и одновременно насмешливо:

— Это значит, старый прохиндей, что всё хорошее для тебя на этом свете кончилось. Теперь ты до самой смерти будешь расплачиваться за предательство!

Это звучало как приговор, но старик не собирался сдаваться. Взгляд его перепрыгивал с одного из нас на другого. Вот глаза его зло блеснули, видно, он посмотрел на Виноградова.

— Не знаю, что вам наболтал этот мальчишка… — начал он, но тут Маша удивила меня ещё раз за вечер.

Она чисто в Ольгиной манере подскочила к креслу, резко наступила ногой на сидение как раз между ног старика, может, что при этом и задела, и ухватила его за бороду, да так, что тот замычал от боли.

— Если ты не прекратишь юлить и выкручиваться, — прошипела Маша ему в лицо, — то я выдеру тебе всю бородёнку. — Потом отпустила бороду и отступила от кресла на шаг, любуясь делом рук своих. Старик побагровел. Он задыхался, и я подумал, что его сейчас хватит удар. Но дед оказался крепок. Кровь отлила от лица, и он выкрикнул:

— Будьте вы все прокляты!

Потом закрыл лицо руками и натурально заплакал.

— Этим вы нас не разжалобите, — в голосе Маши не было сочувствия. — Ваше предательство слишком дорого обошлось стране, которой вы присягали на верность. За это придётся платить!

Старик убрал ладони от лица, которое было мокро от слёз.

— Я присягал Государю Императору! — воскликнул он. — А вам я не присягал!

— Тогда зачем согласились участвовать в переговорах? — спросила Маша. — Вас ведь никто не неволил. Или тридцать английских серебряников перевесили чувство долга, да и совесть заодно?

Старик угрюмо молчал.

— Понимаю, — усмехнулась Маша. — Серебряников было много больше, верно?

Старик опустил голову.

— Так вот что я вам скажу, господин хороший: не видать вам награды, как своих ушей, уж об этом мы позаботимся!

Маша повернулась и направилась к двери, бросив на ходу в нашу с Бокием сторону:

— Он ваш, товарищи!

Старик глухо зарычал, вскочил с кресла, сунул руку в карман халата. Я метнулся к нему, но Виноградов успел раньше. Он буквально повис на руке старика, не давая вынуть из кармана. Тут и я подоспел, а потом и Бокий. Втроём мы справились с отчаянно брыкающимся дедом, потом я достал из кармана его халата маленький пистолет. А что Маша? Она даже не обернулась и покинула номер, так и не поинтересовавшись, что происходит у неё за спиной.

Эта ночь была для нас длиной. В особенности для предателя: ему пришлось пережить допрос, который мы с Бокием учинили. Утром я постучался в номер Спиридоновой, доложить, что изменник на пути к аэродрому, где его ждёт самолёт в Питер. Не знаю, ложилась ли она, но дверь открыла абсолютно прибранной. Это была прежняя, привычная Маша, а не та фурия, что удивляла нас несколько часов назад. Мой доклад выслушала молча и только кивнула в знак одобрения. Потом взглянула на меня, слабо улыбнулась:

— Что, не ожидал меня такой увидеть? Не отвечай! Я и сама не ожидала. Просто много чего за каторгу накопилось, а выхода всё не было. Вот и прорвало плотину…

* * *

Экстренное собрание российской делегации прошло в небольшом банкетном зале при гостинице, который, согласно договору найма, находился в нашем распоряжении. Присутствовали все, включая технический персонал. Речь держал Бокий. Начал он с короткого сообщения о произошедшем прошлым вечером ЧП, а закончил словами:

— Изменник уже доставлен в Россию, где его ждёт суд, и суровый, можете в этом не сомневаться, приговор. Но перед тем, как отбыть в сопровождении сотрудников безопасности на аэродром, изменник успел поведать нам с товарищем Ежовым обо всех мерзостях, которые он совершил против страны, интересы которой был призван защищать. Также он назвал имена всех сообщников из числа членов делегации…

После этих слов в зале возник шум, и Бокию пришлось поднять руку, призывая присутствующих к порядку. Когда шум несколько стих, он продолжил:

— К счастью для провинившихся, изменник оказался патологическим жадиной. Он не желал ни с кем делиться теми деньгами, что ему обещали заплатить за измену. Поэтому в своих преступных целях использовал многих из вас, но всегда «втёмную», никого не посвящая в суть своих намерений. Разумеется, это никоим образом не освобождает провинившихся от ответственности, но существенно снижает её (ответственности) степень. Поэтому руководителем нашей делегации принято решение применить к этим товарищам меры дисциплинарного воздействия, освободив их от более строго наказания. Это всё, что мне поручено вам сообщить. Все могут быть свободны, кроме тех, кто считает себя причастным к противоправной деятельности изменника.

Несколько человек остались на местах, остальные поспешили к выходу. Маша, глядя в спину Литвинова, который на саммите представлял наркомат иностранных дел – Наркоминдел Троцкий был в это время поглощён внутрипартийной борьбой и Россию покидать не пожелал – наклонив ко мне голову, сказала:

— Тоже, кстати, мог бы остаться.

Я согласно кивнул. Литвинов (со слов изменника) был единственным представителем высшего звена делегации, кто был причастен к саботажу.

С этим быстро разобрались и в Питере. Вскоре Маша шепнула мне на ухо, что с ней связывался Ленин и спрашивал её мнение о замене Литвинова на Чичерина. Разумеется, она с радостью согласилась. Потом мы узнали, что против такой рокировки решительно возражал Троцкий, но Ильич на этот раз остался непреклонен.

В помощь прибывшему в Париж Чичерину был определён Виноградов. Связка Чичерин-Виноградов значительно усилила дипломатическую составляющую делегации, и переговоры постепенно стали скатываться в более подходящее для России русло.

Забегая вперёд, скажу. Когда Троцкий добился для себя поста наркома обороны, наркомом иностранных дел был назначен Чернов, а двумя его заместителями – Чичерин и Виноградов, который тогда же вступил в партию эсеров. После известных событий 1920 года, когда мы потеряли Машу, Виноградов занял пост наркома иностранных дел. Чичерин – без обид – согласился поехать в Лондон, где сменил на посольстве Литвинова, который в свою очередь упорхнул под крылышко Троцкого в Коминтерн.

* * *

Моё личное мнение: Коминтерн – организация экстремистского толка. Таким он был в ТОМ времени, таким остался и в ЭТОМ. В ЭТОМ, пожалуй, даже более, чем в ТОМ. Я не хочу повторять рассуждения Шефа о том, что Коминтерн необходим, как средство давления на Запад. (А также ЮГ и ВОСТОК. Написал бы и СЕВЕР, но моржам и белым медведям Коминтерн ни к чему). Я ведь не спорю: Коминтерн нам пока нужен, хотя бы как место, куда можно запихнуть всех жаждущих мировой революции. Но и хлопот с ним тоже невпроворот.

Эту историю я услышал лично от Чичерина.

Неважно, в какой именно части Лондона произошла эта встреча, был ли на улице смог или нет, в пабе ли она случилась или в закрытом клубе для джентльменов. Про это Георгий Васильевич умалчивал. Но за содержание беседы ручался. Итак, за столиком сидели два респектабельных господина и вели неторопливую беседу…

— Мне поручено выяснить, господин посол, намерено ли новое российское правительство придерживаться в «Большой игре» правил, установленных нашими странами в 1907 году?

Он был красив, как бывают красивы в своих сединах старики, этот холёный английский аристократ с умными, живыми глазами.

— От британцев ли нам, русским, слышать такое, — изобразил удивление Чичерин, — в то время как подданные короля Георга V плетут против нас интриги не только в Афганистане и Персии, но и в Хиве и в Бухаре? И разве не вы не так давно раздвинули границы «Большой игры», выложив на стол «польскую карту»?

— Только после того, как вы положили на сукно «карту турецкую», — поспешил парировать англичанин.

— Согласен, — кивнул Чичерин, — нам есть, что обсудить за столом переговоров. Может, нам прекратить обмениваться взаимными претензиями, а потратить время на согласование времени и места встречи, и определить её (встречи) статус?

— Я и сам хотел предложить вам нечто подобное, господин посол, — тут англичанин деланно вздохнул, — если бы не одно «но».

Чичерин вопросительно выгнул бровь. Англичанин достал сигару, и, пробормотав «с вашего позволения», принялся её раскуривать. Чичерин ждал, не проявляя признаков нетерпения. Наконец действо по раскуриванию сигары завершилось. Англичанин несколько раз затянулся, и лишь потом продолжил беседу.

— Этим «но» является подрывная деятельность так называемого Коминтерна на территории Соединённого Королевства, господин посол.

— Понимаю вас, — очень осторожно начал Чичерин движение по скользкой теме. — Скажу больше, и в нашей стране деятельность этой организации находит сочувствие и понимание далеко не у всех. Но… — тут Чичерин развёл руками, — поймите и вы нас. Мы строим новое демократическое государство с неограниченной свободой слова. И даже если нам нравятся далеко не все слова, произнесённые в наш адрес со стороны руководителей Коминтерна, пока это всего лишь слова, и пока они не выходят за установленные российскими законами рамки, мы не можем запретить деятельность Коминтерна на территории России.

— Да мы от вас этого пока и не требуем, — заверил Чичерина англичанин, сделав ударение на слове «пока». — Мы только хотим, чтобы вы, как знак доброй воли, помогли нам решить один небольшой вопрос, касающийся деятельности Коминтерна. Это-то вы можете?

— На этот вопрос я смогу ответить только после того, как узнаю, о чём идёт речь, — ответил Чичерин.

— Хорошо, — кивнул англичанин. — Нас серьёзно беспокоит всё возрастающая активность бывшего турецкого лидера Энвер-паши, который грозится устроить джихад в наших восточноазиатских провинциях и подконтрольных территориях. Мы знаем, — остановил англичанин попытавшегося вставить слово Чичерина, — что и госпожа Спиридонова и господин Ленин отказались от встречи с этим экстремистом. Ему также отказано во въезде на территорию России. Но зато господин Троцкий находится с ним в постоянном контакте. Пусть теперь он (Троцкий) освобождён от всех государственных постов, но в Коминтерне он по-прежнему играет ключевую роль. Если вы найдёте способ воздействовать на господина Троцкого и прочих руководителей Коминтерна, если вам удастся изолировать Энвер-пашу от контактов с ними, то мы будем готовы немедленно приступить к подготовке британо-российских переговоров на самом высоком уровне.

Чичерин задумался. Англичанин вновь запыхтел сигарой. Наконец российский дипломат произнёс:

— Я доведу ваши пожелания до руководства моей страны. Пока это всё, что я могу сейчас обещать.

Через несколько дней в Коминтерне разразился скандал. Поводом для него послужила статья, опубликованная в одной левацкой газете, издающейся на территории Германии. В статье говорилось о том, что коммунисты-интернационалисты Троцкий, Зиновьев и ряд других товарищей неоднократно замечены в обществе Энвер-паши, бывшего командующего турецкой армией, палача армянского народа, военного преступника, ныне скрывающегося на территории Германии от турецкого правосудия. Прямо по следам этой статьи состоялось экстренное заседание Исполкома Коминтерна, на котором поименованным в статье товарищам было вынесено порицание, и принято постановление: запретить членам Исполкома Коминтерна всяческие контакты с Энвер-пашой.

Уже на следующий день в Лондоне российские и английские дипломаты приступили к подготовке Стокгольмской встречи.

На этом позвольте короткий экскурс в прошлое, касающееся подготовки Стокгольмской встречи, завершить, и приступить к рассказу о том, как проходила сама встреча.

* * *

Извините, поторопился. Я ведь ничего не сказал о том, как оказались в Стокгольме я, Шеф, Виноградов и остальные участники переговоров с российской стороны. В состав делегации Микояна ни один из нас не входил. Та делегация действительно прибыла для заключения внешнеторговых сделок, а о том, что её члены должны ещё и отвлекать на себя внимание, знал один Анастас Иванович. Мы же, всего пять человек, прибыли тем же поездом, что и делегация наркомторга, но по чужим паспортам, с изменённой внешностью и в разных вагонах. Потому мы с Шефом и позволили себе экскурсию по центральной части города, что были уверены: в таком виде нас и родные жёны не узнают…

После того, как слуга лорда Кёрзона увёл за собой последних наблюдателей, в дом с чёрного хода поодиночке стали проникать мы. Обошлось без происшествий, и переговоры начались вовремя.

На повестке дня стояли три основных вопроса: Польша, Турция, Туркестан и тяготеющие к нему территории.

Договорились на берегу: каждый из трёх вопросов обсуждаем отдельно, но соглашение подписываем одним пакетом.

Открыл переговоры лорд Кёрзон. В краткой вступительной речи он высоко оценил добрую волю российской стороны, попутно выразив сожаление, что хотя Энвер-паша и находится теперь в политической изоляции, он по-прежнему представляет немалую угрозу: окажись он не в Европе, а в Центральной Азии, и про изоляцию снова можно будет забыть. На что Виноградов заметил:

— Насколько нам известно, Энвер-паша, в настоящий момент, ни о каком азиатском вояже не помышляет. Этот господин пребывает в глубокой депрессии, и даже, со слов знающих его людей, помышляет о суициде.

— Да поможет Господь осуществиться его намерениям, — цинично произнёс лорд Кёрзон.

Начали с Турции. Почему-то англичан этот вопрос волновал больше всего. Впрочем, может, и вы с ними согласитесь, если узнаете, что речь шла, ни много ни мало, о проливах Босфор и Дарданеллы, о передаче контроля над ними от Турции к России. Скажу сразу: ничего подобного на самом деле не было! А что было? Была большая политическая игра, или большой блеф, если вам так больше нравится. И затеяли эту игру я и Виноградов. А началось всё с маленького мозгового штурма. Когда Чичерин дословно передал содержание разговора с английским дипломатом, мы с Пашей долго ломали голову над одной фразой, смысл которой нам был не до конца ясен. Помните, англичанин сказал: «Только после того, как вы положили на сукно «карту турецкую». Сначала мы решили, что тот имел в виду установление дружеских отношений между Россией и Турецкой республикой. Но потом засомневались: где тут крупные козыри? Так, десятка-валет. Потом Павла осенило:

— А если англичане всерьёз решили, что мы склоняем турок отдать нам проливы?

Надо сказать, что такие слухи периодически печатались то одной, то другой европейской газетой. Мне казалось, чисто ради на денёк-другой поднять тираж.

— Да ну, — отмахнулся я. — Кто в такую чухню всерьёз поверит?

Паша тогда промолчал. Но дал указание Чичерину провентилировать вопрос, не в лоб, конечно, а как бы вскользь. И что вы думаете? Англичане действительно полагали, что мы (русские) буквально одержимы этой идеей. Вот тогда у нас с Павлом и возникло желание запастись к грядущим переговорам джокером.

Послушать нашу идею собрались: Ленин, Сталин, Шеф, Васич, Александрович, Бокий, кажется, тоже присутствовал. Слушания прошли при гробовом молчании. Потом Сталин достал изо рта трубку и произнёс:

— Чушь, конечно, полнейшая, но почему бы и не попробовать? Затрат-то почти никаких.

На том и порешили. Васич, отведя меня после заседания в сторонку, с присущей ему прямотой сказал:

— Ну этот ладно, мальчишка, — кивок в сторону беседующего о чём-то с Александровичем Виноградова, — но ты-то? — После чего мой друг в отчаянии махнул рукой, и, трагически покачивая головой, удалился. А мы с Пашей на следующий день пустили в прессу большую утку. В интервью одной из центральных российских газет наркоминдел на вопрос о проливах загадочно улыбнулся (про улыбку было в газете) и сказал буквально следующее: «Если я сейчас скажу «нет», то вы, чего доброго, назовёте меня плохим дипломатом. Поэтому я просто промолчу». На следующий день это интервью перепечатали все крупные европейские газеты – и понеслось! А тут я со стороны НГБ эту утку печёным яблочком сдобрил. Если не забыли, немалую роль в улучшении турецко-российских отношений сыграл в конце Первой мировой войны Симон Аршакович Тер-Петросян, легендарный Камо. В память о заслугах был он на турецкой земле гостем желанным, правда, до сего времени так этим и не воспользовался. А тут, в самый разгар газетной шумихи, прикатил на один из турецких курортов (они тогда хоть и не в таком виде и количестве, что к концу века, но были) якобы на отдых, а для пущей убедительности и своё семейство прихватил: жену и двоих детей. Ага! На отдых! Так ему и поверили. А когда выяснилось, что была у него на курорте встреча с высокопоставленным турецким чиновником, то шум поднялся уже и в меджлисе. Пришлось депутатов самому Ататюрку успокаивать.

Но сначала вызвал он оскандалившегося чиновника. Посмотрел строго, спросил:

— Было чего?

Тот разве что на колени не пал.

— Ничего не было, мамой клянусь! Шашлык кушали, о погоде разговаривали, ничего не было!

— Ладно, иди, — отпустил чиновника Мустафа Кемаль и добавил со значением: – пока…

Чиновник уполз за дверь, а отец пошёл детей успокаивать («Ататюрк» в переводе с турецкого означает «отец народа»). И что? Успокоил! Но осадок остался.

В общем, прибыли мы в Стокгольм с джокером в рукаве, который на самом деле больше чем на десятку не тянул, правда, десятку козырную.

Погодите, — скажет дотошный читатель. У вас там сейчас что? Октябрь 1920 года? А Севрский мирный договор, по которому зона черноморских проливов объявлялась демилитаризованной, был подписан, если мне не изменяет память, в августе 1920 года? Так о каком козыре вы тут говорите? Дорогой друг! Память тебе не изменяет. Просто отношение она имеет к другой истории, в нашей реальности не существующей. У вас там было как? Россия, заключив позорный Брестский мир, после окончания Первой мировой войны в числе победителей не числилась, и к раздаче слонов, понятно, допущена не была. На Парижской мирной конференции она (Россия) отсутствовала и никаких мирных договоров не подписывала. Другое дело тут, у нас. Россия вышла из Первой мировой войны в числе стран-победительниц. На Парижской конференции сидела с гордо поднятой головой и участвовала в подготовке и подписании всех мирных договоров. Так вот, дотошный ты наш, на октябрь 1920 года мирный договор с Турцией ещё подписан не был, а значит, вопрос о проливах был открыт. Другое дело, Ататюрк выразился достаточно откровенно: ради союза с Россией мы готовы пойти на уступки, но только в одном вопросе. Решайте, что для вас важнее: Западная Армения или проливы? Дружеские отношения с Турцией плюс демаркация границы в Западной Армении против каких-то паршивых проливов? Мы и минуты не колебались! Только договорились с турками по-тихому, не посвящая союзников по Антанте в свои семейные дела. Так что козырь у нас был, правда, как мы и предупреждали, паршивенький.

Но Кёрзон сотоварищи про то не знали, перестраховались, и выставили против нашей десятки более крупную карту, в виде уступок в Центральной Азии и Польше. Проливы мы, конечно сдали. — Если, разумеется, можно сдать то, чего не имеешь. — И даже не без выгоды для себя. Договорились, что станут они (проливы) демилитаризованной зоной системы ниппель. То есть страны Черноморского бассейна могут гонять через них свои военные корабли туда-сюда сколько угодно, а все остальные государства имеют право держать в Чёрном море не более двух военных кораблей одновременно, но и не более состава самого большого военно-морского флота, принадлежащего Черноморской державе, по совокупности.

Вторым вопросом повестки дня стал Туркестан. Виноградов сразу насел на Кёрзона. Мы, мол, под вас в вопросе о черноморских проливах прогнулись, теперь, господа, ваш черёд! Англичане поморщились, и стали жутко торговаться, хуже чем на восточном базаре. Но выторговали они себе немного. В главном мы настояли на своём. В пределах границ государства Российского подданные иностранных государств могут находиться лишь с согласия и под контролем нашим компетентных органов. То же касается Бухары и Хивы. «Как Бухары и Хивы? — попытались изобразить изумление англичане. Они ведь вроде как независимые государства…» – «Господа, — урезонил их Виноградов, — оставьте это «вроде как» на наше усмотрение». Лучше и не скажешь. Даже лорд Кёрзон это оценил, усмехнулся мрачно и закрыл вопрос в нашу пользу. И тут же открыл вопрос о Гиляне. «Теперь уж вы побойтесь бога, — сказал. — Поддерживая сепаратистов, вы нарушаете статус-кво в Персии». — «В Гиляне нет регулярных российских войск», — возразил Виноградов. «Зато полно азербайджанских добровольцев», — парировал Кёрзон. После недолгих препирательств сошлись на том, что российские власти надавят на закавказских товарищей, чтобы они отозвали добровольцев из Гиляни. «Ну и, наконец, «Красный ислам»… — начал Кёрзон. Но Виноградов перебил его самым решительным образом. «Простите, — сказал он, — но данный вопрос мы обсуждать категорически отказываемся. Церковь в России от государства отделена. Церковь не вмешивается в дела государства – государство не вмешивается в дела церкви. А ислам, в какие бы цвета он не был выкрашен – это церковь и есть. Так что давайте так: мы решаем вопросы взаимоотношения церкви и государства на своей территории, а на своей аналогичные вопросы решаете вы!» Англичане принялись скандалить, мол, «Красный ислам» может перекинуться из Туркестана в Персию и Афганистан, мол, пожар легче потушить, пока он не разгорелся. Ничего не знаем, стояли на своём мы. Это дела веры, и мы в них лезть не хотим. Короче – не договорились. Англичане надулись и попытались наказать нас при обсуждении польского вопроса, но мы им показали фронтовые сводки, и польский вопрос был урегулирован за считанные минуты. Расходились, в целом довольные друг другом, передав черновики соглашений в секретариат – им, бедолагам, всю ночь трудиться.

Перед тем, как отойти ко сну, собрались в номере Виноградова – я, Шеф и Павел – обсудить итоги дня. В какой-то момент Павел заметил:

— Кёрзон сильно огорчился из-за «Красного ислама». Может, нам его чем умаслить? Я имею в виду Энвер-пашу.

— Так вроде уже, — усмехнулся Шеф, — умаслили.

— Не понял… — Виноградов переводил взгляд с Шефа на меня.

— Да всё тут понятно, — решил порушить я интригу. — Как Кёрзон заикнулся про то, что неплохо бы Энвер-паше и вправду этот мир покинуть, я улучил минутку, дошёл до телефона и отдал соответствующие распоряжения.

— Прямо на глазах у англичан?! — ужаснулся Виноградов.

— А что тут такого? — пожал я плечами. — Фраза была закодированной, что они в ней поняли?

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Ночь. Дождь. Хорошее время для воров и убийц. И для суицида, кстати, тоже…

Двое мужчин, подняв воротники пальто, быстро шли по каменному тротуару узенькой улочки одного из немецких городов. Остановились. Посмотрели на окна четвёртого этажа дома напротив. В окнах горел свет. Всё, как и договаривались. Мужчины перешли улицу, один из них легонько постучал в окно привратницкой условным стуком. За залитым дождём стеклом почти сразу возникло чьё-то лицо. Исчезло. А через некоторое время отворилась дверь.

— Проходите, господа, — мужчина, открывший дверь, говорил шёпотом, по-русски. Мужчины проскользнули за дверь, и втроём, подсвечивая путь фонариком, стали подниматься по крутой лестнице на четвёртый этаж.

— Осторожно, — предупредил привратник, — на этом марше третья ступенька сильно скрипит!

На четвёртом этаже остановились перед одной из дверей. Привратник приложил к замочной скважине магнит и осторожно повернул по часовой стрелке. Ключ, вставленный в скважину с той стороны двери, так же повернулся и встал бородкой вдоль отверстия. Привратник вынул из кармана дубликат ключа, и, постепенно вставляя в скважину, выдавил другой ключ наружу. Тот упал вниз на мягкий коврик. Привратник отпер замок, и, взявшись за ручку, толкнул дверь. Та чуть поддалась, но не открылась. Изнутри что-то мешало. Один из пришедших, тот, что подсвечивал фонариком, легонько коснулся плеча привратника, мол, в чём дело? Тот успокаивающе похлопал его по руке, приставил магнит к двери чуть выше замка, и, придавливая к филёнке, медленно потащил в сторону от косяка. С противоположной стороны двери, вслед за движением магнита, сдвинулся засов. Дверь отворилась. Мужчины быстро проникли в помещение. Привратник наклонился и выдернул из-под двери провод, который затем извлёк и из-под плинтуса. Провод заканчивался в выключателе, и командир группы догадался, что так привратник включил в комнате свет, уже после того, как жилец запер дверь и уснул. Трое убийц бесшумно подошли к кровати. Один вытащил пропитанный хлороформом платок и прижал к лицу спящего усача, остальные схватили того за руки и за ноги. Вскоре тело обмякло. Старший группы подошёл к столу и положил на него предсмертную записку. Бумага была выкрадена заранее, почерк подделан. Мужчина вернулся к кровати. В комнате потушили свет, раздвинули шторы и открыли окно. Спящего подняли и перенесли к окну, поставили вертикально, облокотив на подоконник. После этого все трое покинули комнату, спустились вниз. Двое вышли из дома, а привратник стал подниматься обратно на четвёртый этаж, тщательно вытирая за собой следы. В комнате он подошёл к окну, перекинул спящего через подоконник и быстро покинул комнату, заперев дверь с помощью ключа на замок и с помощью магнита на засов. Вернулся в привратницкую, где с облегчением перекрестился.

Его сообщники убедились, что выброшенный из окна Энвер-паша мёртв, и поспешили прочь. В соседнем переулке их ждала машина. Только начав движение, они позволили себе заговорить.

— Всё прошло прекрасно, господин полковник! — возбуждённо произнёс один.

— Да, господин капитан – подтвердил Зверев, — мы всё сделали чисто, не подкопаешься!

— Лишь бы Лемке не заподозрили, — продолжил капитан. — Он ведь совсем недавно устроился в этот пансионат привратником.

— Ну это навряд ли, — уверенно произнёс Зверев. — Не забывайте, он ведь по национальности немец.

* * *

Всё указывало на то, что произошло самоубийство. Предсмертная записка, написанная рукой погибшего, запертая не только на ключ, но и на засов комната. Наконец, отсутствие следов проникновения и борьбы, и следов насилия на теле покойника. А тут ещё и свидетель отыскался. Жилец из дома напротив, показал, что страдает энурезом и каждые два часа вынужден покидать постель. Так вот, он обратил внимание на то, что в доме напротив, на четвёртом этаже в эту ночь долго горел свет. Он ещё посочувствовал фрау Эльзе, что у неё такой проблемный жилец, который не желает экономить электричество.

— Вот видишь, — сказал один полицейский чин другому, — всё сходится. Долго не спал, всё никак не мог решиться. Потом написал предсмертную записку, потушил свет и выбросился из окна. Что тут тебя смущает?

— Пожалуй, ничего, — ответил другой полицейский чин. — Кроме личности погибшего.

— Это да, — согласился первый, — личность известная. Но, кажется, газеты писали, что этот турок в последнее время пребывал в глубокой депрессии?

— Я сам про это читал, — подтвердил второй.

— Ну так спрашиваю ещё раз: что тебя смущает?

— Уже ничего, — вздохнул второй, направился к выходу, посмотрел на ключ, лежащий на столике возле двери.

— Разве что…

— Что «разве что»? — чуть раздражённо спросил первый.

— Ключ. Он не оставил его в замочной скважине когда запер на ночь дверь, я всегда так делаю.

— А я всегда вынимаю и кладу на столик, ведь есть ещё и засов. Хватит. Пошли!

— Пошли… — согласился второй.

НИКОЛАЙ (продолжение)

На следующий день встреча началась с того, что лорд Кёрзон протянул Виноградову бланк телефонограммы.

— Это мне предали утром из Лондона, — сказал он. — Прочтите и скажите, что вы по этому поводу думаете?

В телефонограмме говорилось о самоубийстве в Германии Энвер-паши.

Возвращая бланк, Виноградов слегка пожал плечами.

— Я думаю, что Господь прислушался к вашему совету.

Кёрзон промолчал. Но в этот день всё прошло без проволочек, и секретное соглашение между Россией и Великобританией было подписано.

1918 год ГЛЕБ

— Спасибо, дорогой друг!

— Та нема за що! — тут же откликнулся Макарыч.

Честно говоря, я его мову воспринимаю когда как, в зависимости от настроения. Сегодня совсем никак. И я, чтобы не начать хамить, промолчал. Макарыч хмыкнул:

— Понял. Это для тебя сложно. Ну если совсем по-простому, тогда так: за что ты меня благодаришь?

— Да вот, спустили сверху очередную директиву, — стараясь говорить спокойно, ответил я, — в основе которой лежит одна из твоих гениальных идей. Сижу вот, читаю, радуюсь!

— Ох, чую, хороша была инициативка, — хохотнул Макарыч. — Я к тому, что по плохой директиву бы не издали, верно? Можешь не отвечать. А вот инициативку-то озвучь, я ведь их пачками выдаю, интересно, какая сработала?

Чувствовалось, что моему другу никто ещё настроение с утра не испортил. Счастливчик!

— Я тебе сейчас зачитаю одну строчку из директивы, и ты всё поймёшь. — И я зачитал: «…развернуть в Центральном военном округе учебные центры по подготовке рядового и сержантского состава для Туркестанской Народной Армии (ТуНАр)».

— Хорошая новость! — обрадовался Макарыч. — Меня Духонин заверил, что проволочек не будет, но чтобы так быстро…

— Сука ты, Макарыч! — не сдержался я. — У друга горе. Нет, что бы посочувствовать, так он ещё и радуется!

— Что за горе? — проигнорировав «суку» встревожился Макарыч. — Говори толком!

От возмущения я чуть не задохнулся. Ну и брякнул:

— А ничего, что у меня всего одна рука-то?

Имел-то я в виду, конечно, обилие дел, и что ещё одна забота мне совсем ни к чему. Но Макарыч понял всё иначе.

— Рана открылась?! — Всю весёлость из его голоса выдуло разом. — Ты врача вызвал?!

— Нет. — Я понял, что переборщил, и стал резко сдавать назад. — Не нужен мне врач. И рана меня не беспокоит. То есть, беспокоит, конечно, но так, как обычно. И я совсем не то имел в виду. Просто дел невпроворот, а тут новая забота…

Я замолчал, и в разговоре установилась пауза, поскольку Макарыч только сопел в трубку, видимо слова подбирал.

— Дурак ты, Васич, — наконец произнёс он как-то очень буднично. — Напугал…

Он – «сука», я – «дурак». Квиты! А Макарыч меж тем продолжил:

— Ну чего ты так всполошился? Чем эта директива тебя так напугала?

— Напугать меня, как тебе известно, непросто, — я начал вновь закипать. — Другое дело, я понятия не имею, как эту директиву исполнять…

— С этого и надо было начинать, — укорил меня Макарыч, — а не закатывать истерику по телефону. Ты вот что, сегодня давай не заморачивайся, а завтра я направлю к тебе человека, который поможет разобраться в этом и правда непростом вопросе.

* * *

Забыть про директиву я, конечно, не забыл, не в моих правилах, просто отставил в сторону и занялся не менее насущными, а главное, более понятными делами. Потому, когда адъютант доложил, что прибыл некий имам Рашид Турани, я не сразу просёк: кто это.

— Какой имам? Я его что, вызывал?

— Никак нет, — ответил адъютант, — вы его не вызывали. Но он говорит, что прибыл от товарища Жехорского.

Ясно. Прибыл специалист по туркестанской армии. Только почему имам? Ладно, разберёмся.

— Проси!

Мой ночной кошмар во плоти в моём кабинете. Бородатый тюрок в военной форме с чалмой зелёного цвета на голове. Замер у порога. Похоже, выражение моего лица его смутило. Однако доложил:

— Здравия желаю! Комиссар Туркестанской народной армии Рашид Турани. Прибыл в ваше распоряжение!

Теперь разглядел, что на прибывшем форма военного комиссара ГПУ. Комиссар армии? Значит, в одном со мной звании. Неудобно получается. Придётся вновь прикрываться несуществующей рукой.

— Здравствуйте, товарищ Турани! Прошу извинить, если показалось, что неласково вас встретил. Кольнуло в плечо, — встряхиваю пустым рукавом, — от резкой боли не совладал с лицом. Проходите, присаживайтесь!

Надев на лицо улыбку, иду навстречу, жму руку, указываю на стул. Прежде чем присесть, Турани вежливо интересуется:

— Может, отложим разговор, вам, наверное, врач нужен?

— Благодарю за заботу, но уже отпустило. — Возвращаюсь на место. — Так какое у вас ко мне дело?

А он не молод. Вон сколько седых волос в бороде. И морщины. Верно, ему за пятьдесят.

Турани улыбается и мягко говорит:

— Товарищ Жехорский сказал, что у вас возникли вопросы по формированию Туркестанской армии…

Это он так тонко намекнул, что не у него ко мне дело, а у меня к нему. Что ж, он прав.

— Да, — киваю, — есть такое дело. Хочу услышать ваше мнение о том, как нам лучше обустроить учебные центры, где будут проходить подготовку бойцы будущей армии.

Глядит на меня, как мудрый учитель на любимого, но непонятливого школяра. Говорит всё так же мягко:

— Простите, товарищ генерал…

Предлагаю:

— Зовите меня Глеб Васильевич.

— Хорошо. Глеб Васильевич, мне кажется, начать надо не с этого. Вас ведь интересует, почему решать армейские вопросы к вам прибыл имам?

Неопределённо передёргиваю плечами.

— Понимаю, — тонко улыбается Турани. Улыбка вообще не сходит с его лица, разве что оттенки её меняются. — ГПУ не ваша, так сказать, епархия. Ну так я вам скажу, что споры о том, кого назначать комиссарами в мусульманские части, не утихают до сих пор. Товарищ Троцкий продолжает настаивать, что это должны быть представители исключительно большевистской и эсеровской партий.

— А вы считаете, что в этом нет резона? — поинтересовался я.

— Нет, я так не считаю, — пальцы имама неторопливо перебирают чётки. А я даже не заметил, когда они появились у него в руках. — Просто давайте разберёмся, в чём состоит этот резон?

— Давайте, — мне становилось всё интереснее.

— А резон – поправьте меня, если я ошибаюсь, — заключается в приведении солдат к повиновению командирам. И кому этим заниматься, как не тем, кто этих солдат, в своё время, из повиновения и выводил, коли теперь власть у них в руках? — Турани посмотрел на меня, и я кивнул в знак одобрения его словам. — Потому резонно предположить, — продолжал ободрённый моим кивком имам, — что когда будет создана новая армия – а именно этим вы сейчас и занимаетесь – потребность в комиссарах постепенно отпадёт.

Тут я кивать не стал, хотя ход мыслей Турани мне определённо нравился. А имам, похоже, больше и не нуждался в моём одобрении.

— Другое дело, части сформированные только из мусульман. Они-то как раз из повиновения ни разу и не выходили?

Чёрт. Не помню. Не важно!

— И зачем козе баян?

Это чисто русское выражение, прозвучавшее из уст бородатого абрека, пусть и очень хорошо говорящего по-русски, вызвало у меня нервный смешок.

— Не лучше ли направить в такие части комиссаров из числа приверженцев новой власти, но состоящих в организации, более близкой по духу мусульманам?

— И что это за организация? — спросил я.

— На русский язык её название переводится как «Красный ислам», — ответил Турани.

— А я думал, что «Красный ислам» – одно из религиозных течений, — искренне удивился я.

— И это тоже, — кивнул Турани. — Но так мы назвали и свой мусульманский боевой союз.

— Боевой? — имам удивлял меня всё больше и больше.

— Именно так! На сегодняшний день «Красный ислам» исключительно боевая организация, ставящая целью установление народной власти в Туркестане.

— Так ведь там вроде… — начал я, но Турани меня перебил:

— Ничего там не вроде, и вы это знаете не хуже меня!

Ну да, пожалуй…

— Но, если я правильно понял, «Красный ислам» не только боевая, но и религиозная организация?

— Это так, — вынужден был согласиться Турани. — Но иначе нельзя. Туркестанцы не пойдут за безбожниками!

И тут он прав.

— Но ведь ислам проповедует джихад, священную войну против неверных, в частности против нас, русских.

— Кто вам такое сказал? — спросил Турани. — Вы знаток Корана?

— Вообще ни разу не открывал, — признался я.

— Так зачем судите о том, в чём не сведущи? Джихад – это усердие на пути Аллаха. Война против «неверных» – всего лишь часть этого пути. Мусульманин встаёт на этот путь лишь тогда, когда его Родине грозит опасность именно от «неверных». Вы собираетесь нам угрожать?

— Да вроде нет… — несколько растерялся я.

— Зато нам угрожают полчища стяжателей и властолюбцев, которые, прикрываясь именем Всевышнего, грабят и угнетают собственный народ, нарушая при этом многие заповеди, оставленные нам Аллахом. Вот против них мы вскоре объявим в Туркестане джихад!

— То есть, «Красный ислам» – религия угнетённых мусульман? — уточнил я.

Турани снисходительно улыбнулся.

— Религия у всех мусульман одна – Ислам. А «Красный ислам» позволяет всего лишь правильно толковать оставленное нам Всевышним учение.

Красиво поёт товарищ! За таким народ точно пойдёт. Вопрос: куда он его, в конечном итоге, приведёт?

— Вот вы говорите, что являетесь приверженцем новой власти. Но ведь эта власть – светская.

— Я понял, что вы имеете в виду, — кивнул Турани. — Я родился в Туркестане. Давно. Тогда у меня было другое имя. Волею Аллаха с юных лет я включился в революционную борьбу. Тогда-то и назвался Рашидом. Я много путешествовал по свету. Много учился, много воевал. Правильнее сказать: только учился и только воевал. Учился в Иране – стал имамом. Учился в Европе – получил хорошее светское образование. Воевал в Турецкой армии – дослужился до полковника.

— Вы воевали на стороне турок? — я был поражён. — Против нас?

— Нет, — покачал головой Турани. — Мне довелось воевать в Месопотамии, на Синае, потом в Сирии. Я лично знаком с генералом Мустафой Кемалем. Именно беседы с этим незаурядным человеком окончательно сформировали меня как личность, хотя я разделяю не все его взгляды.

Скитаясь по миру, я думал о том, как сделать народ Туркестана счастливым. И понял главное: создать полностью независимое государство при таких соседях, которые есть у Туркестана, не удастся. Уйдут русские – придут англичане, персы или китайцы, которые сейчас слабы, но их много, и будущее за ними. Одно время я склонялся к союзу с Турцией, но им теперь со своими бы проблемами разобраться. А хочется ведь построить государство европейского типа, но с туркестанским менталитетом!

— Это как? — не удержался я от вопроса.

— Точно пока не знаю, — признался Турани. — Хочется, чтобы было красиво, чтобы жизнь шла в ногу со временем. Чтобы народ был образованный. Хочется, чтобы не было неравенства. Хочется быть хозяином на своей земле! Но не хочется, чтобы на благословенной земле Туркестана расцвели все те пороки, которыми так богата западная цивилизация. Потому я и говорю: государство должно быть светским, но с опорой на исламские ценности!

Ну-ну, мечтать не вредно! Это я подумал, а спросил, разумеется, про другое:

— Так кого вы определили в союзники Туркестану на пути в это светлое будущее?

— А я разве не сказал? — удивился Турани. — Россию, конечно!

— Почему, если не секрет?

— Во-первых, потому что вы и так уже в Туркестане, — начал перечислять Турани. — И добровольно оттуда не уйдёте, ведь так?

— Так! — подтвердил я.

— Сменить вас, по нынешним временам, можно разве что на англичан, раз турки нам пока не в помощь, — продолжил Турани. — Но на англичан я насмотрелся, они колонизаторы до мозга костей! А вы не улыбайтесь, — посмотрел на меня имам. — Вы тоже колонизаторы, правда, иного рода.

— Вот так так, — опешил я. — Мы-то вам чем не угодили? Веру вашу не трогаем. Людей в рабство не забираем. Ишачим на своей работе, может, ещё и почище вашего!

— Ну это вопрос спорный, — не согласился Турани. — Что-то я вашего брата на хлопковых полях не наблюдал. Так что насчёт того, кто больше ишачит… — Тут он осёкся. — Впрочем, согласен: русские работать умеют, и других вместо себя это делать не принуждают. Но ведь живёте-то вы в Туркестане, а работаете исключительно на себя. Какая от вас польза моей Родине?

— Стоп! — воскликнул я. — Вы, товарищ, часом ведомства не попутали? Здесь не ГПУ, а штаб Центрального военного округа!

— Но ведь я на ваш вопрос отвечаю? — возмутился Турани и тут же остыл. — Впрочем, вы правы. Тем более всё, о чём я тут говорил, осталось в прошлом, верно? Теперь политика России в Туркестане станет иная, и заживём мы в мире и согласии, вот только порядок у себя наведём, и вы нам в этом поможете!

Чёрт, а Макарыч, похоже, прав! Если к власти в Туркестане допустить таких ребят, как Турани, то, пожалуй, жить с такими соседями будет приятно, или, на худой конец, терпимо.

— И ваши первые шаги в этом направлении, — продолжил Турани, — мы считаем правильными. Я имею в виду формировании Туркестанской народной армии. Только такую армию народ примет и не станет вести против неё партизанскую войну. Теперь позвольте высказать несколько конкретных соображений?

— Сделайте милость, — я был сама любезность.

НИКОЛАЙ

Заседание «большой тройки» – я, Васич, Шеф – проходило на квартире Абрамовых. Ольга, когда по просьбе Васича объявляла по телефону большой сбор, добавила от себя:

— И где вы этого «духа» откопали? Мне Васич про него все уши прожужжал.

— Ты про Турани? — уточнил я. — Так это, Оленька, не ко мне. Этого кадра Шеф где-то надыбал.

— И кто бы сомневался! — Сарказма в голосе Ольги было хоть отбавляй. А потом она положила трубку.

Положить-то положила, но тема её чем-то зацепила. Потому, накрыв нам в кабинете, она против обыкновения не ушла, а села скромненько в сторонке и приготовилась слушать.

Шеф, когда узнал какие «обвинения» против него выдвигаются, сразу ушёл в отказ.

— Да вы что, братцы? Я с Турани только третьего дня познакомился. А до того слыхом о нём не слыхивал!

— А тебе не кажется это странным? — спросил Васич. — Я имею в виду, что ты, уроженец Туркестана, и ничего не слышал о таком выдающемся земляке?

— Сам диву даюсь, — признался Шеф. — Видно в ТОМ времени судьба Турани сложилась как-то иначе. Скорее всего, он тогда до этих дней не дожил, погиб в каком-нибудь сражении.

— Всё равно не сходится, — покачал головой Васич. — Не мог человек – тем более имам со звучным прозвищем Турани – сгинуть, не оставив следа в истории.

— Имам Турани не мог, — согласился я. — А вот какой-то полковник по имени Рашид, а может и не Рашид, он ведь на турецкой службе мог взять себе и какое-то другое имя, верно? — такой полковник вполне мог сгинуть безвестным. Так что я в этом вопросе полностью на стороне Шефа.

Вы думаете, Шеф обрадовался моей поддержке? Как бы не так! Вперил в меня проницательный взгляд, и проговорил, как изобличил:

— Сдаётся мне, Ёрш, ты про этого тюрка знаешь поболе любого из нас.

— А вот в этом вопросе уже я на стороне Макарыча! — воскликнул Васич. — Давай, Ёрш, исповедуйся.

— Облегчи душу, Коленька, чистосердечным признанием, — посоветовала Ольга. Голос её звучал ласково, а в глазах плясали весёлые чертенята.

— Ну не настолько и много я против вашего знаю, — предупредил я. — Но коли вы того хотите – слушайте. Началась эта история прошлым летом, во времена третьего Временного правительства. Правда, узнал я об этом с неделю назад, и совершенно, скажу вам, случайно. Бокий был в нашем ведомстве по каким-то своим делам, ну и заглянул на огонёк. И вот тогда он поведал мне начало истории появления на свет имама Турани. Было это, как я уже говорил, прошлым летом. Объявился на территории Туркестана турецкий эмиссар, в задачу которого, по разумению нашей контрразведки, входило прощупать почву на предмет грандиозного восстания, или, на худой конец, какой иной заварушки. С арестом турка решили не спешить, а попытаться взять его на чём-нибудь «горячем», заодно и связи выявить. Потаскал фигурант за собой «топтунов» с месячишко, а потом возьми да и исчезни. И было ему в этом исчезновении единственное на тот момент утешение, поскольку в миссии своей он не преуспел. Встречи с лидерами националистических группировок желаемого результата не принесли. Кто-то, как Чокаев, ратовал за автономию исключительно в составе России, кто-то был не прочь и отделиться в самостоятельное государство – но воевать с Россией не пожелал ни один. Ещё круче обошлись с турецким эмиссаром при Бухарском и Хорезмском дворах: там он не удостоился даже высочайшей аудиенции. После исчезновения, эмиссара объявили во всероссийский розыск, а дело его кочевало по кабинетам, пока не легло на стол Бокию. Тот поморщился очередному «висяку», но с розыска фигуранта снимать не стал. Каково же было его удивление, когда буквально в канун нашей с ним встречи ему доложили, что фигурант объявился в Петрограде. А ещё через пару дней получаю я вызов в ГПУ к Дзержинскому. Явился. Доложился. Попросили подождать. Сижу, жду. Через некоторое время выглядывает из кабинета Феликс: что-то ему там надо было с секретарём перетереть. Увидел меня, спрашивает:

— Ты чего тут сидишь?

— Жду, когда примешь, — отвечаю.

Феликс метнул на секретаря недобрый взгляд, а мне говорит:

— Заходи!

Проходим в кабинет. Там за столом двое сидят: Бокий и незнакомый мне тюрок.

Спрашиваю у Глеба:

— Тот самый?

Он кивает.

— Сам, — говорит, — пришёл!

Вот так я познакомился с Турани, кстати, он это прозвище взял себе только накануне. А к нам пришёл и вроде как с повинной, и, одновременно, с предложением. Повинился Турани в том, что служил в турецкой армии, хотя против русских и не воевал. А единственная его вина в отношении России заключается в том, что тайно посещал прошлым летом Туркестан в качестве турецкого эмиссара. Как он сказал: «Тогда у меня глаза окончательно открылись. Ни с кем Туркестан не обретёт большую независимость, как в союзе с Россией. Потому решил я покинуть турецкую службу и предложить услуги новому российскому правительству: свои и созданной мной боевой организации «Красный ислам». Вот, собственно и всё.

— И Дзержинский сразу решил сделать его комиссаром ТуНАра, — как бы рассуждая, произнёс Васич.

— Не сразу, и не он один, — со значением произнёс Шеф, явно намекая на свою причастность. — Но долго, действительно, не думали. Услугами таких людей, согласитесь, грех манкировать.

— Соглашусь, — кивнул Васич, потом обратился ко мне. — Так этот Турани, выходит, из турецкой армии дезертировал?

— Ты знаешь, говорит, что нет, — ответил я. — Говорит, Мустафа Кемаль подписал ему рапорт об отставке.

— Во время боевых действий? — усомнился Васич. — Ну-ну…

ОЛЬГА

— И нафига вам это надо?

Такой вопрос я задала мужу, когда он объявил мне, что Асламбек Буриханов на несколько месяцев поступает под моё командование, поскольку зачислен в группу разведчиков-диверсантов возглавляемых мной курсов. Воспользовавшись тем, что Васич по своему обыкновению не спешил с ответом, я продолжила развивать мысль:

— Нет, но я действительно не понимаю, какого рожна будущему командарму учиться на диверсанта? Ты бы его лучше в Генеральный штаб определил.

— Я его в свой штаб определю, — сказал Васич. — Хочу лично проследить за его подготовкой. Но это после. А пока пусть пару месяцев с твоими ребятами лиха похлебает. Во-первых, это полезно командиру любого ранга. Во-вторых, это его личное пожелание.

— Да ну… — не поверила я. — Шутишь?

— Ничуть. — Муж стоял ко мне спиной, и выражение его лица я не видела. — После того, как ты его победила, он себе места не находит. Хочу, говорит, научиться всему, что умеет эта женщина, иначе не будет мне покоя!

Я с подозрением посмотрела на мужнину спину. Ёрничает определённо, но так и врёт, небось? Потом сама себе возразила: скорее привирает слегка. В любом случае чего-то обиделась, потому сорвалась на грубость:

— Ладно, коли ему так неймётся. Конечно, за пару месяцев он всего не освоит, но жрать за собой дерьмо мы его научим!

Перво-наперво я приняла все меры к тому, чтобы у курсанта Буриханова не было доступа к боевому оружию, кроме как на занятиях. Никаких личных ножей, не говоря о пистолетах. Естественно, этот запрет я распространила на всю группу. А командира группы предупредила особо:

— Проследи, чтобы Буриханова никто не задирал, может плохо кончится!

Не помогло. Нашёлся шутник, хорошо – отделался лёгким сотрясением мозга. Отчислять я в этот раз никого не стала. Заменила командира группы. Шутника навестила в лазарете и сделала последнее серьёзное предупреждение, отнюдь не китайское. Потом вызвала в кабинет Буриханова.

— Вы хотели научиться тому, чем владею я? Так вот, начните с того, что учитесь держать себя в руках в любых жизненных обстоятельствах. Хладнокровие – очень сильное оружие диверсанта!

Что-то у него в тот момент в глазах промелькнуло, надеюсь, что понимание. Так или иначе, но с дисциплиной с той поры у курсанта Буриханова был полный порядок.

До того момента я его никогда живьём не видела, а как увидела – поняла: этому у меня учится нечему. Тогда зачем пришёл? Скажу честно: из его соплеменников у меня друзей было крайне мало, зато те, кого я к таковым причисляла, были настоящими мужиками. Вот и Турани был из таких, настоящих. Это я поняла с того же первого взгляда. И ещё у меня тогда мелькнула шальная мысль: он же свой! Господи, неужели ещё один попаданец? Уже потом, когда я поделилась с ребятами этой мыслью, они только заулыбались, а Мишка, как самый умный, разъяснил:

— Понимаешь, Оленька, есть люди, которые рождаются как бы раньше своего времени. Турани как раз из таких. Ему, по-доброму, следовало появиться на свет чуть позже, где-то вместе с нами. Вот тебе и почудилось. Ты ведь у нас имеешь самую тонкую душевную организацию.

Умеет Мишка мягко стелить, этого у него не отнять.

Но это было потом, а тогда я просто поинтересовалась у Турани о цели визита.

— Хочу, с вашего позволения, посмотреть на курсанта Буриханова, — с мягкой улыбкой ответил бородач.

— Отчего нет? — голосом радушной хозяйки ответила я. — И посмотреть можно, и пообщаться…

— Извините, Ольга Владимировна, — остановил мои словоизлияния Турани, — но общаться мне с Бурихановым или нет, я решу после того, как его увижу. Если вы, конечно, не против…

— Я не против, — стараясь скрыть раздражение, ответила я. — У их группы сейчас занятия по рукопашному бою. Пойдёмте, посмотрим?

Надо сказать, Буриханов успевал по многим предметам, в том числе и по этой дисциплине. Вот и сейчас он побеждал в одном спарринге за другим. Закончив последнюю схватку, Асламбек замер посреди ковра с улыбкой на лице. Инструктор хотел объявить об окончании занятий, когда вперёд выступил Турани.

— Можно мне выступить против вашего чемпиона? — попросил он, и добавил: – Если уважаемый Асламбек не очень устал.

А тот впился в лицо соплеменника цепким взглядом. Улыбка постепенно стала сходить с его – чего уж там таить? — красивого лица.

Это был один из самых опасных бойцов, — я имею в виду Турани – которых я встречала за свою жизнь. Может быть, даже самый опасный. На ковре он играл с Бурихановым, как кошка с мышкой. Наблюдавшие за схваткой курсанты притихли, а инструктор то и дело покачивал головой. Буриханов прекрасно понимал всю обречённость своего положения, но хладнокровия – молодец! — не терял и упорно искал свой шанс на победу. И нашёл-таки! Турани, делая шаг назад, неожиданно оступился, стал терять равновесие и на миг ослабил концентрацию. Асламбек этим тут же воспользовался и под одобрительные крики товарищей провёл блестящий приём. Интересно, кроме меня кто-нибудь заметил, что Турани оступился нарочно? Отдав победу на ковре, он выиграл в главном: заручился дружбой своего будущего командира. Стратег, Ёшкин каравай!

Потом они, с моего разрешения, уединились и проговорили без малого три часа.

ГЛЕБ

В своё время Николай II взял да и лишил коренных жителей Туркестана избирательного права. А тут война. В армию лишенца не призовёшь, не положено-с! А вот привлечь к разнообразным тыловым работам – это можно, это запросто! Что и было сделано, притом со всей российской дурью. Туземцы возмущались, даже бунтовали, но государственную бюрократическую машину это, понятно, не остановило. Так появилась в ближнем тылу наших войск армия тюрок, вооружённая не винтовками, а шанцевым инструментом. Потом власть переменилась, но трудовую армию никто распускать не спешил. И только в начале 1918 года СНК издал одновременно два декрета: один об отмене царского оргнабора на тыловые работы, другой о формировании Туркестанской народной армии, небезызвестной вам ТуНАр. Туземцы, прознав про первый декрет, скоренько собирали пожитки и бежали к воротам, где попадали в руки вербовщиков, действующих во исполнение декрета второго. Представители «Красного ислама», надо отдать им должное, в качестве вербовщиков в новую армию преуспели пуще остальных. Благодаря их усилиям контингент для учебных центров набрать худо-бедно удалось. Другой разговор, что это был за контингент…

В крупный фильтрационный лагерь, который острословы при моём штабе окрестили «Чистилище», я прибыл в сопровождении Турани.

Промозглое весеннее утро, пустынный плац, унылые бараки, из которых то и дело доносились невнятные звуки, издаваемые одновременно сотнями мужских глоток.

— Что тут у вас происходит? — спросил я у коменданта лагеря после того, как принял рапорт.

— Утренний намаз, товарищ командующий! — доложил тот.

Я кинул взгляд на Турани, тот оставался невозмутим. Ну-ну…

Уже к середине дня мне страшно захотелось отсюда уехать. И дело совсем не в том, что в лагере творились какие-то безобразия. Нет. Распорядок дня соблюдался строго в соответствии со мною же утверждённым планом. Просто вид дикой причудливо одетой орды отвращал от любой мысли о возможности создания на её основе полноценного воинского подразделения.

Осмотр лагеря закончили кухней. Оценили уровень приготавливаемой пищи – вполне сносно, — но предложение остаться отобедать отклонили категорически. Если быть более точным – отклонил я, сославшись на нехватку времени.

Уже за воротами лагеря Турани, сидевший рядом со мной на заднем сидении, спросил:

— Ты разве ожидал увидеть что-то иное?

К сведению: мы давно перешли на «ты».

— С чего ты взял? — сделал я неуклюжую попытку соскочить с неприятной для меня темы.

— Когда б ты мог видеть себя со стороны, то не задал бы сейчас этого вопроса, — ответил Турани.

Чёрт! Неужели моё недовольство было выражено столь явно? А я ведь старался не подавать виду.

— Не волнуйся, — как бы прочитал мои мысли Турани. — Тебе вполне удалось остаться в рамках. Ведь никакого разноса ты никому не учинил. Что до кислого вида, так он вполне приличествует твоему положению. Так что будь спокоен: твоё разочарование было очевидно только мне!

— Спасибо, утешил! — буркнул я и отвернулся от соседа, надеясь, что он от меня отстанет. Не тут-то было!

— Ещё нет. — Эта непонятая мной фраза заставила меня повернуть голову в сторону Турани. Он лукаво улыбался. — Я имею в виду, что утешение для тебя ещё не наступило. Но я постараюсь это исправить. Если я, конечно, правильно понял, что тебя встревожило. Ты увидел толпу, орду, дикую и непонятную в плане её армейской будущности, так?

Я не ответил. Сидел, поджав губы и глядя прямо перед собой.

— А я, — продолжил Турани, — видел соплеменников, растерянных и напуганных новыми для себя обстоятельствами. И что же мы имеем? Верхи готовы командовать, но не знают, кем и как. Низы – раз согласились служить добровольно – готовы подчиняться, но тоже не знают, как. Возникает извечный русский вопрос: что делать?

Я невольно хмыкнул, и Турани сразу откликнулся:

— Верно! Верхам можно использовать старый проверенный метод: начать вбивать в головы низов непонятную им военную науку. Рано или поздно, но результат будет! Скажу больше, так бы оно и было, не окажись между двумя сторонами конфликта мы (в данном случае я имею в виду не только «Красный ислам», но и остальных посредников).

Ишь ты, посредники! Второй раз слышу это непривычное для офицерского уха слово (оба раза от Турани) и пока не могу привыкнуть.

Тем временем мускулы моего лица расслабились, я вновь повернул голову в сторону собеседника, хотя и продолжал молчать. А Турани нет, он говорил:

— И тут нам, посредникам, надо понять, кого к кому подтягивать, или надо тянуть обе стороны одновременно? Ответ прост. Верхам, в вашем лице, товарищ генерал, это всё не очень-то и надо. Туземная армия для вас, скорее, обуза. А вот низам, в лице моих соплеменников, это жизненно необходимо. И они это понимают, пусть пока и не до конца осознают – и такое бывает! И я, в своём лице, ставлю перед посредниками задачу: низы должны быть приведены к такому состоянию, когда верхи смогут начать делать из них солдат!

Внутри себя я зааплодировал, но внешне виду не подал.

— Так вот, дорогой товарищ Глеб Васильевич, — Турани накрыл ладонью моё колено, — именно этим мы, посредники, в фильтрационном лагере и занимаемся. Не думайте об этом объекте, как о военном… — Я кинул на Турани предупредительный взгляд, и он поспешил поправиться: – Отставить! Объект, контролируемый военными, невоенным быть не может по определению. Тогда считайте, что ваши люди охраняют там склад с заготовками под будущих солдат!

«Склад с болванками», — тут же подумал я, и на душе сразу полегчало. А Турани меж тем продолжал:

— Что должен знать будущий солдат в первую очередь? Он должен знать язык, на котором будут отдаваться команды, в нашем случае русский, в пределах, достаточных для их понимания, верно?

— Это как минимум, — кивнул я.

— Вот этим минимумом мы в фильтрационных лагерях и занимаемся, и это вам известно. Если новобранец таким минимумом владеет, его отправляют дальше, в учебную часть. Если нет – он остаётся в фильтрационном лагере до тех пор, пока его, минимум, не усвоит. А вот и учебная часть!

Мы миновали КПП и въехали на территорию воинской части. Ну это уже на что-то похоже! Здесь нет толпы, а есть строй солдат, одетых в приятную моему глазу форму защитного цвета. Пусть неуклюже, но маршируют по плацу, и даже что-то на полосе препятствий изображают. Сержанты, заметив начальство, проявляют дополнительное усердие – всё, как положено. Добавлю только, что многие сержанты – единоверцы будущих солдат. Правда, они не из Туркестана, из других регионов России, но это не страшно.

В этой части задержались подольше и покинули расположение только под вечер. Турани, гладя на моё довольное лицо, поинтересовался:

— Полегчало?

— Отчасти… — Обнадёживать комиссара было, на мой взгляд, рановато.

МИХАИЛ

В боевых действиях на Восточном фронте ТуНАр, как тактическая единица, участия не принимала. Но отдельные подразделения (до батальона) были включены в состав мусульманских частей русской армии, где дрались храбро. Потому к окончанию боевых действий среди туркестанских воинов было немало обстрелянных бойцов, некоторые имели правительственные награды. Полковник Буриханов в осеннюю кампанию находился при штабе Абрамова, и, со слов моего друга, был вполне готов занять зарезервированную за ним должность. Я, как исполняющий обязанности наркома обороны, подготовил все необходимые бумаги и передал их во ВЦИК и Совнарком. Но наша национальная привычка «долго запрягать» сыграла и на этот раз почти роковую роль. Сначала было «не до того». Потом Буриханову присвоили-таки генерала, но в должность командующего ТуНАр он так и не вступил – опять стало не до того. А потом пришёл новый нарком обороны товарищ Троцкий и вообще решил похоронить, как он выразился, «туркестанский проект», похоронить за ненадобностью. Сначала он захотел сделать туркестанские части интернациональными. Не лишая их статуса национальных, Троцкий попытался включить в состав туркестанских полков по нескольку батальонов, составленных из представителей других народностей, населяющих Россию и не имеющих к Туркестану никакого отношения. Когда это не прошло, попытался вообще расформировать ТуНАр, которая и так существовала только на бумаге. Это чуть не привело к мятежу в некоторых частях, что дало повод говорить о ненадёжности туркестанских формирований. В итоге было принято половинчатое решение. Несколько полков, включая конный Текинский, были отправлены в Туркестан для плановой замены находящихся там частей. Однако в отдельную армию они сведены не были, растворившись среди частей Туркестанского военного округа. Оставшиеся на территории Центральной России туркестанские части были сведены в отдельную бригаду, командиром которой был назначен генерал Буриханов. Местом дислокации бригады была определена Самара. Было очевидно, что рано или поздно Троцкий вернётся к вопросу о её расформировании. Мы, со своей стороны, делали всё, чтобы этого не допустить. В расположении бригады был создан учебный центр, который действовал по принципу, предложенному ещё Турани: сначала фильтр, потом КМБ. Будущих солдат набирали в Туркестане и везли под Самару. Это требовало огромного напряжения сил, поскольку Троцкий, а потом и Тухачевский, всячески нам мешали.

Всё переменилось в лучшую для осуществления наших панов сторону после подавления мятежа 1920 года. Но я узнал об этом только после выздоровления…

1920 год

Ленин не забыл своих слов, сказанных мне при расставании в поезде Москва-Петроград. Очень скоро он пригласил меня для беседы.

Судя по всему, Ильич полностью восстановился. Был свеж и энергичен. Меня встретил приветливо, но был не на шутку озабочен состоянием моего здоровья. А что поделать? Чувствовал я себя на тот момент действительно неважно. А тут ещё охрана трость отобрала – знающие парни попались. Я и не противился: заходить в кабинет пред. Совнаркома с запрятанным в трость клинком и правда не следовало. Вот только без трости моя походка сразу потеряла твёрдость, плюс внешний вид… Короче были у Ленина основания расспрашивать про моё здоровье, были. Вот только у меня эта тема положительного отклика не находила, так что когда вступительная часть беседы подошла к концу, я разве что не вздохнул с облегчением.

— Чем теперь планируете заняться? — вопрос заданный Лениным означал, что пришла пора серьёзного разговора. — Или работа во ВЦИК отнимает все ваши силы?

Ленин, конечно, знал о том, что я принял предложение Александровича стать его заместителем в «Комиссии по подготовке Союзного Договора» (другим заместителем был Сталин).

Пока я размышлял, что ответить, Ленин, продолжая заглядывать мне в лицо, сказал фразу, которая стала ключевой в определении моей судьбы на ближайшие два года.

— Мы тут, в Совнаркоме, решили вновь плотно заняться Туркестаном, — вопрос, как вы понимаете, давно перезрел – в связи с чем учредили должность зам. пред. Совнаркома по Туркестанскому краю. Вот я и подумал, а не занять ли эту должность вам? Что на это скажете?

А что тут сказать? Что всю жизнь об этом мечтал? Так совру. Что никогда об этом не думал? И опять ведь совру! Ответил осторожное:

— Мне надо подумать…

Мой ответ Ленина определённо разочаровал. По лицу пробежала тень неодобрения. Он даже рукой хотел взмахнуть с досады – удержал на полпути.

Не тот, не тот стал Жехорский. Раньше он такие вопросы на раз решал! Так он, верно, подумал, а сказал, разумеется, иное:

— Подумайте. Недели вам на раздумье будет достаточно?

— Достаточно, Владимир Ильич!

— Вот и хорошо… — Ленин сделал пометку в настольном календаре. — Значит, ровно через неделю жду вас в этом кабинете. Очень рассчитываю на то, что ответ будет положительный!

* * *

— Странно, что ты сразу не согласился, — сказал Васич после того, как я рассказал друзьям о предложении Ленина. — О чём размышлять, если и так ясно: должность под тебя заточена!

— Я, честно говоря, тоже думал, что сегодня мы обмоем твоё новое назначение, — поддержал Васича Ёрш.

Привычные интерьеры. Уютные кресла. Наша беседа проходила в кабинете на втором этаже квартиры Ежовых – с недавнего времени я даже в мыслях перестал называть её своей. Я смотрел на двух наркомов, для которых всё было просто, и которым всё было понятно, кроме одного: как столь очевидное может быть непонятно мне. И та половинка моего «я», которая помнила меня уверенным и всё понимающим, была с ними солидарна. Но там, в кабинете Ленина, этой половинки хватило лишь на то, чтобы не сказать «нет», о чём просила вторая половинка.

Что может расколоть «я» пополам? Да много чего. Например, маленький кусочек свинца весом каких-то девять грамм, выпущенный злодейской рукой точно в сердце любимого человека. И неважно, сколько таких кусочков вонзится потом в твою спину, если этот попал в цель. Потом ты приходишь в себя в больничной палате, и первое, что хочешь узнать, это удалось ли тебе стать героем? Тебе не смотрят в глаза и качают скорбно головой. Дзинь! Тебя целого больше нет. В одном теле поселяются два разных человека. Один – тот, кем ты был раньше. Он мужественно переносит боль и страдания, а главное, старательно прячет от окружающего того, второго – нытика и пораженца, который скулит, забившись в дальний угол сознания, и мало во что верит. Чаще всего у первого всё получается, потому что он сильнее. Однако когда надо принимать важное решение, он не может этого сделать, не договорившись со вторым.

Слушай, Жехорский, а ты, случаем, не бредишь? Со стороны выглядит очень похоже. Согласен. Потому и не обсуждаю это с ребятами.

А друзья тем временем продолжают критиковать мою нерешительность.

— Я не понимаю, в чём тут можно сомневаться? — возмущается Васич. — Тем более что ты сам всё время носился с Туркестаном, как с писаной торбой.

— Действительно, Шеф, — вторит ему Ёрш. — Ты был настроен куда решительнее, когда дело было на нуле. Теперь, когда по линии обоих наших наркоматов в Туркестане подготовлена такая шикарная почва, ты проявляешь нерешительность. Что за дела?

— О какой почве ты говоришь? — Я не просто тяну время, мне действительно интересно.

— Мы в наркомате обороны решили все технические вопросы, касающиеся комплектования ТуНАр личным составом и вооружением. — Васич явно гордился достижениями своего ведомства. — Под Самарой теперь сосредоточена уже не бригада, а почитай, целый корпус! Другой корпус можно легко сформировать из уже отправленных в Туркестан частей. Вот тебе и армия! Не хватает только подписи и печати.

Замечательная новость! Мой интерес растёт и ширится. А тут ещё Ёрш масла в огонь подлил.

— Турани помнишь?

— Конечно, помню! — обрадовался я напоминанию о старом знакомом. — Как он? Где?

— Вскоре после упразднения института военных комиссаров перешёл в наше ведомство. С недавних пор возглавляет НГБ Туркестана. — Ёрш внимательно следил за изменениями выражения моего лица. — Ты, я вижу, не удивлён?

— Не очень, — подтвердил я. — Хорошие новости. Спасибо, ребята!

— Что-то мало у тебя радости на лице, — покачал головой Васич. — Об Анютке, наверное, беспокоишься?

— И это тоже, — машинально ответил я, думая совершенно о другом. — Как её в такую даль везти?

Занятый своими мыслями, я не сразу обратил внимание на то, что атмосфера в комнате изменилась. Поднял глаза на друзей. У обоих был какой-то странный вид.

— Нет, он точно не в себе, — сказал Ёрш.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул Васич.

— Да что случилось-то? — воскликнул я.

Друзья переглянулись.

— Похоже, правда не понимает, — произнёс Васич.

— Ты куда Анюту везти собираешься? — спросил Ёрш.

— Как куда? Если приму должность, с собой, конечно, в Ташкент. — Я уже начал кое-что понимать, но с выбранного пути сойти сразу не мог. — Найму няньку. Хватит злоупотреблять вашей добротой…

— Ну, сам напросился… — Васич поднялся с места и вышел из комнаты.

Пребывать под укоризненным взглядом Ерша мне пришлось недолго. Васич вскоре вернулся, и не один: вслед за ним спешили Ольга и Наташа – Багира и Ракша, у которых собирались отнять Маугли.

Что произошло дальше, я думаю, долгих пояснений не требует? Женщины успокоились только минут через пятнадцать, после того, как взяли с меня слово, что на время длительной командировки – если таковая состоится – дочь останется на их попечении…

* * *

Первым из знакомых мне сотрудников, кого я встретил в «Главтурке», был Куропаткин. Я только вошёл в вестибюль, а старик спускался по главной лестнице. Был он чем-то крайне огорчён, никого вокруг не замечал, весь в себе. Пришлось его окликнуть:

— Алексей Николаевич!

Куропаткин поднял голову, ища глазами того, кто его окликнул. Увидев меня, явно обрадовался – и меня это тронуло, — шагнул было навстречу, но замешкался, видать, моя «свита» его смутила. Я сам подошёл к нему, протянул руку. Ладонь старика была тёплой и крепкой.

— Душевно рад видеть вас, Михаил Макарович, во здравии, — очень искренне произнёс Куропаткин. — Когда до меня дошла весть о постигшей вас утрате, поверите ли, скорбел вместе с вами.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Вы-то как, здоровы?

— Благодарствую, здоров, слава богу, — с какой-то затаённой печалью в голосе ответил Куропаткин.

— Но я вижу: вы чем-то озабочены. Расскажите, что вас так огорчило?

Куропаткин грустно улыбнулся.

— Вы ведь, наверное, в курсе, Михаил Макарович, что «Главтурку» закрывают?

— Не закрывают, а реорганизуют, — поправил я старика. — Теперь здесь будет размещаться резиденция заместителя председателя Совнаркома по Туркестанскому краю.

— А мне так всё едино, — вздохнул старик. — Мне только что сообщили, что в моих услугах больше не нуждаются.

Моя вина! Отдавая распоряжение оставить в новом аппарате на треть сотрудников меньше, я как-то упустил из виду, что для штатных сотрудников, согласно трудовому законодательству, место подыщут, а тех, кто за штатом, просто уволят.

— Вот что, Алексей Николаевич, — приступил я к исправлению собственной промашки, — вчера я был назначен на должность зам. пред. Совнаркома по Туркестанскому краю.

— Так вы теперь, как это по новому уложению, Действительный государственный советник 1 ранга будете?

— Точно так, — кивнул я.

— Поздравляю, ваше высокопревосходительство! — очень серьёзно произнёс Куропаткин.

— Ну что вы, Алексей Николаевич, — укорил я старика, — нет больше таких обращений, забудьте вы их. Да и не для того я вам о своём назначении сказал. Хочу предложить вам должность внештатного консультанта при моей, так сказать, особе. Согласны?

— Почту за честь! — поспешил ответить Куропаткин.

— Так я прямо сейчас и распоряжусь!

1921 год

Назвал бы это дежавю, когда бы чувство не было связано с конкретным моментом моей прошлой жизни. Я уже стоял когда-то на перроне железнодорожного вокзала, а передо мной на пути стоял бронепоезд. На этом, впрочем, сходство моментов и заканчивалось. Бронепоезд «Товарищ», на котором мы с Васичем когда-то доставили Ленина из Пскова в Петроград, лишь отдалённо напоминал того красавца, что радовал мой глаз теперь. Основной состав (без платформ прикрытия и «чёрного» паровоза) состоял из восьми бронированных вагонов и двух покрытых броневыми листами паровозов. Два вагона в середине состава были явно пассажирскими, притом самого высшего класса. Вооружению бронепоезда мог позавидовать и крейсер: две вращающиеся орудийные башни чего стоили! А ещё он был красив. Вот было видно, что над проектом стального монстра поработали не только инженеры, но и дизайнеры, и даже художник: на борту пассажирских вагонов были нарисованы государственные символы России, а на обоих головных вагонах – гвардейские знаки.

— Как тебе? — раздался над ухом голос Ерша.

— Красавец! — моё восхищение было неподдельным. — Твоя работа?

Ёрш усмехнулся.

— Скажем так: я приложил к этому руку.

— Спасибо! — с чувством сказал я.

— Да нема за що! — вернул должок возникший рядом с нами Васич. — Тем более что первоначально он тебе не предназначался.

Ну вот что за человек?! Как будто я сам до этого не допёр. Я ведь далеко не первая спица в колесе, чтобы для меня специально строили бронепоезда.

— Просто Ленин, если куда выезжает, предпочитает использовать дирижабль, а Иосиф Виссарионович на свой Кавказ, после того как там понастроили аэродромов, летает на самолёте.

— А бронепоезд за ненадобностью решили передать мне?

— Ну да, — кивнул Васич.

— Да не слушай ты его, — сказал Ёрш. — Просто Ильич, как увидел этого красавца, так сразу заявил, что не сядет в него ни за какие коврижки. Слуга покорный, сказал. Я, сказал, в бронепоездах на всю оставшуюся жизни наездился. Если так надо, сказал, цепляйте бронированный салон к литерному составу, а бронепоезда, коли они так необходимы, пусть катят отдельно. А Сталину бронепоезд никто и не предлагал. Его ведь совсем недавно построили, Сталин успел на самолёт пересесть. А как тебя на должности утвердили, так Ильич сразу сказал: закрепите бронепоезд за Жехорским, он ему солидности прибавит. Нет, правда, хорош?

— Хорош-то хорош, — ответил я, — вот только…

— Что не так? — всполошился Ёрш. — Ты ведь им только что восхищался.

— И продолжаю восхищаться, — заверил я друга. — Но ты погляди на эти окна, — указал я на пассажирские вагоны. — К чему броня, если окна стеклянные?

— Во-первых, стёкла в вагонах пуленепробиваемые, — сказал Ёрш. — Во-вторых, на окна сверху можно быстро надвинуть бронированные шторы с отверстиями под бойницы.

— Так что, — закончил за Ерша Васич, — можете быть надёжны, ваше высокопревосходительство!

Я бросил на друга укоризненный взгляд: какое, мол, высокопревосходительство, показывая при этом глазами на стоящего неподалёку Куропаткина, который всё, разумеется, слышал, но деликатно делал вид, что увлечён разглядыванием бронепоезда.

Васич от моего укора небрежно отмахнулся.

Если не так давно Куропаткин поименовал меня «высокопревосходительством» на полном серьёзе, то Васич, разумеется, шутил. В моду среди моих друзей эта шутка вошла после того, как мне на заказ сшили вицмундир, полагающийся по рангу. До того из всех членов правительства вицмундир был только у Виноградова. Ленин настоял на том, чтобы такой же мундир сшили и для меня, объяснив это тем, что на Востоке до таких вещей падки.

* * *

Первую остановку по пути в Ташкент сделали в Самаре. Не в самом городе, а рядом, на ближней к месту расположения корпуса Буриханова станции. Станция была тупиковая и находилась несколько в стороне от основной железнодорожной магистрали, идущей из Центральной России через Самару на Оренбург и далее в Туркестан.

То, что на этот раз я не беру его с собой, Куропаткин воспринял спокойно, только посоветовал надеть вицмундир. Я отрицательно покачал головой – не тот случай! — и облачился в военную форму, где плечи грели генерал-полковничьи погоны, а грудь украшал орден Боевого Красного Знамени. В таком виде я и появился перед выстроившимися для встречи старшими офицерами Первого Туркестанского корпуса. Приняв рапорт от Буриханова, прошёл обязательную для подобных случаев процедуру представления, и мы направились в сторону здания вокзала, где должно было состояться оперативное совещание…

— Товарищи офицеры! — произнёс я, встав перед офицерским собранием. — Я знаю, вы готовились к строевому смотру. Так вот – смотра не будет! — Подавив властным движением руки начавшийся ропот, я продолжил: – Не будет сегодня. Но смотр обязательно состоится. Через месяц. — Здесь я сделал театральную паузу и с нажимом произнёс: – В Ташкенте!

Поднявшийся после моих слов гвалт я не пытался останавливать, предоставив это командиру корпуса. Буриханов справился с задачей блестяще. Гаркнул во весь голос:

— Встать! Смирно!

В помещении, где проходило совещание, моментально установилась мёртвая тишина. Вытянувшиеся в струнку офицеры «ели» глазами начальство. Буриханов выжидательно посмотрел на меня. Я только усмехнулся:

— А у меня, собственно, всё. Приказ о передислокации корпуса вами, товарищ Буриханов, получен, действуйте! — И добавил: – Вольно!

— Вольно! — повторил за мной Буриханов. — Разойтись по подразделениям! Командирам бригад прибыть в штаб к 17-00 для получения инструкций!

Когда в помещении, кроме меня, остались только Буриханов и начальник штаба корпуса, я спросил:

— А успеете подготовиться к 17-00-то?

— А у нас всё уже готово, — хитро улыбнулся Буриханов. — График погрузки частей в эшелоны составлен.

— Как так? — удивился я. — До получения приказа? Объяснитесь!

— Дело в том, товарищ генерал-полковник, — выступил вперёд начальник штаба, — что ещё два дня назад нами было получено от железнодорожников уведомление о том, что с 22-00 сегодняшнего числа они готовы начать поставлять нам составы под погрузку. Тогда же они попросили уточнить количество составов, необходимых для погрузки личного состава и имущества корпуса, а также согласовать с ними график поставки вагонов.

Ну да, всё очень просто. Военные играют в тайны, а железнодорожникам работать надо.

— Так что, Михаил Макарович, — прервал мои размышления Буриханов, — у нас достаточно времени, чтобы пригласить вас с нами отобедать. В вашу честь нашими лучшими поварами приготовлен настоящий узбекский плов. Просим не отказать!

— И не подумаю! — улыбнулся я. — За обедом заодно обсудим некоторые текущие вопросы. Надеюсь, вы не будете против, если трапезу с нами разделит мой консультант, бывший генерал Куропаткин? Старик, я думаю, соскучился по восточному гостеприимству.

— Будем только рады! — заверил Буриханов.

Стол был накрыт по-восточному щедро. Присутствовало даже вино. Буриханов, после того как вернулся в магометанскую веру, полностью отказался от употребления спиртного. Так что ни он, ни начальник штаба корпуса к зелью не притронулись. В знак уважения к хозяевам не пригубил рюмки и я. А вот Куропаткин оскоромился. Наливая вина, старик смущённо пояснил:

— Привычка, знаете ли. Без этого кусок в горло не лезет.

Куропаткин был одет в генеральский мундир, только без погон. Это я ему разрешил одеваться подобным образом. А вот запрет на ношение орденов не давал, полагая: заслужил – носи! Куропаткин их не надевал по собственной инициативе. Вряд ли из скромности. Скорее, чтобы не затмевать своим «иконостасом» мой единственный орден. Соблюдал, так сказать, субординацию.

Во время обеда, против моего желания, нужного разговора не получилось. Уж больно всё было вкусно приготовлено! Как дошли до бронепоезда, пришлось пригласить провожатых в свой салон, чтобы уже за чаем провести обстоятельную беседу…

— Хочу сообщить вам, товарищи, приятную новость, — сказал я после того, как гости отпили по глотку свежезаваренного чая. — Хотя, говоря «новость», я оказываюсь как бы и не совсем прав… — плёл я интригу в лучших восточных традициях. — Наверное, лучше сказать «давно ожидаемое событие». — Лица моих визави меж тем уже сочились томительным ожиданием. — Да, так будет правильнее, сказать: давно ожидаемое вами событие практически свершилось! У меня с собой подписанный указ – осталось проставить дату – о создании Туркестанской Народной Армии!

Оба тюрка разом просветлели лицами, и, не сговариваясь, и не во весь голос, прокричали троекратное «Ура!».

— Дату мы проставим в Ташкенте, — продолжил я. — Тогда же обнародуем указы о присвоении некоторым офицерам корпуса очередных воинских званий. Вас, друзья, это коснётся в первую очередь, — заверил я Буриханова и начштаба. — Теперь от стихов перейдём к прозе. Размещать в Ташкенте корпус целиком, конечно, не станем. Достаточно будет одной пехотной бригады и комендантского полка. Комендантский полк начинайте формировать прямо сейчас. Пока на бумаге. Отнеситесь к этому ответственно. В полку должны служить самые достойные солдаты и офицеры, представители всех народностей, населяющих Туркестан. Так же в Ташкенте останется учебный центр. Остальные части будут размешены поблизости от столицы автономии. Чтобы к прибытию первых эшелонов места для размещения были подготовлены, квартирьеров отправите самолётом. Он ждёт на аэродроме Самары. Кстати об авиации. Вблизи Ташкента подготовлено лётное поле. Принято решение о включении в состав ТуНАр авиационного полка. Первая эскадрилья прилетит сразу после объявления о создании армии. Пока лётный состав будет укомплектован не туркестанцами. Но командующий ВВС республики генерал-полковник Алехнович обнадёжил, что в их учебном центре, что под Петроградом, проходят обучение несколько весьма перспективных лётчиков как раз из Туркестана. Так что не за горами тот день, когда в небо над Ташкентом поднимется первая национальная эскадрилья! Это же касается и моторизованных войск. Скажу больше. Среди экипажей танков и бронемашин, которые, как вам известно, в ближайшее время будут приданы вашему корпусу… теперь, пожалуй, уже армии, есть и представители Туркестана…

Примерно через час тюркские командиры покинули бронепоезд, и, весьма довольные, отправились восвояси, а я отдал команду на отправление. Нас ждал Оренбург…

* * *

Бронепоезд медленно полз вдоль перрона Оренбургского вокзала. Глядя на почётный караул, составленный из разодетых в парадную форму казаков – у всех грудь в орденах! Слыша звуки Встречного Марша, видя расфуфыренную толпу, состоящую отнюдь не из рабочих, я подумал: «А, пожалуй, прав был Куропаткин, когда уговорил меня надеть вицмундир»…

Шитый золотом, строгий и одновременно элегантный, вицмундир сидел на мне, как влитой. Об этом мне говорили друзья в Петрограде. Придав лицу надменное выражение, я сошёл с подножки на перрон. Встречающий меня атаман Оренбургского казачьего войска Дутов был явно шокирован и подавлен. Наверное, ожидал прибытия обычного пассажирского состава, когда из вагона к нему выйдет некий шпак в плохо сшитом гражданском костюме. А тут… Шикарный люксовый вагон в обрамлении грозных, но и не лишённых изящества броневагонов, ощетинившихся пушками и пулемётами. Щегольски одетая охрана, состоящая из нескольких дюжих молодцов тюркской наружности, которая высыпала на перрон в преддверие выхода главного лица.

Ах, да! Я ведь ничего не рассказал вам про свою охрану. Простите, запамятовал. Мигом всё исправлю!

— …И вот что я решил, ребята. Уж коли предстоит мне стать кем-то вроде временного правителя Туркестана, — сильно, конечно, сказано, но среди своих чего стесняться? — то будет политически верно, если моя личная охрана будет состоять преимущественно из туземцев.

Я ожидал возражений, на крайний случай – вопросов, но обломился по всем пунктам. Ёрш меланхолично пожал плечами, а Васич со словами «я сейчас!» шмыгнул за дверь. Вернулся он вместе с Ольгой, которая, по обыкновению, нашу посиделку игнорировала.

— Повтори при ней всё, что только что сказал, — потребовал Васич, обращаясь ко мне.

Я из вредности повторил слово в слово. Ольга слушала, вытирая одновременно руки о фартук: она на кухне стряпала пельмени. Когда я закончил, кивнула, и очень буднично произнесла:

— Да не вопрос! Кандидаты в твою личную охрану сейчас несут службу в «девятке». — Я посмотрел на Ерша, тот важно кивнул. — Все они представители коренных народов Туркестана, — продолжала Ольга, — все окончили курсы «Штык», и за всех я могу ручаться. Я вам больше не нужна, могу идти?

— Один вопрос, Оленька, — попросил я. — Как ты до этого додумалась?

— Было бы время, — усмехнулась наша боевая подруга, — я бы доставила тебе удовольствие: спросила бы «до чего до этого?» и так далее. Но времени изображать дурочку у меня нет, потому отвечу сразу на все возможные вопросы. Когда курсы «Штык» стали в числе прочих готовить специалистов для работы в 9-м управлении НГБ, отвечающем за охрану первых лиц государства я – их начальник – не могла не учесть многообразия наций, населяющих нашу страну. Поэтому наряду с украинской, финской, прибалтийской, кавказской группами набрала и туркестанскую: мало ли какие первые лица у нас появятся, и в каких регионах им придётся обретаться. Держала ли я при этом в уме конкретно тебя? Да, держала. А теперь пойду. Пельмени будут готовы через полчаса, к этому времени прошу закруглиться!

Так у меня появилась туземная охрана. Не сплошь одни тюрки, трое русских в ней тоже было. В том числе командир, против кандидатуры которого мне возразить было нечего. Помните Ивана, он был помощником Васича в группе, которая приехала с ним в Петроград из Каинска в начале 1917 года? Теперь это был закалённый боец. Прошёл революцию. Принимал участие во многих диверсионных операциях. А с недавнего времени работал в «девятке». Кстати, он уже полковник. Вот его-то, при участии моих друзей, и назначили начальником личной охраны зам. пред. Совнаркома Жехорского. Осталось добавить, что у моих архаровцев имелось несколько комплектов форменной одежды, которую они надевали в зависимости от случая. В том числе и очень модная, та, в которой несколько молодцов оказались на перроне Оренбургского вокзала. Шаровары заправлены в начищенные до зеркального блеска яловые сапоги. Сверху офицерская гимнастёрка, туго перетянутая портупеей. Вся одежда из чистой шерсти тёмно-зелёного окраса. На широком офицерском ремне кобура с пистолетом и кинжал в ножнах. Но главное новшество – головной убор. Лихо заломленный берет с гвардейской кокардой (красная звезда на георгиевской ленте) того же материла и цвета, что и гимнастёрка.

… Итак, я сошёл с подножки вагона и встал впереди охраны. Дутов поспешил навстречу. Вся дальнейшая церемония: прохождение мимо строя почётного караула, представление первых лиц тутошней власти, обмен рукопожатиями с представителями различных слоёв оренбургского населения – всё проходило в лучших дореволюционных традициях. Или, всё-таки, худших? По крайней мере, так наверняка думали представители рабочих, которые, оказывается, тоже присутствовали на церемонии, просто я их из окна вагона не заметил. Они неохотно жали мне руку, были кто хмур, кто раздосадован, а кто и просто зол. Надо будет это потом поправить. Пока же мы с Дутовым сели в дожидавшийся на привокзальной площади автомобиль, моя охрана лихо вспорхнула на подножки, и мы поехали в сопровождении казачьего конного эскорта.

Спросите, зачем мне понадобился весь этот цирк? Дело в том, что до Петрограда доходили упорные слухи, что Дутов – а атаман располагал на своих землях немалой властью – к центральному правительству, мягко говоря, холоден. Вот и пришлось мне показать, кто в доме хозяин, наиболее понятным атаману способом. И скажу без ложной скромности: мне это удалось! Правда, когда от обсуждения общих вопросов, где атаман проявил похвальную лояльность, перешли к конкретике, Дутов попытался артачиться. Дело касалось неприятных для атамана тем: сосуществования казаков и туземного населения в приграничных с Туркестаном районах, и отношения самого Дутова с мятежным атаманом Анненковым, который, будучи атаманом Сибирского казачьего войска, поднял вослед московско-петроградским событиям мятеж, но был выбит из Омска следовавшими на восток войсками Слащёва. Почти сразу после этого Анненков был смещён с должности, однако оружие не сложил. С верными ему казаками и примкнувшим к его отряду разноплемённым сбродом отступил в Туркестан, занял Семипалатинск и удерживал город и его окрестности до сей поры.

— …Я понимаю ваши опасения, Александр Ильич, — внушал я хмурому Дутову, — я даже признаю, что они отчасти обоснованны. Но лишь отчасти! Потому как казаки так же повинны в той напряжённости, что существует теперь на границе подконтрольных вам земель с Туркестаном. И не смейте возражать! В Петрограде, в Государственной прокуратуре, тому собрано немало доказательств! — Я посмотрел на побледневшего Дутова, и решил сбавить тон. — Не волнуйтесь, я не прибыл кого-то здесь карать, да и не наделён я такими полномочиями. Но как лицо, ответственное перед государством за положение дел в Туркестанском крае, должен вас предупредить: любое разбойное нападение на туркестанские земли впредь буду расследовать со всей тщательностью. Обещаю: последствия будут самыми тяжёлыми. Для этого у меня достаточно полномочий и воинской силы!

Лицо Дутова окаменело, и я вновь смягчил тон.

— Не подумайте, атаман, что я вам угрожаю. Ни в коей мере. Но прошу: держите границу – для того вы тут и поставлены. Дальше ни ногой, ни копытом! Договорились?

Я требовательно смотрел на Дутова. После недолгих колебаний тот неохотно кивнул.

— Вот и славно! — Я облегчённо вздохнул. — Теперь перейдём к другому, не менее важному вопросу. Государство не намерено далее терпеть существования на своей территории бандитской шайки бывшего атамана Анненкова. — Дутов опять насупился. — Для полного уничтожения этого бандформирования создаётся оперативная группа, состоящая из частей Сибирского военного округа, Сибирского, Семиреченского и Оренбургского казачьих войск. От Сибирского военного округа в оперативную группу входит отдельная пехотная бригада, усиленная артиллерией и бронетехникой. Два конных полка от Сибирского и по одному конному полку от Семиреченского и Оренбургского войска.

Дутов резко встал.

— Что такое?! — грозно поинтересовался я.

— Мне будет трудно исполнить такой приказ, — глядя прямо перед собой, чётко выговорил Дутов.

— Почему? Извольте объясниться! — потребовал я.

— Атаман Анненков мне лично известен, — сказал Дутов. — Я считаю его добрым казаком и… своим другом! К тому же он пользуется популярностью среди оренбургских казаков.

— Тогда посмотрите, что вытворяет на захваченной территории эта популярная личность, и, как вы изволили выразиться, добрый казак!

Я швырнул на стол несколько фотографий. Дутов подошёл, стал брать снимки в руки. Разглядывал, переворачивал и читал сопроводительные надписи, заверенные подписями работников прокуратуры и гербовыми печатями. Я представлял, что он сейчас испытывает. Снимки были ужасными. Особенно шокирующей выглядела фотография, на которой была изображена мёртвая женщина без одежды, с отрубленными грудями и вырванным глазом. Рядом на кол был посажен грудной ребёнок, изо рта которого торчала отрубленная материнская грудь. Закончив разглядывать снимки, атаман, не спросив разрешения, тяжело опустился на стул и расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике кителя: ему стал душно.

— Вы исполните приказ, атаман! — жёстко сказал я. — Иначе я буду расценивать ваш поступок как одобрение действий Анненкова. А чтобы вам было легче справиться с популярностью этого бандита среди ваших казаков, опубликуйте эти снимки, пусть их увидят во всех станицах!

* * *

До отъезда из Оренбурга я успел посетить Главные железнодорожные мастерские, где пообщался с рабочими. На мне был надет, разумеется, не вицмундир, и даже не мундир генеральский, но и под простого работягу тоже рядиться не стал. Надел щегольскую форму, как у моих охранников – я вам её уже описывал – на которой генеральские звёзды на погонах были мало различимы. Прицепил к гимнастёрке орден Боевого Красного Знамени – знал: среди рабочих он пользуется особым уважением.

По случаю моего прихода собрался митинг – пролетариату без этого никак! Когда меня объявили, и я вышел на трибуну, из разных уголков цеха, где проходил митинг, послышался свист.

— Чего свистите, товарищи? — весело спросил я. — Или не по душе я вам?

Стоящие ближе к трибуне от столь откровенного вопроса вроде смутились. Только старый рабочий с обвислыми седыми усами пробурчал под нос:

— Чёрт тебе товарищ…

Сказал он это негромко, но я услышал и попытался поймать его взгляд, но рабочий тут же опустил глаза. В это время из дальних рядов послышалось:

— А чего ж ты, мил человек, к нам не в той одёже пришёл? Али запачкать побоялся?

— Не в той, говоришь? — я пошарил в толпе глазами. — А в какой надо было? Где ты там прячешься? Выходи вперёд, не бойся, потолкуем!

— А я и не боюсь! — Через толпу стал протискиваться крепкий мужчина средних лет в промасленной спецовке. Встал перед трибуной, посмотрел мне прямо в лицо, усмехнулся.

— Вот он я, весь перед тобой!

— Так в какой одежде я должен был к вам придти? — ещё раз спросил я.

Ничуть не смущаясь, рабочий ответил:

— Ты, товарищ – или может, господин? Как нам тебя правильно величать? — ты тут перед нами дурочку-то не валяй. Слыхали мы, как ты в шитом золотом мундире перед местными буржуями да казаками кренделя выписывал! Скажешь, не было этого?

— Почему не было? — пожал я плечами. — Было.

Рабочие зароптали, и мне пришлось повысить голос.

— Этот мундир, товарищи, ко мне, стоящему на этой трибуне, отношения не имеет…

— Как так? — воскликнул рабочий. — Чужой, что ли, надевал? Вот потеха!

Возникший смех перекричать было ещё труднее, мне пришлось поднапрячь связки.

— Да ты дослушай сперва, а уж потом зубы скаль!

Рабочий повернулся к толпе, поднял вверх обе руки и громко прокричал:

— Тише, товарищи, он, оказывается, ещё не всё сказал!

Шум и смех пошли на убыль. Рабочий повернулся к трибуне и предложил:

— Говори!

— Спасибо, — поблагодарил я и вновь обратился ко всей аудитории: – Товарищи, с атаманом Дутовым я общался как представитель государства – нашего с вами государства! И мундир мне нужен был для того, чтобы атаман знал своё место и отнеся ко мне с должным уважением!

— И что, получилось? — спросил рабочий. — Испугался атаман мундира?

— По крайней мере, главенство моего мундира над собой признал!

— Слышь, братва, — повернулся рабочий к товарищам, — Дутов перед позолоченной тряпкой спасовал!

Я смеялся вместе со всеми, а когда смех стал стихать, вновь обратился к рабочему:

— И всё-таки ты неправ, товарищ. Дутов спасовал не перед мундиром, а перед властью, которую он – этот мундир – олицетворяет. Перед той властью, которую мы с вами установили в 1917 году! Перед нашей с вами властью!

Наконец я дождался оваций. Теперь на меня смотрели вполне доброжелательно, и говорить мне стало намного легче.

— К вам же я пришёл в своей повседневной одежде потому, что вас, товарищи, мне на место ставить не надо. Это вам позволено ставить на место таких, как я. Что сегодня вы наглядно и продемонстрировали!

Встреча прочно встала на дружеские рельсы, и то, что начиналось «за упокой», благополучно завершилось «во здравие»…

* * *

Заполучить во время «чаллы» капельку тени считается в Ташкенте большой удачей. (Не знаешь, что такое «чалла»? Счастливый человек, да?) А коли в твоём распоряжении целый тенистый парк, то ты уже не просто человек, который на «ты» с удачей, ты Полномочный представитель ВЦИК и СНК в Туркестанском крае, о чём оповещает вывеска перед входом в резиденцию. Впрочем, в самое пекло, спасение лучше искать не в тени деревьев, а в доме, где для такого случая припасено оборудованное под жильё подвальное помещение. А чтобы вас оставили последние сомнения, скажу, что дом этот – двухэтажное здание из обожжённого серо-жёлтого кирпича – и по сей день жители Ташкента именуют не иначе как «Великокняжеский дворец». Ну а для царского родственника, пусть это и опальный князь Николай Константинович (из «Великих»!), как попало строить не будут, верно?

Спросите, почему я выбрал для резиденции «Великокняжеский дворец» а не «Белый Дом» – резиденцию туркестанских генерал-губернаторов? А вот Куропаткин такого вопроса задавать не стал, а очень обрадовался моему выбору (хотя и удивился поначалу, по-моему, тоже). Сейчас сидим мы с ним, оба два, в парковой беседке, поскольку уже вечер, и на улице даже лучше, чем в прохладном помещении. Благоухания тут всякие и лягушки свистят.

К беседке подходит Иван – всех охранников начальник и спецназа командир. Встал молча, выжидательно поглядывает на Куропаткина. Старик всё понял, не впервой. Скоренько откланялся и пошёл к дому. Иван проводил его взглядом, потом доложил:

— Турани прибыл.

— Давай его сюда, — распорядился я.

Турани, скажу я вам, это отдельная песня!

Если Буриханов, как и я, живёт открыто (кстати, в «Белом Доме»), щеголяет в генерал-лейтенантском мундире, командует ТуркВО, а по совместительству ещё и ТуНАр, то начальник Туркестанского НГБ живёт, мягко говоря, странной жизнью. То разъезжает в открытом авто, а то начинает «шифроваться» почище любого британского агента. Это ведь у них в моде – рядиться не пойми под кого, включая дервишей. Вот и Турани туда же. В защиту друга скажу: есть у него основания так поступать. Во-первых, он ведёт охоту за всякого рода внутренними и внешними врагами, и «под прикрытием» ему это делать сподручнее. Во-вторых, на него самого идёт охота, и так ему легче стряхивать недругов с хвоста. В-третьих, ему постоянно приходится мотаться по всему Туркестану и окрестностям, и есть много мест, где за его голову отвалят немалый бакшиш. Вот и теперь он предстаёт передо мной в национальной одежде, простой такой узбекский хлопец.

Как и положено, сначала предлагаю гостю чай. Две пиалы осушил, одну за другой, с третьей в руках приступил к докладу.

— Гилянской республике скоро кирдык придёт. После того, как Закавказская федерация отозвала оттуда своих добровольцев, тамошние правители опять власть делят, вот-вот друг дружке в глотки вцепятся. И как только это произойдёт, шахские войска быстро там порядок наведут!

— Откуда заешь? — спрашиваю. — Ты, случаем, не в Решт ездил?

Турани делает очередной глоток из пиалы и утвердительно кивает.

— Зачем?

— Агентурную сеть налаживал. Должен же я знать, что у соседей творится?

— Так там наверняка у закавказцев свои агенты есть, — говорю.

— И что? — недоумевает Турани. — Прикажешь по каждому пустяку с Баку связываться?

Такую глупость я ему действительно приказать не могу. Тем более: дело сделано.

— Ладно, проехали. Докладывай дальше.

— А дальше всё очень интересно, — сказал Турани. — Грядёт на тебя большое покушение.

Грудь слегка сдавило. Не от страха. Просто неприятно про себя такие вещи слышать.

— Когда? — спрашиваю. Вопрос глупый, но ответ я получаю незамедлительно.

— Во время твоего визита в Бухарский эмират.

— Погоди, погоди, — пытаюсь вникнуть в ситуацию. — Программа визита ведь согласована. Переговоры пройдут в Новой Бухаре в салоне моего бронепоезда. И где тут покушение?

— А прямо на бронепоезд и нападут, — очень будничным тоном ответил Турани, — сразу после того, как ты тронешься в обратный путь.

— Ну тогда это не просто покушение, а целая войсковая операция, — возразил я.

— По терминологии Буриханова, наверное, да, — согласился Турани. — А по моим понятиям – покушение, раз целью акции являешься один ты.

— Пусть так, — решил прекратить я совершенно бесполезный спор. — Меня, если честно, интересует иное: неужели эмир решился на подобный шаг?

— Ещё не решился, и, по моему разумению, не решился бы никогда, кабы его к этому усиленно не подталкивали, — уверенно ответил Турани. — Он хоть и не трус, но так и не дурак?

— Что-то я тебя, корова, толком не пойму…

Турани поморщился. Он знал происхождение этой присказки, но не очень любил, когда я использовал её против него. А я специально. Нечего туман напускать!

— На эмира давят, — сказал Турани, — притом с двух сторон.

— Это интересно, — подбодрил я гэбиста. — Давай-ка поподробнее!

— Одной из сторон, как ни покажется тебе странным, являются младобухарцы.

— Им-то какой резон? — удивился я. — Они же наши союзники.

— Это так, — кивнул Турани. — Но они ждали, что мы сразу пойдём на Бухару войной, а мы затеяли переговоры.

— Ишь ты, войной, — хмыкнул я, — а повод?

— Вот и я им говорю: нужен повод…

— Дальше можешь не продолжать, — сказал я. — Они решили дать нам этот повод. Через своих сторонников в окружении эмира склонить того к нападению на мой бронепоезд.

— Как-то так, — одобрил ход моих мыслей Турани.

— А вторая сторона – кто? — спросил я.

— Джунаид-хан, — ответил Турани, — фактический правитель Хорезма. Он, как тебе известно, от всех переговоров с центральной властью отказывается, требует независимости для Туркестана и собирает силы для войны с нами. Бухарская армия ему ой как не помешает!

— И у него при бухарском дворе тоже немало сторонников. — Вот теперь мне стало ясно всё, кроме одного. — И что ты мне посоветуешь в этой ситуации делать?

— Ничего, — пожал плечами тюрок. — Я имею в виду, делай то, что уже наметил: отправляйся на переговоры.

— А гарантии моего благополучного возвращения обеспечишь ты, я правильно понял?

— Слушай, откуда ты всё знаешь? — деланно изумился Турани. — Потому что умный, да?

— А ты думаешь, почему меня к вам прислали? — усмехнулся я. — Должен же кто-то вас уму-разуму учить.

Турани чуть не поперхнулся последим глотком чая, отставил пустую пиалу в сторону и спросил:

— Хочешь, расскажу, как я собираюсь обеспечить твоё возвращение?

— Валяй, — разрешил я.

— Что за слово такое «валяй»? — поблёскивая весёлыми глазами, как бы возмутился Турани. — Кого валяй, зачем валяй? — Потом резко сменил тему. — Ладно, слушай… После того, как переговоры между тобой и эмиром завершатся ничем… Я ведь правильно понимаю: вы вряд ли договоритесь?

— Скорее всего, не договоримся, — подтвердил я.

— Эмир будет очень зол и даст команду напасть на бронепоезд. И вы, конечно, отобьётесь без особого труда, при условии, что не будет повреждён путь. Верно?

— Если со стороны нападающих не будет использована тяжёлая артиллерия, так оно и будет, — подтвердил я.

— За это можешь не волноваться, — заверил меня Турани. — Дальше обычной полевой артиллерии дело не пойдёт. А на ходу она вам не очень-то и страшна. Ход же мы вам обеспечим: подрыва полотна не будет! Как тебе план?

— Неплохо… — На этом я решил закрыть тему – У тебя что-то ещё?

Турани помрачнел лицом.

— Дурные новости у меня есть.

— Говори!

— В Текинском полку брожение. Посланцы Джунаид-хана подбивают полк к мятежу.

— Это серьёзно, — согласился я. — Буриханову сообщил?

— Ещё не успел. Завтра сообщу. Только это не все плохие новости.

— Что ещё?

— Я располагаю абсолютно достоверной информацией, что Джунаид-хан приказал своим агентам, которые у него имеются на нашей территории, оберегать Буриханова от покушения.

— Что, вот так в открытую и приказал? — спросил я.

— Намекаешь на то, что Буриханова хотят подставить? — догадался Турани. — Всё, конечно, может быть. Только информация эта не открытая, как ты предположил, а секретная, и я заплатил за неё жизнями двух своих агентов.

— Вот что, — твёрдо сказал я. — Проверить информацию, конечно, необходимо. Только имей в виду: я в предательство Буриханова не верю!

* * *

Легче всего было сказать «не верю!», а потом полночи ворочаться в кровати терзаясь сомнениями. Для начала я (мысленно) обратился за советом к друзьям.

Ёрш. — Буриханов убеждённый сторонник «Единой и неделимой». К сепаратизму не склонен. Искренне желает счастья своему народу. Эрго: будет отстаивать автономию Туркестана в составе России.

Васич. — Буриханов честный офицер, не склонный к интригам. В спину бить не станет. Правда, вспыльчив.

Ольга. — Был вспыльчив. Теперь научился держать себя в руках. Хороший парень, без гнильцы.

Так отзывались мои друзья о Буриханове накануне отъезда. И моё мнение от их не отличается. Тогда всё верно? Можно засыпать? Погоди, Жехорский. Вспомни, с кем ещё ты говорил о Буриханове?..

Львов. — Поручусь ли я за Бека головой? Да. Но только пока он здесь, в России. Предугадать, как он поведёт себя, когда окажется в родных местах – не берусь. Бек потомок очень древнего тюркского рода. Может даже тимурид, или его род ещё древнее, я в такие подробности не вдавался.

Вот! Вот, Жехорский, что не даёт тебе уснуть. Буриханов, очень может быть, прямой потомок тюркских царей. И что в таком случае может ему предложить (или уже предложил?) Джунаид-хан? Корону правителя Туркестана? Вероятно… и армию в придачу! Вместе с теми войсками, что находятся в подчинении у самого Буриханова и (не стоит себя обманывать) пойдут за ним, это внушительная военная сила. Если Буриханов предаст – разразится страшная война, конца которой ты, Жехорский, не увидишь, потому что пустишь себе пулю в лоб, поскольку Буриханов и его ТуНАр – это твой проект! А теперь, спокойной ночи!

БУХАРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

На переговоры в Каган (Жехорский по «старой» памяти так называл Новую Бухару) полпред ВЦИК и СНК в Туркестанском крае прибыл в дурном расположении духа, что было обусловлено целой россыпью причин. Во-первых, Михаил Макарович не ждал от встречи в верхах обнадёживающих результатов. Во-вторых, после того, что Турани сообщил о Буриханове, генерал-полковник Жехорский не был на все сто уверен в командующем ТуркВО и ТуНАр – и это на пороге масштабной войны! В-третьих, произошла размолвка с Куропаткиным. Последнее было особенно досадно, ибо случилось по причине того, что Жехорский, памятуя о готовящемся на бронепоезд нападении, решил оградить своего внештатного помощника от опасности. Куропаткин же, узнав, что его не берут на переговоры с эмиром, с которым был лично знаком, надулся, и все последующие дни старательно избегал общения с шефом, кроме как по службе. «Ну и хрен с ними обоими!» – решил раздосадованный Жехорский, имея в виду Куропаткина и пока ещё ни в чём не повинного эмира, перед тем как начал облачаться в вицмундир, в то время как влекущий его состав уже отстукивал приветствие на входных стрелках Кагана.

Его Высочество Сейида Алим-хана, эмира Бухары, дорога от Арка (главной цитадели эмирата) до железнодорожной станции также не радовала. Утром в тронном зале он внимал последним перед отбытием на переговоры советам своих приближённых. И ни один не посоветовал искать мира. Наоборот, все склоняли его к войне. Кое-кто даже советовал вообще не ездить в Новую Бухару самому, а отправить туда лишь войска. Шакалы. Глупые, жадные, трусливые шакалы! Они ещё пресмыкаются у его ног, но служат ли они ему так же ревностно, как и прежде? Нет! По крайней мере, не все…

Погружённый в свои мысли эмир даже не заметил, как его кортеж обогнал свернувшую на обочину артиллерийскую батарею.

А ведь поначалу, когда в России произошла эта проклятая революция, показалось, что, хвала Аллаху, всё не так уж и плохо. Первое Временное правительство подтвердило статус Бухарского эмирата и Хивинского ханства, и даже откликнулось на просьбу вывести с их территории все русские войска. Правда, Асфендиар-хану это, в конечном итоге, вышло боком. Налетел из пустыни чёрный смерч и унёс хивинского хана прямиком в объятия райских гурий. А этот выскочка Джунаид-хан обтёр о халат убитого обагрённую царственной кровью саблю и отдал трон слабохарактерному Сеиду Абдулле. И не спрашивайте, кто теперь на самом деле правит в Хорезме! В Бухаре же до времени жизнь текла своим, веками устоявшимся порядком: богатые – богатели, нищие – нищали, придворные – воровали. Смутьянов, которых было в достатке и в прежние времена, и которые теперь именовались «младобухарцы», кидали в зиндон (тюрьму), публично казнили на площадях и резали втихомолку. И даже когда в далёком Петрограде сменилась власть, здесь, на южной окраине Туркестана, всё продолжало идти своим чередом. Скажу больше. И Хива и Бухара, глядя на то, как сидящая в Ташкенте власть продолжает корчиться в постреволюционных судорогах, стали с вожделением поглядывать на соседние земли. И кабы не русские гарнизоны, которые пусть и без особой охоты, но продолжали нести предписанную уставом службу, давно бы уже прирезали себе пару-другую лакомых кусочков. Когда же в прошлом году в центральной России вспыхнул мятеж, отголосок которого буквально разметал ташкентскую власть по разным городам и улусам, каждый из которых стал кричать о своём праве на независимость, стало казаться, что вожделенный час пробьёт со дня на день. Но центральная власть устояла, и даже победила в какой-то малопонятной на здешних землях войне. И тогда Россия сподобилась, наконец, повернуть голову в сторону Туркестана. Началось всё с того, что на всей территории Туркестана активизировались последователи «Красного ислама». Это вредоносное для истинной веры учение стало проникать во все уголки древнего Турана много раньше, но до поры приносило вреда даже меньше, чем те же младобухарцы и младохивинцы. А тут, подобно тому, как безобидные ручейки весной превращаются в бурлящие потоки, «Красный ислам» стал набухать и разливаться, смущая чернь и толкая её на неповиновение. Думается, не случайно это горестное для истинных последователей Мухаммеда событие совпало с прибытием в Туркестан некоего имама Турани, который помимо того, что его называют главным проповедником «Красного ислама», ещё и представляет в крае службу, сменившую при новой российской власти ведомство генерала Джунковского. И они ещё говорят об отделении церкви от государства!

Когда же в Туркестан стали прибывать обученные в России, но состоящие в основном из уроженцев Туркестана части, от Джунаид-хана пришло возмутительное по своей дерзости послание, где тот прямо обвинил эмира Бухары в медлительности, которая поставила под вопрос объявление джихада и значительно сократила приток свежих сил в войска самого Джунад-хана. Впрочем, последнее обстоятельство Сейида Алим-хана скорее обрадовало: по численности бухарское войско по-прежнему превосходило отряды зарвавшегося туркменского хана. Но эта радость была недолгой. В Ташкент прибыл полномочный представитель центрального российского правительства, который сразу же сосредоточил основное внимание на укреплении властной вертикали, ось которой должна проходить через Ташкент. Хуже того. Вслед за ним прибыл новый командующий ТуркВО и привёл с собой полноценный армейский корпус, состоящий из уроженцев Туркестана. Это дало возможность объявить о развёртывании на территории края целой мусульманской армии, подчинённой центральной власти. Не радовала и личность нового командующего. Буриханов является прямым потомком очень древнего тюркского рода и по знатности не уступает роду Мангыты, из которого происходят эмиры Бухары. Русские вполне могут провозгласить Буриханова правителем всего Туркестана и потребовать от Сейида Алим-хана склонить перед ним голову, как предок эмира склонил голову перед русским царём.

Обуреваемый тяжёлыми мыслями, прибыл эмир к железнодорожному вокзалу, прошёл через здание на перрон и замер, поражённый в самое сердце. На первом пути стоял поезд его мечты: ощетинившийся стволами пушек и пулемётов бронированный джинн с двумя пассажирскими вагонами высшего класса посредине. Если бы у него был такой поезд… Вздохнув, эмир ступил на ковровую дорожку, которая была расстелена прямо до подножки салон-вагона.

— …Если вы желаете сохранить хоть какую-то власть, ваше высочество, примите совет: проведите в эмирате демократические реформы. Передайте бразды правления в руки Меджлиса, но не назначенного вами, а избранного народом. И тогда, может быть, вам будет позволено остаться номинальным главой государства…

Жехорский произносил тираду с некоторой ленцой, как бы и не рассчитывая на то, что визави воспользуется заложенным в ней советом.

Так оно и случилось.

Лицо тучного Сейида Алим-хана налилось багрянцем, он резко встал с места.

— Это всё, что вы можете мне посоветовать? — грозно спросил он.

Жехорский, понятно, не испугался, остался сидеть, ответил лаконично:

— Боюсь, что так.

— Вы не оставляете мне выбора! — рявкнул эмир заранее отрепетированную фразу, повернулся и вышел вон.

Жехорский тут же принялся стаскивать осточертевший вицмундир.

В здании вокзала царила суматоха. Рядом со входом, с привокзальной площади была разобрана часть стены, через образовавшийся проём в зал ожидания вкатывали пушки.

— Постарайтесь захватить бронепоезд с наименьшими повреждениями. Он мне ещё пригодится! — приказал эмир стоящему навытяжку офицеру и в сопровождении свиты покинул помещение.

Жехорский ещё не закончил переодеваться, когда вздрогнул от грохота, который раздался из коридора. Чертыхнувшись, он поспешно натянул гимнастёрку и выглянул за дверь. В коридоре бойцы охраны поспешно опускали на окна бронированные шторки.

— А вы не торопитесь? — спросил недовольный Жехорский у Ивана, который руководил работами.

— А ты глянь в перископ, что на вокзале делается, — посоветовал начальник охраны.

Перископом именовался оптический прибор, напоминающий тот, каким пользуются моряки на подводных лодках: окуляр находится внутри вагона, а объектив располагается на уровне крыши.

Жехорский воспользовался советом и навёл перископ на окна вокзала. Они были по-прежнему задёрнуты шторами, но не везде плотно, и различить с помощью оптики, что творится внутри помещения, было можно.

— Судя по тому, что в здании помимо пушек ещё и много солдат, они надеются захватить бронепоезд, — сказал Жехорский, отрываясь от окуляра.

— Точно, — кивнул Иван. — Видел я, как его недобитое высочество пялилось на нашего красавца. Завистливо так пялилось, нехорошо…

— А чего мы тогда стоим? — спросил Жехорский. — Выходная стрелка наша?

Когда прибывали в Каган, у одиноко торчащей в горловине станции будки стрелочника, прикрывшись корпусом бронепоезда, высадили маленький десант, который должен был обеспечить «зелёный» коридор. Что именно там происходило, Иван не знал, но в своих ребятах был уверен, потому ответил без колебания:

— Наша!

— Паровозы под парами? — продолжал допытываться Жехорский.

Из-за сложившейся ситуации «чёрный» паровоз в Каган брать не стали, оставили на ближней к границе с эмиратом станции, а сюда прибыли на «боевых» паровозах.

— Слышь, пыхтят? — ответил вопросом на вопрос Иван.

— Так чего стоим? — воскликнул Жехорский. — Давай команду на отправление!

— А с «гостеприимными» хозяевами рассчитаться? — спросил, как попросил, Иван. — Или ты хочешь, чтобы они нам вслед палили?

Соблазн проверить в деле всю огневую мощь бронепоезда разом был велик, и Жехорский решился.

— Ладно, командуй!

Иван включил внутреннее переговорное устройство.

— Приготовиться. Огонь по команде из всех стволов.

— Не жди, когда они начнут первыми, — приказал Жехорский. — Пали, как только в окне покажется первый ствол.

— Есть! — коротко отозвался Иван.

В будке обходчика устраняли последствия короткой схватки. Совсем недавно сюда пожаловал наряд бухарцев, чтобы проконтролировать правильное положение выходной стрелки, которая должна была запереть бронепоезд на пути. Десантники с бронепоезда наряд повязали. Поскольку команды убивать не было, пришлось повозиться, и как результат – один раненный ножом в руку.

Раздавшийся со стороны вокзала орудийный залп и дружный треск пулемётов заставил десантников метнуться наружу.

— Ни хрена себе… — сказал самый невыдержанный, остальные смотрели молча, поразевав рты.

На их глазах здание вокзала превращалось в ничто, в прах, в мусор. Крыша и стены складывались, как карточный домик, во все стороны летели осколки, а потом картину заволокло огромными клубами пыли.

— Рви стрелку, открывай семафор! — приказал старший группы, и вовремя. Из огромного облака пыли показался бронепоезд, который целый и невредимый катил в их сторону.

Эскорт эмира не успел ускакать далеко от станции, когда началась стрельба. Услыхав близкую канонаду, которая, впрочем, довольно быстро стихла, Сейид Алим-хан остановил скакуна. Эмир смотрел на поднимающиеся над Новой Бухарой клубы чёрного дыма, и, поигрывая кожаной камчой, ждал вестей. Ожидание не стало долгим. Запылённый всадник скатился с седла, резво подбежал к стремени владыки и торопливо заговорил. И без того невесёлое лицо эмира стало совсем мрачным. Не дослушав до конца, он со всей дури стеганул вестника камчой. Тот вскрикнул, и, закрыв лицо руками, повалился на дорогу. Эмир повернул коня, и, увлекая за собой конвой, поскакал в сторону Бухары. Сзади остались чёрный дым на горизонте, лежащий в дорожной пыли человек, да одинокий конь, стоящий на обочине с низко опущенной головой.

Кроме эмира, дым над железнодорожной станцией видел всадник, чей конь стоял на вершине холма. Отсюда была видна долина с протекающей по ней мелкой речушкой, насыпь железной дороги и наведённый над руслом речушки железнодорожный мост, небольшой, всего один пролёт. Где-то в километре от моста, если мерить в сторону Новой Бухары, насыпь уходила за поворот. И вот там показались два столба поднимающегося над паровозными трубами дыма. Несмотря на то, что сам состав был скрыт холмами, всадник без труда определил: приближается бронепоезд. Последовал сигнал, и от группы всадников, что гарцевали у подножия холма, отделился один и поскакал к мосту, размахивая над головой чем-то ярким. Два спешившихся всадника, которые до этого просто сидели на корточках невдалеке от ближнего к холму устоя моста, вскочили и побежали к тому месту, где на земле лежал конец бикфордова шнура. Расчёт был прост. Если взорвать мост – бронепоезд застрянет здесь надолго. За это время можно подтянуть артиллерию. Ну а дальше, как говорится, «дело техники». А ведь Турани твёрдо обещал Жехорскому, что ничего подобного не случится. Потому и прозвучали со стороны противоположного устоя выстрелы, которые поразили сначала обоих взрывников, а потом и попытавшегося повернуть на скаку коня всадника. Командиру на холме даже не пришлось отдавать новой команды. Его люди замешкались лишь на какие-то секунды, а потом с яростными воплями поскакали к мосту. Одни, чтобы разобраться со стрелками, другие, чтобы поджечь-таки треклятый шнур. Выглядела атака внушительно, и была притом абсолютно бесполезна. Бронепоезд уже выкатил из-за поворота и быстро приближался к мосту. Вся кавалерийская лавина попала в зону поражения его орудий. Первые же разрывы легли среди всадников. Атака разом захлебнулась. Выжившие поворачивали лошадей и спешили в сторону холмов, а бронепоезд продолжал посылать им вслед смертоносные «гостинцы».

Когда бронепоезд, продолжая плеваться огнём, переехал мост, людей Турани возле него уже не было. О них напоминало лишь удаляющееся облачко пыли, выбиваемой копытами резвых коней…

ВОЙНА

Командующий ТуркВО генерал-лейтенант Буриханов докладывал Совету безопасности республики, стоя возле огромной занимающей почти всю стену карты.

— …После того, как территория Советской Федеративной Республики Туркестан декретом ВЦИК была значительно расширена за счёт включения в её состав большей части Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областей, пропорционально возросла зона ответственности Туркестанского военного округа. Однако я бы сильно сгустил краски, если бы объявил в связи с этим о каком-то повышении военной опасности. Скажу больше, после проведения успешной войсковой операции по ликвидации бандитских формирований бывшего казачьего атамана Анненкова силами преимущественно самих же казаков, обстановка на северо-востоке республики пришла в норму. Полагаю, для поддержания должного порядка на всей территории к северу от Сырдарьи и от Семиречья до Алтайских гор достаточно воинских гарнизонов, размещённых по месту их постоянной дислокации, казачьих формирований и внутренних войск. То же самое можно сказать о регионе, тяготеющем к Ферганской долине. Крепнет наша пограничная стража, которая постепенно берёт под контроль внешние границы с Китаем и Ираном на всём их протяжении.

Всё, мною сказанное, в то же время не означает, что военной угрозы республике больше нет. Такая угроза существует. И она не столько внешняя, сколько внутренняя, поскольку исходит от государств, признавших в своё время над собой российский протекторат. Я имею в виду Бухарский эмират и Хивинское ханство. Вопреки воле собственного народа, который по-прежнему желает жить в мире с великой Россией, правители Хивы и Бухары в последние годы неоднократно грубо нарушали принятые на себя союзнические обязательства, а теперь усиленно готовятся к полномасштабной войне. Хотя тут я неправ. Война нам уже объявлена! После нападения на поезд Полномочного представителя ВЦИК и СНК по Туркестанскому краю это можно считать свершившимся фактом!

Никто из присутствующих на заседании к словам командующего претензий не предъявил. Все войны хотели, а раз появился повод, то и объявили, после чего вновь пригласили Буриханова к карте, чтобы тот доложил план военной компании.

— …Для наступательных действий штаб ТуркВО предлагает использовать исключительно части ТуНАр, из которых будут сформированы две группы войск: Западная и Восточная. Остальные части округа остаются на время проведения операции в оперативном резерве. В качестве вспомогательной военной силы будут задействованы суда Амударьинской флотилии, базирующейся в городе Чарджуй. На первом этапе операции предполагается захватить Бухарскую крепость. Эта задача возлагается на Восточную группу, которая будет вести наступление на Бухару со стороны Самарканда. В это время Западная группа занимает плацдарм севернее Бухары, обеспечивая прикрытие Восточной группы от флангового удара со стороны Хивы. На втором этапе операции Восточная группа будет вести наступление вглубь Бухарского эмирата с выходом на завершающей стадии на границу с Афганистаном. Западная группа поведёт наступление вглубь Хивинского ханства, продвигаясь по обоим берегам Амударьи, займёт Хиву и продолжит преследовать противника до его полного уничтожения…

* * *

— Вот это я понимаю: отсалютовали так отсалютовали!

Буриханов от души веселился, Жехорский делал вид, что к нему веселье никакого отношения не имеет. Дело происходило на перроне Ново-Бухарского вокзала. Территория вокруг бывшего станционного здания была расчищена, но само сооружение по-прежнему являло собой кучу мусора, в которую его превратил залп бронепоезда.

Подошёл Турани, и веселье тут же оставило Буриханова. Взаимоотношения двух силовиков откровенно беспокоили Жехорского. В своё время он запретил Турани публично выказывать недоверие Буриханову, но негласной проверки запретить, разумеется, не мог. Проверка связей командующего ТуркВО подозрений не подтвердила, но и не опровергла на полные сто процентов. Да и не могла, поскольку Буриханову по статусу приходилось встречаться с очень многими людьми, в том числе и с теми, кто не был замечен в добром отношении к новой власти. Буриханов о проверке, разумеется, узнал, и, как любой нормальный человек на его месте, был этим страшно возмущён. Чтобы не допустить публичных разборок, Жехорскому пришлось вмешаться. Откровенный разговор между Турани и Бурихановым состоялся в его кабинете в «Великокняжеском дворце» без лишних свидетелей. Выяснение отношений было бурным, закончилось всё, правда, примирением, но, по мнению Жехорского, примирением неполным.

— …Как говорят наши русские друзья, «Доверяй, но проверяй», — сказал Турани, обращаясь к Буриханову. — Как друг, я тебе доверяю. Но если на твоё имя упадёт хотя бы тень подозрения – будет новая проверка! Это я тебе как начальник НГБ республики обещаю. Да и как друг тоже!

Отношения между силовиками восстановились, но былая задушевность из них исчезла.

Обогнув развалины, генералы вышли на привокзальную площадь. Прямо посреди неё был разбит огромный шатёр, внутри которого располагался полевой штаб ТуркВО. У стола с картой их встретил начальник штаба, который доложил о последних изменениях в расположении войск.

— …В настоящее время войска Западной группы продолжают занимать позиции на плацдарме к северу от Бухары. Как только они завершат манёвр, войска Восточной группы начнут выдвижение на позиции для штурма Бухарской крепости.

— Покажите точное расположение каждой бригады и конной группы! — потребовал Буриханов.

— Слушаюсь! — коротко кивнул начальник штаба. — Начну с Восточной группы. Третья бригада находится здесь, в районе Новой Бухары. Здесь же сосредоточена вся тяжёлая артиллерия. Четвёртая бригада заняла позиции к северо-западу от столицы эмирата. Конная группа Юмашева, которая в штурме Бухары задействована не будет, дислоцирована южнее Самарканда. Теперь Западная группа. Большая часть Первой бригады и весь приданный ей отдельный танковый батальон заняли позицию на Северном плацдарме. Остатки бригады продолжают подтягиваться туда из Чарджуя. Эшелоны со Второй бригадой растянулись от Мерва до Чарджуя. Текинская конная группа находится в районе Лютфабада…

— А где находится авиация? — неожиданно вмешался в разговор Турани.

Начальник штаба покосился на Буриханова, тот кивнул.

— Первая авиационная эскадрилья в настоящее время базируется на аэродроме вблизи Самарканда, — доложил начальник штаба.

— А нельзя хотя бы один самолёт перебросить в Асхабад? — попросил Турани.

— Зачем? — удивился Буриханов.

— Есть сведения, что Джунаид-хан может предпринять поход на Асхабад, — ответил Турани.

— Это как, через Каракумы? — удивился командующий. — Бред!

— Погоди, — остановил его Жехорский. — Лучше ответь: насколько хорошо укреплён Асхабад?

— Достаточно хорошо! — уверенно ответил Буриханов. — В городе сильный гарнизон, есть бронепоезд. Нападение кочевников отобьют, я ручаюсь!

— Турки так же думали про Акабу, — заметил Турани, — однако Лоуренс, проведя арабов через пески, взял её.

— Джунаид-хан не Лоуренс, а Асхабад не Акаба! — раздражённо парировал Буриханов.

— Погодите! — прервал спорщиков Жехорский. — Появление в нашем тылу крупной конной группировки противника, в то время как мы убираем оттуда все мобильные части, опасно уже тем, что может спровоцировать восстание.

— Катера, — сказал начальник штаба.

— Что катера? — не понял Жехорский.

— Со дня на день в Красноводске закончится разгрузка доставленных по морю специальных мелкосидящих катеров для Амударьинской флотилии. Потом они будут отправлены по железной дороге в Чарджуй.

Буриханов нахмурился.

— Это серьёзно? — спросил у него Жехорский.

— Если катера не прибудут в Чарджуй к началу второй стадии операции? — уточнил Буриханов. — Как тебе ответить? Во всяком случае, это затруднит поход на Хорезм. Поступим так, — Буриханов повернулся к начальнику штаба. — Распорядитесь отправить в Асхабад звено самолётов. Пусть проведут авиаразведку в направлении пустыни. Сообщите также в Красноводск, чтобы усилили охрану состава с катерами. Перебросьте на ветку Красноводск-Асхабад два бронепоезда. И задержите Текинскую конную группу в Лютфабаде…

* * *

Жехорский наблюдал, как падает вниз знамя эмира, а над воротами Арка водружают флаг СФРТ, когда рядом остановился запыхавшийся Турани.

— Где Буриханов? — спросил он.

— Не знаю, — пожал плечами Жехорский. — Где-то здесь был. А что случилось?

— Отряды Джунаид-хана прошли через Каракумы и подходят к Асхабаду!

— Подумаешь, новость, — фыркнул Жехорский. — Об этом ещё вчера стало известно. Лётчики обнаружили в песках большой конный отряд. Тебе, кстати, спасибо, вовремя озаботился о проведении авиаразведки. Потому и состав с катерами задержали в Асхабаде, и все бронепоезда туда стянули. Если Джунаид-хан туда сунется – его встретят, как надо! И потом, туда ведь идёт Текинская конная группа.

— Никуда она не идёт! — сквозь зубы сказал Турани.

— Не понял? — нахмурился Жехорский. — Объясни!

— А чего тут объяснять! — воскликнул Турани. — Группа отказалась выполнять приказ и там вот-вот может начаться мятеж!

К Турани подбежал один из его людей и что-то зашептал на ухо. Выслушав сообщение, Турани жестом отпустил посланца, лицо его сделалось задумчивым.

— Новые неприятности? — поинтересовался Жехорский.

— Не знаю, — покачал головой Турани. — Может, да, а может, и нет… — Потом посмотрел на Жехорского. — Буриханов только что вылетел на посыльном самолёте в неизвестном направлении. Полагаю, он направляется в Лютфабад.

— И что это, по-твоему, может означать?

— Скоро узнаем, — усмехнулся Турани. — Или всё образуется, или тебе придётся подыскивать нового командующего ТуркВО.

— Почему ты так уверен, что нет какого-то третьего варианта? — спросил Жехорский.

— Потому что я принял необходимые меры, — ответил Турани.

* * *

На вершине минарета была оборудована снайперская позиция. Отсюда хорошо просматривалась площадь, которая теперь больше напоминала плац. В разных её концах стояли отдельные группы всадников, которые вместе должны были составлять Текинскую конную группу. В центральной части площади располагался самый многочисленный отряд. Это были ветераны Текинского конного полка, который составлял основу группы. От их решения зависело: пойдёт большая часть туркменских конников против Джунаид-хана, как того требовал приказ командования ТуНАр, или присоединится к его войску, ступив на путь измены. Когда на площадь влетел всадник в белой рубашке, снайпер навёл оптику на него. Это был Буриханов, возбуждённый и злой. Он встал напротив ветеранов и стал кричать им что-то отсюда неслышное, но, судя по лицам, на которые стрелок наводил прицел, весьма обидное. Потом из строя выехал всадник, который вступил с Бурихановым в спор. Снайпер его узнал. Это был главный подстрекатель, агитировавший в пользу Джунаид-хана. Ругались недолго. Всадники разъехались в противоположные концы площади и обнажили клинки. Конная группа сомкнула строй по периметру импровизированного ристалища, впервые за последние часы проявив единство. Снайпер понял: спор будет разрешён старым проверенным способом, на поединке.

Самого боя стрелок почти не видел, посматривал иногда: как там? Судя по тому, что ему удавалось увидеть, рубились поединщики отчаянно. В основном же снайпер наблюдал за строем ветеранов. Потому только он заметил, как один из бородачей незаметно для разгорячённых кровавым зрелищем товарищей потянул из деревянной кобуры маузер. Бросив взгляд на центр площади, снайпер определил, что побеждает Буриханов, потому сразу взял бородача с маузером на прицел. Взмах сабли – и противник Буриханова мешком валится на землю. Бородач тут же выхватывает маузер и берёт победителя на прицел, но выстрелить не успевает, сам падает в пыль с дыркой во лбу.

Вопреки ожиданиям, Джунаид-хан осмелился на штурм…

Цепь медленно приближалась к позициям защитников Асхабада, а те встречали атакующих только одиночными выстрелами. Джунаид-хан был столь же жесток и коварен, сколь и хитёр. Впереди цепи спешившихся всадников шла ещё одна цепь, состоящая из согнанных из ближайших кишлаков стариков, женщин и детей, связанных между собой верёвками. Потому-то и молчали и пушки и пулемёты защитников города. А в отдалении гарцевали на горячих скакунах бородатые всадники, в ожидании, когда их пешие товарищи завяжут драку на первой линии обороны, чтобы потом стремительным намётом самим бросится в атаку.

И тогда в небе появились три самолёта. То самое звено, что было отправлено в Асхабад для авиаразведки. Это были лёгкие самолёты – не «Невские». Без бомб, поскольку прилетели налегке. По одному пулемёту на каждом. Они не сильно испугали всадников, которые открыли по самолётам ответный огонь. Расстреляв боекомплект, два самолёта повернули в сторону аэродрома, а третий задымил, и, теряя высоту, полетел почему-то на восток, параллельно линии своих укреплений. Видимо, за дымом лётчик потерял ориентацию. Часть всадников с радостными воплями поскакали за ним. Самолёт снизился уже настолько, что чуть не задел колесом верхушку высокого бархана, но сумел перевалить за него. Всадники мчались следом. Доскакав до вершины бархана, они увидели самолёт лежащим на песке. Но это их совсем не обрадовало. Обтекая самолёт с двух сторон, на них двигалась большая конная группа, над которой развевалось знамя Туркестанской республики.

Когда защитники города увидели, как сошлись в тылу атакующих цепей две конные лавины, они в едином порыве поднялись и бросились в штыковую атаку.

В поход на Асхабад Джунаид-хан увёл половину своего войска. В Хиву он привёл лишь малую часть, и то только потому, что в пустыне их преследовать не стали.

1922 год МИХАИЛ

Я показал Куропаткину депешу. Старик прочёл, поднял глаза.

— Отзывают, Михаил Макарович?

— Как видите, Алексей Николаевич. Да и то, загостились мы в дальних краях!

Тут я спохватился.

— Впрочем, вас эта депеша ни в коей мере не касается. Вы вольны остаться. Вас здесь уважают и найдут для вас подходящую службу.

Куропаткин печально улыбнулся.

— Спасибо на добром слове, Михаил Макарович, но, видно, службе моей конец. Пора на отдых, теперь уже навсегда. И поеду я с вами, потому как умереть хочу на Родине.

Перед отбытием на вокзал попрощался с охраной. Все ребята, кроме Ивана, оставались здесь, чтобы охранять теперь нового полпреда, который должен был прибыть завтра самолётом. Романтика бронепоездов уходила в прошлое. Думаю, я сам отправлялся на бронированном красавце в последнюю поездку.

На перроне выстроился почётный караул. Я обошёл строй, попрощался со знаменем республики. Пришла пора прощаться с друзьями. Не навсегда. Я верил: нам предстоит ещё не одна встреча, может даже и на этой земле.

Стоя у открытого окна, я смотрел на удаляющиеся фигуры Буриханова и Турани. Оба были облачены в парадную военную форму и держали ладони у козырька (военные ведь отдают воинское приветствие не только при встрече, но и при расставании).

Когда за окном замелькали пригороды, раздалось деликатное покашливание. Я повернул голову. Рядом стоял Куропаткин.

— Не изволите, Михаил Макарович, партию в шахматы?

Я улыбнулся.

— Изволю!