Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 21

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3706
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

21

– Б… б… больше н… н… не н… не надо, – выдавил из себя Бука.

– Нет, – согласился Павел и раздавил пальцами подушечку мха. По пальцам побежала бурая, как кровь, вода. – Больше так не будет.

Из своего укрытия они наблюдали за деревушкой в стороне от дороги. Над крышами вился дымок. За это время весна вступила в свои права и не собиралась позволять зиме сбивать себя с толку, но внутри домов все еще царил влажный холод оттепели. Павлу показалось, что далеко впереди, а ровными холмами, он заметил слабое сероватое мерцание, исчезающее, если посмотреть на него прямо, а не искоса. Это, должно быть, Прага. Там тоже из труб идет дым.

Их путешествие могло бы оказаться приятным: с момента его начала воздух нагрелся, от неожиданных весенних дождей они каждый раз успевали вовремя спрятаться в укрытие, а поскольку дороги были полны путешественников, им удавалось хорошо питаться – когда движение открывается, путешественники охотно подают странствующим монахам, чтобы убедить Бога и святых позаботиться об интересах дающего. Птицы в лесах пели так громко, что Павел и Бука, когда устраивали привал под открытым небом, постоянно просыпались на рассвете, но это было все же приятнее, чем быть вырванным из сладкого сна перезвоном колоколов, зовущих к заутрене, чьи тонкие и неблагозвучные переливы проникали в каждую келью монастыря Браунау Вода в ручьях стала чистой и свежей и еще сохраняла вкус снега, что было особенно приятно, когда весеннее солнце нагревает рясы, а зима уже отошла в прошлое. И все же пять из семи дней, проведенных в дороге, были сплошным мучением.

Причиной этого был Бука. Это была не его вина, вины Павла тут было гораздо больше. Ну а если хорошенько поискать виновного, то им окажется сам дьявол, пославший в мир свой личный завет, чтобы люди сами навлекли на себя погибель. Однако поскольку дьявола легко обвинить, но трудно наказать, а Павел к тому же предпочитал брать за все ответственность на себя, то, в общем, вина лежала целиком и полностью на нем.

Бука, ловивший мух своими ручищами, а затем отпускавший их на волю, предпочитавший осторожно отодвигать мокриц, тысячами водившихся в облюбованных ими подземельях монастыря, вместо того чтобы подобно остальным монахам щелчком отбрасывать их в ближайший угол; Бука сейчас задумчиво потирающий костяшки левой руки, уже зарастающие молодой кожей на поврежденных ранее местах… «Я надеялся, что сумею держать тебя подальше от всех грехов, – подумал Павел. – Но у меня ничего не вышло». Он взял на себя самый тяжелый грех, как наказывал аббат Mapтин, но ему не удалось сохранить невинность души Буки.

– Больше так не будет, – подтвердил он.

– Об… об… обещаешь?

– На этот раз не будет никаких сложностей. Она всего лишь старуха. Двадцать лет – большой срок. Людям на дороге было все равно, какого цвета наши рясы, но она их точно сразу же узнает и не станет сопротивляться.

– А слу-у-у… слу-у-у…

– Да, разумеется, слуга тоже ее сразу узнал, но никакого впечатления на него она не произвела. Я знаю. – Павел вздохнул. – Но на этот раз все будет иначе. Обещаю тебе.

– Ам-м-м… м-м-м… может… м-м-может… – попытался что-то произнести Бука.

Павел кивнул. Как обычно, он понял, что хотел сказать гигант. Может, старухи и дома-то нет? Может, они зря добирались сюда и им придется возвращаться ни с чем? Он фыркнул. Нет, они не повернут назад. Мрачное сокровище, охраняемое ими, находится в опасности до тех пор, пока есть хоть малейшая возможность того, что мир снова обратит на него внимание. А если сокровище в опасности, то опасность грозит и монастырю, и аббату Мартину. Павел понимал, что речь идет о большем, нежели их монастырь или отец настоятель, но в его мире чувств именно эта угроза беспокоила его больше всего.

Он встал. Бука искоса наблюдал за ним.

– Послушай, – внятно произнес Павел. У Буки не было проблем с пониманием, ему было трудно только говорить, но традиция заставляла считать, что тот, кто плохо говорит, и соображает плохо. Павел понимал ошибочность подобного мнения, но иногда ловил себя на том, что говорит с Букой так, будто считает того не в состоянии воспользоваться уборной, если предыдущий страждущий опустит за собой крышку. – Найти слугу было труднее, потому что в тот раз нам пришлось проследить весь его путь. Сейчас нам этого делать не придется.

Впрочем, слуга недалеко ушел после того, как вместе с той женщиной оставил Подлажице, получив благословение брата Томаша и деньги приора Мартина, – остановился уже в Колине. Однако проследить его путь до этого места оказалось достаточно сложно. Выяснить, что женщина добралась почти до предместий Нойенбурга, было куда легче. Нет, «легче» не то слово: просто на это ушло меньше времени, да и то лишь по сравнению с многодневными поисками слуги. На то, чтобы выяснить местонахождение женщины, они потратили всего два часа, а два часа можно считать коротким промежутком времени, если только они не наполнены звуками ударов и воплями боли. Удивительно, как долго человек может выдерживать пытки, желая защитить другого, которого знал не настолько хорошо, чтобы выбрать одно с ним место в качестве новой родины. Бука снова потер заживающие костяшки на правой руке, будто услышав мысли Павла; лицо его было угрюмо.

– С другой стороны, Колин крупнее Нойенбурга, а она к тому же живет за городом, вон в той деревушке. В Колине мы могли разыскать нужный дом, ворваться в него и закатить парня так, чтобы соседи ничего не заметили. Здесь так не выйдет, хотя бы потому, что мы не знаем, в каком именно доме она живет.

Бука кивнул. Павел не так уж хорошо ориентировался на местности, но то, что оба беглеца двигались по направлению к Праге, было очевидно. Надеялись ли они вначале найти себе убежище в огромном городе? Или рассчитывали, что там ими никто не будет интересоваться, а значит, им удастся замести след маленького ребенка? Он точно знал лишь одно: они оба искали себе новое место жительства, в котором бы правили бал протестанты. Похоже, они хотели отгородиться от своей предыдущей родины не только большим расстоянием, но и границей другой веры.

– Мы должны выманить ее, – твердо заявил Павел.

– К… к… ку… ку…

– Куда? – Павел показал на здание на краю леса: прижавшееся к земле, покрытое соломой вместо крыши, с двустворчатой дверью, которая в данный момент была открыта. – Сейчас все пасут коз на лугу, – добавил он. – И они не скоро вернутся.

– К… к… как?

– Как мы ее выманим? – Павел указал на тощую фигуру плетущуюся вдоль домов деревушки, исчезающую между крышами и снова показывающуюся на тропе, ведущей от домов к кромке леса и дальше, вдоль нее, пока не приведет к другой деревушке или не сольется с трактом. – Он нам поможет.

– Ну, если это так важно… – протянул юноша. Он грыз травинку и, наморщив лоб, разглядывал двух монахов.

– Это очень важно, – подтвердил Павел.

– Ну ладно, – согласился парень. – Но вы что-то напутали, это я вам точно говорю.

– Серьезно?

– Ага. Мама родилась здесь. Вовсе она не приходила сюда. Она всегда здесь жила.

– Хм, – задумался Павел. – А нам сказали, что речь идет именно о твоей матери.

– Не-не, точно не она.

– Мы преодолели такое расстояние – и все зря. Бог посылает нам испытание, брат Петр, ты слышал?

Бука, сначала не понявший, что Павел обращается к немке, и пребывавший в задумчивости, подпрыгнул от неожиданности и кивнул с важным видом. Юноша разглядывал его, как разглядывал бы медведя, ведомого бродячим артистом за кольцо в носу.

– Может, вам нужна старая Катька?

Павел не отреагировал. Брат Томаш ни разу не называл им имен двух человек, получивших задание обеспечить безопасность ребенка, которого он должен был убить по приказу приора Мартина. Слуга в результате проболтался – правда, после целых двух часов, в течение которых телосложение и физическая сила Буки были использованы таким не характерным для него образом. Катерина… Катька…

– А я думал, что твою мать зовут Катериной. – Павел решил идти до конца и отгадать загадку.

– Не-е! – засмеялся юноша. – Мою мать зовут… – он задумчиво почесал в затылке, стараясь выудить из памяти редко слышимое имя, – Барбара.

– Мы благодарны тебе за то, что ты разъяснил нам нашу ошибку, сын мой.

– Чего?

– И мы видим, что ты умный парнишка.

Бука широко улыбнулся и кивнул. Юноша недоверчиво уставился на него, а затем снова повернулся к Павлу.

– Вот что, – продолжал тот. – Мы не хотим поднимать шум и переворачивать твой мирный дом вверх дном. Но у нас очень важное сообщение для Катьки. И я считаю, что ты, как никто другой, подходишь для того, чтобы передать его ей.

– Но я должен…

– Разумеется, ты должен. И благодать Божья пребудет с тобой, если ты уделишь крошечную часть своего времени двум смиренным слугам Божьим.

– Правда?

Вынужденный обман причинял Павлу почти физическую боль. В этом тощем, слишком маленьком для своего возраста, жилистом коротышке с грязными босыми ногами и спутанными волосами он видел себя самого. Именно так он и выглядел, когда отправился в путь, который привел его в конце концов к воротам монастыря в Браунау. Он тоже был родом из крошечной деревушки. Единственная разница между ними состояла в том, что Павел в отличие от этого подростка обладал сообразительностью, а потому поспешил бы оказать услугу двум монахам; все его старания были направлены на то, чтобы хоть раз получить возможность поносить рясу в знак смирения, скромности и рвения пред лицом Господа.

– Правда.

– Но мне срочно надо…

– И благодать Божья пребудет с тобой.

Юноша уставился на него.

– А как насчет моей сестренки? – наконец спросил он.

Павел смутился. Юноша ткнул пальцем себе за спину.

– Моя сестренка. Она вот такого роста. – Он опустил ладонь так низко, что можно было подумать: речь идет о собачонке. – Ей всего пара дней. Отец говорит, она долго не протянет. Но мне жаль ее. Может, вы попросите Господа, чтобы Он немного присмотрел за ней? Я сейчас сбегаю узнаю, что вам нужно.

– Мы помолимся за нее, – согласился Павел и почувствовал себя чудовищем.

Это чудовище уловило, что необходимо сделать, и растянуло губы Павла в улыбке, от которой даже камень расплавился бы.

Юноша тут же улыбнулся в ответ.

– И что я должен сказать?

– У нас для нее сообщение. От одного молодого человека. Из Праги.

– Из Праги! – восхищенно выдохнул юноша.

– Ему приснились пеленки, в которые он был завернут младенцем. Ему приснилась женщина, которая несла его куда-то. Он хотел бы поблагодарить ее за то, что она спасшему жизнь.

– У старой Катьки есть сын?

– Нет. Это очень долгая история.

Юноша посмотрел на него с явным желанием немедленно услышать эту долгую историю.

– Если ты передашь это старой Катьке, мы сможем сразу же помолиться за твою сестренку.

– Ага! – понял ситуацию юноша и круто развернулся на месте.

– Секунду. Разве ты знаешь, что должен сказать?

Юноша повторил слова Павла с точностью человека, чье воображение слишком незначительно развито для того, чтобы вносить хоть какие-то изменения в предложенный текст.

– Хорошо. Скажи, что мы будем ждать ее в старом козлятнике у кромки леса. Она поймет, почему об этом может услышать далеко не каждый.

– Почему?

– Теперь мы хотим помолиться за твою сестру.

– Точно!

Юноша развернулся и побежал назад к зданиям. Павел тут же перестал обращать на него внимание.

– Давай, поторопись, – прошипел он Буке. – Она не должна нас заметить до того, как зайдет в козлятник. Иначе, увидев наши рясы, она тут же даст деру.

– Что в… что в… в-в-в… нихп-п-плохого? – с трудом произнес Бука.

– Ничего! – Павел махнул рукой и выдавил из себя улыбку. Бука пожал плечами и улыбнулся в ответ. Павел схватил его за руку. – Поторопись же!

Когда Катька наконец появилась – это произошло гораздо позже, чем рассчитывал Павел, – она почти бежала. У Павла было достаточно времени для того, чтобы осмотреться в маленьком, резко пахнущем козлятнике и найти место, где Бука смог если не укрыться, то по крайней мере не бросаться в глаза. Из-за сильной запущенности козлятник казался меньше чем был на самом деле. Он должен был вмещать всех коз и овец селения, а, судя по запаху, иногда давал приют двум-трем свиньям. В специально отведенном для них загоне копошились куры и поглядывали на вновь прибывших с недоверием, по мнению Павла, вполне заслуженным. Пока Бука сидел в тени копны сена и с надеждой поглядывал на кур, прикидывая, не проглядели ли сборщики сегодня утром хоть одно яйцо, Павлу не оставалось ничего иного, как сидеть сложа руки и ждать. Он нервно ходил из угла в угол и каждые несколько секунд осторожно выглядывал наружу. Сквозь редкую крышу в сарай проникали солнечные лучи, подсвечивали пляшущую пыль и образовывали столбы света, в которых беспокойно, как тень, сновал Павел, становясь незаметным, когда попадал в полумрак между ними. Ему самому казалось, что он совершает путешествие между небом и пеклом, и в мелькающем свете в его памяти всплыли воспоминания о таком же длительном путешествии, приведшем его в конце концов сюда, в этот сарай, с целями, представавшими перед ним в более мрачном цвете, потому что он знал их истинную причину. То путешествие привело его сначала к монастырским воротам в Браунау.

Когда он туда прибыл, ему показалось, что сбылись все его мечты. На пятый день ожидания перед воротами он понял, что означало первое монашеское правило для желающих стать послушниками: пусть новичок докажет, что он полон Духа Божьего.

Когда шел дождь, он шел непременно в котловине Браунау. Тучи приходили с запада, переваливали через холмы и опускались на земли Браунау, после чего, уже не такие большие, продолжали свой поход на юг и восток через покрытые лесами вершины трех цепей гор. Если они хотели преодолеть это препятствие, им приходилось сбрасывать лишний вес, а на это нужно было время. Если в землях Браунау шел дождь, он, как правило, лил, не переставая, дня два.

«Пять дней, если быть точным», – обреченно подумал Павел. Разумеется, предыдущие несколько недель погода стояла прекрасная – настоящее бабье лето, переходящее в золотую осень, благодаря которой сено на полях сохло само по себе, крупнейшие поселения – Браунау, Адерсбах, Штаркштадт – скрывались под тучами пыли, а на дорогах, соединяющих их с многочисленными деревнями, жарко грело солнце. Пот не просто выступал на теле Павла, а ручьями сбегал вниз во время его путешествия, смывая всю предшествующую жизнь. На мельнице в Либенау он соврал, что родился в Шёнберге, когда ему дали попить воды и спросили, откуда он. В деревне Бухвальдсдорф он назвался новым учеником мельника из Либенау; в Лохау назвал своей родиной Бухвальдсдорф, а в Векерсдорфе – Лохау. И того, что он узнавал у людей в предыдущем месте, где пил воду, оказывалось достаточно, чтобы во время следующей остановки назваться его жителем.

Наконец он очутился у рва с отвесными склонами, отделявшего монастырь и главную часть города текстильщиков от прилегающей территории, ступил на деревянный мост и вообразил, что наконец достиг цели своего долгого путешествия, разумеется, начавшегося вовсе не в Шёнберге. Бывают судьбы, для которых даже такого количества пота оказывается недостаточно, чтобы смыть предыдущую жизнь четырнадцатилетнего мальчишки.

Это и было целью путешествия Павла как в физическом, так и в метафизическом смысле – монастырь Святого Вацлава, построенный на скалах города Браунау и в известном смысле давно уже сам ставший скалистым городом благодаря своим мощным, как у крепости, стенам, башням и бастионам.

Наконец Павел постучал в ворота и объяснил худому старому лицу, появившемуся в маленьком окошке, что он хочет оставить мирские соблазны и посвятить свою жизнь служению Иисусу Христу и приобщению к знаниям (что соответствовало действительности); что ему двадцать лет от роду и что его родители согласны с его выбором (оба утверждения были ложью); что дом его родителей находится далеко от этих мест, а семья слишком бедна, чтобы дать ему пожертвование для монастыря (что опять соответствовало истине); и что он смиреннейше просит дать ему возможность отречься от мира, войти в монастырь и выполнять самую грязную работу, дабы подтвердить серьезность своих намерений. Все эти слова сопровождались улыбкой, чье воздействие Павел впервые узнал в возрасте двенадцати лет, когда его поймали за руку при воровстве в доме помещика, но, вместо того чтобы наказать, толстая кухарка затащила его в темный угол кухни, где он и отработал свою провинность между двух упругих ляжек и одновременно с этим потерял невинность. В двенадцать лет он выглядел на все шестнадцать, точно так же как сейчас, в четырнадцать, легко сходил за двадцатилетнего – очень невысокого и худого для своего возраста, но с лицом человека взрослого, уже много повидавшего.

Эта улыбка засияла прямо перед лицом монаха, выглядывавшего из окошка, но затем отскочила от него и умерла, так и не успев понять, что произошло.

– Докажи, что дух твой от Бога, – буркнул монах и захлопнул окошко.

Ворота так и не открылись.

За те пять дней, которые последовали за этим событием, мимо Павла прошла целая толпа товарищей по несчастью. Осенью желающих попасть за монастырские ворота всегда было больше, чем в другие времена года: впереди уже маячила зима, батраков помещикам нужно было все меньше, и их наемщики все реже были готовы поделиться запасами с праздношатающимися бродягами, не знающими ни роду ни племени. С тех пор как христианство раскололось и начало усиленно бороться с бедностью именем Того, Кто умер, чтобы принести свету мир, плата за наемную силу значительно выросла; однако осенний сезонный пик желающих наняться на фермы был по-прежнему высок. Молодые люди подобно Павлу прятались от непогоды в жалком укрытии, даваемом аркой монастырских ворот, предлагали небольшие услуги мирским и духовным посетителям монастыря, шумно хлебали жидкий суп, который дважды в день им приносил брат привратник, выслушивали его короткие увещевания и, в общем-то, неплохо доказывали, что их дух от Бога; а лужи, в которых они стояли и сидели, день ото дня становились глубже. В конечном счете все они, за исключением Павла и еще одного юноши, выяснили, что дух их все-таки не от Бога, и сдались.

Второй юноша с самого начала держался особняком от остальных. Со временем они выяснили, что размер его интеллекта не шел ни в какое сравнение с размерами тела. Телосложением он напоминал медведя, и для своих сородичей довольно крупного; но он практически не реагировал на внешние раздражители и ничего не говорил; единственные звуки, вылетавшие из его рта, были звуками отрыжки после супа и храпа в ночные часы. Изредка кто-то решал пошутить, подкрадывался к нему сзади, подносил губы прямо к его уху и орал во всю глотку: «Бу!» Парень от ужаса аж подпрыгивал и ударялся в монастырские ворота, которые хоть и дрожали от такого потрясения, но выдергивали его; затем бедолага сползал на землю и начинал горько плакать. Остальные образовывали вокруг него хоровод, смеялись и кричали «Бу! Бу! Бу!», пока Павел не подходил к ним и не объяснял, что нехорошо так дразнить человека. Толстый парень в это время закрывал голову руками, пытался поглубже зарыться в грязь и ревел в три ручья. Свое объяснение Павел сопровождал такой зверской миной, что возражать никто не рисковал. Он был меньше других, но взгляд его глаз говорил каждому, понимающему молчаливые сигналы, что этот человек, хоть еще и недолго прожил на свете, не привык бросать слов на ветер. Парня оставили в покое, хотя с тех пор к нему прилепилась кличка – Бука. За неимением другой информации, Павел скоро даже в своих мыслях стал называть его так же.

На пятый день, когда они с Букой остались вдвоем, у того случился приступ кашля, длившийся дольше, чем Павел мог задержать дыхание. Когда кашель наконец прошел, могучее тело парня лежало на земле, посиневшие губы на белом как мел лице ловили воздух и всего его бил озноб. Тут терпение Павла лопнуло. Он что было сил заколотил в ворота. Через несколько секунд окошко открылось, и показалось лицо старого привратника. Седой монах, прищурившись, посмотрел на Павла.

– Докажи, что твой дух… – начал он и запнулся. – А я тебя знаю, – буркнул он. – Хорошо, что ты все еще здесь. Твое сердце сильно и полно смирения.

– Я хочу войти, – решительно заявил Павел.

– Эй, полегче… – начал было привратник.

– Я требую разрешения войти, но не ради себя, а во имя милосердия. Я требую разрешения войти, но не мне, а моему бедному другу, которого заберет смерть, если братство монастыря Браунау не найдет способа испытывать наш дух, предоставив нам крышу над головой!

Лицо старого монаха застыло. «Ну вот и все, – подумал Павел, – вот и улетела моя надежда из-за двух необдуманных, сердитых, не вовремя сказанных предложений». Но, как ни странно, чувствуя свою горячность и возбуждение, он наслаждался ими.

Привратник закрыл окошко. Павел развернулся. Бука уже поднялся и прислонился к воротам. Вокруг его глаз легли тени. Он упрямо смотрел в землю.

Ворота монастыря распахнулись, и из них вышли двое монахов. В руках у них были покрывала. За ними шел привратник.

– Наше служение – это служение Господу и Его творениям, – заявил он. – Мы осуществляем его в смирении. Но к смирению прежде всего относится смирение перед ценностью жизни, и потому мы обязаны сообщать, если видим малейшую ей угрозу, и не должны жалеть усилий, чтобы защитить ее. Твой дух крепок, мой мальчик. Вы оба можете войти.

Фигура, двигавшаяся между домишек, явно спешила. Павел бездумно смотрел, как она следует по дороге из поселка и направляется к кромке леса, нагнувшись, будто сопротивляясь ветру быстро переставляя ноги. Человек спешил вверх по некрутому склону. У кромки леса дорожка разветвлялась: более широкая шла вокруг леса, а узкая тропка оканчивалась у козлятника. Фигура замерла у развилки и перевела дух. Светлое пятно ее лица повернулось к сараю. Павел моргнул и понял, кто пришел.

– Это она, – шепотом бросил он через плечо.

Бука сжался. Павел перехватил его обеспокоенный взгляд и постарался придать своей улыбке побольше уверенности. Он снова осторожно выглянул наружу через верхнюю часть Двери и одновременно прижался к косяку чтобы остаться незамеченным.

Фигура уже покрыла значительное расстояние от развилки. Впрочем, двигалась она в другом направлении. Не веря своим глазам, Павел уставился на нее.

– Она удирает, – изумленно прошептал он. Затем крикнул Буке: – Она удирает!

Он кричал это уже снаружи, огромными прыжками покрывая расстояние до развилки.

Пухлая фигура принадлежала пожилой женщине. Она услышала его крик и обернулась. Насколько он мог видеть ее лицо, оно исказилось от ужаса. Женщина попыталась бежать быстрее и споткнулась. Павел мчался так быстро что его ряса развевалась. Ее план был понятен: если бы ей удалось выбраться на дорогу, то, учитывая сильное движение в последние дни, кто-нибудь непременно услышал бы ее. Не то чтобы этот кто-то решил вмешаться, увидев, как двое монахов хватают и тащат старую женщину, но в ближайшем же городке этому кому-то найдется что порассказать за кружкой; а успех миссии Павла и Буки зависел от того, насколько им удастся сохранить все в тайне.

Павел услышал за спиной тяжелые шаги догонявшего его Буки. На больших расстояниях Бука не знал себе равных: его мускулистые ноги несли могучее тело вперед, и стоило ему начать бег, как сам вес тянул его дальше. Павел был ниже ростом и значительно легче – из-за этого, когда он бежал, ему казалось, что он просто стоит на месте.

Женщина – Катька, в этом не было никаких сомнений – снова обернулась. Павел посмотрел ей прямо в глаза. Ненависть и страх были почти физическими, и он явственно различил их, несмотря на расстояние. Катька попыталась увеличить скорость, опять споткнулась и на этот раз растянулась на земле. Когда она старалась подняться, Павел уже догнал ее.

– Отпусти меня! – завизжала она. – Отпусти меня, дьявол! Отпусти меня!

– Мы тебе ничего не сделаем, – задыхаясь, произнес Павел.

Она перевернулась на спину и поползла прочь, в мелкий кустарник у дороги, отталкиваясь всеми четырьмя конечностями, одновременно пытаясь лягнуть его. Он попробовал схватить ее за ногу, промахнулся и получил один удар в плечо, а другой в колено.

– Отпусти меня!

– Да стой же, мы тебе ничего…

– Дьявол! Дьявол!

Павел снова попытался схватить ее. Нога в стоптанной кожаной туфле рванулась вверх. Павел резко убрал голову. Нога врезалась ему в скулу, из глаз хлынули слезы. Катька быстро поползла в заросли кустарника, по-прежнему на спине. Она пронзительно визжала, как полоумная. Лицо ее было багровым, взгляд метался из стороны в сторону. В любую секунду те немногие люди, которые остались в деревне, а не пошли в поле, могли выйти из своих домов, чтобы посмотреть, кто это так шумит.

– Святой Вацлав! – прошипел Павел и бросился за женщиной в кустарник, чтобы закрыть ей рот.

Она забила ногами. Павел почувствовал, как в самую чувствительную часть его тела вонзился носок туфли, и замер; только мгновение спустя он действительно ощутил удар и медленно свалился на землю. Он будто со стороны услышал свой рык, а мир вокруг него погрузился в туман и начал вращаться, причем центром вращения служила его размозженная мошонка. Катька заткнулась; он услышал шорох и хруст, с которыми она продолжала уползать прочь, и ее торжествующий выдох, когда она очутилась на другой стороне, на воле, под высоким деревом.

Тут мимо него промчался Бука, врезался в кустарник и прорубил там, где барахтающаяся Катька обломала несколько веток, целую просеку, на которую опускались молодые зеленые листочки. Павел услышал испуганный крик Катьки и бормотание Буки: «П… п… по… м-м-м… пожалуйста!»

Встать на ноги оказалось подвигом. Павел попытался вдохнуть хоть немного воздуха и, спотыкаясь, пошел по широкому следу Буки сквозь кустарник. По его желудку прокатывались волны тошноты. Он обхватил себя руками и увидел Буку, сидящего на коленях возле Катьки и прижимающего ее плечи к земле. Она таращилась на него. От испуга лишившись голоса. Павел знал, что в руках Буки при всей его силе, сырые яйца оставались целыми и невредимыми. Он услышал голос, донесшийся до него как из колодца. И лишь когда голос произнес то, что хотел произнести он сам, юноша понял, что голос принадлежит ему.

– С тобой ничего не случится, Катерина! Мы просто хотим задать тебе один вопрос!

Хрясь! Случайно проходивший мимо бык лягнул Павла и снова опрокинул его на землю. Павлу показалось, что он сейчас развалится надвое. Бык налетел на него и стал колотить его. Поврежденное место на скуле вспыхнуло болью, ухо превратилось в кашу, в живот врезался таран, поддерживаемый целой армией. Спохватившись, он поднял руки и отразил следующий удар.

– Пошли прочь! – выдохнул бык. – Банда убийц! Пошли прочь! Оставьте ее в покое.

Удары прекратились, но оскорбления продолжались. Павел собрался с силами, чтобы сфокусировать взгляд. Он увидел барахтающееся тело, висящее в руках Буки. Из его рта изливались яд и желчь.

– Плевать я хотел на вашу молитву! – вопило оно. – Чего вам надо от Катьки? Оставьте ее в покое!

– Мы не хотим причинять ей вред, юноша, мы просто хотим задать один вопрос.

Теперь Павел на собственной шкуре понял, как тяжело Буке каждый день складывать слоги в слова.

– Дерьмо! – заорал парень.

Он развернулся и врезал Буке по колену. Тот вытаращил глаза и пошатнулся. Его хватка ослабла, парень ужом вывернулся из нее и выскочил на дорогу. Павел отчаянно рванулся вперед, схватил его за ногу и дернул. Парень упал на землю. Тут подскочил Бука и снова схватил его.

– Катька! – закричал юноша. – Они тебе что-то сделали? Я решил пойти за тобой, потому что ты у меня перед косом дверь захлопнула!

– Да все с ней нормально! – раздраженно заявил Павел. – Закрой рот, или Бука тебе его заткнет.

– П… п… м-м-м… пожалуйста!

– Отпустите парнишку, – слабым голосом попросила Катька.

Глаза парня сузились, но Павел уже услышал то же, что и он: голоса, приближающиеся из деревни. Мысли в голове Павла засуетились.

– Помогите-е-е! – что было сил заорал парень и, как безумный, забился в руках Буки.

Огромная рука гиганта зажала ему рот. Парень так яростно сопротивлялся, что Бука споткнулся и упал на колено; рука его сползла. В ту же секунду в нее вонзились зубы юноши. Бука ахнул от боли и неожиданности. Он швырнул парня на землю и снова зажал ему рот ладонью. Парень продолжал извиваться, но, как только Бука навалился на него, затих. В глазах огромного монаха светилось отчаяние.

– Вот они сейчас вас поймают, – злобно прошипела Катька. – И тогда они побьют вас камнями.

Голоса из деревни все приближались. Павел неожиданно увидел себя со стороны, в своей прежней жизни, держащим жалкую украденную добычу, зажатого в угол, пока снаружи приближалась толпа с палками, навозными вилами и веревкой. С изумлением он понял, что боится не за себя, а за Буку. Это он привел его сюда, и, если с ним что-то случится, виноват в этом будет только он, Павел.

– Вы все противоестественны! – злобно выплюнула Катька.

«Говорит, как старый Томаш», – неожиданно подумал Павел.

– М-м-м… м-м-м… – мычал Бука, по-прежнему прижимавший к земле парня. Впрочем, выглядело это скорее как объятие.

– Эй! – раздалось со стороны дороги.

Произнесший это голос был негромок, но он был уже недалеко.

– Сидите тихо, – словно со стороны услышал себя Павел. – Совсем тихо! Я все улажу.

– Мне достаточно просто закричать, – возразила ему Катька.

– А Буке достаточно только нажать посильнее. Мы не хотим никому причинять зла. Но если вы нас вынудите, мы это сделаем. Ты меня поняла?

Старая женщина открыла было рот, но затем глянула в сторону Буки и лежащего под ним юноши и прикусила язык.

– Но вы его отпустите? – прошептала она.

– Мы отпустим вас обоих, – пообещал ей Павел.

Он впился взглядом в глаза Катьки. Та отвернулась и повесила голову.

– Бука!

Гигант посмотрел на него снизу вверх. У него было лицо смертельно раненного человека.

– Держи этого парня покрепче. У нас нет другого выхода. Он не должен закричать, понимаешь? Ни в коем случае! Спрячьтесь вон там, под поваленным деревом. Быстрее!

Бука кивнул. Глаза его влажно блестели, и он тоже отвел взгляд. Внутри у Павла все сжалось. Бука поволок парня под ствол поваленного дерева. Катька последовала за ним, передвигаясь на четвереньках.

Павел вышел на просеку, проделанную могучей фигурой Буки. Со стороны дороги до него доносились приглушенные голоса приближавшихся к ним людей. Он поспешно огляделся. На краю просеки находились заросли шиповника и терна, почти полностью уцелевшие после налета Буки. Ветви шиповника практически сплелись с терном; шипы и колючки торчали во все стороны, напоминая круговую оборону ландскнехтов. Павел нервно сглотнул, широко раскрыл руки, открыл рот, завопил что есть мочи: «По-мо-гите-е-е-е!» и рухнул прямо в опасные заросли.

Ряса смягчила падение, но вот голове и рукам досталось изрядно. Он почувствовал, как колючки и шипы прокалывают его кожу на макушке, где полагалось быть тонзуре, но с момента выхода из монастырских ворот уже образовался пушок. Что-то с силой резануло его по уху, только чудом оставшемуся на своем месте, расцарапало щеки и шею. В левую руку впился длинный шип, глубоко вошел под кожу по всей ширине ладони и сломался. Боль была адская, рука горела огнем. Упав на ветки и сучья, Павел какое-то время лежал не шевелясь и стонал. В глазах его стояли слезы. Он попытался поднять левую руку, чтобы посмотреть, насколько сильно повредил ее, но колючки оплели его, как кандалы.

В поле его зрения появились три лица. Сначала их исказило изумление, затем – сочувствие.

– Эй! – сказало одно из них.

– Эй, парень, как ты туда залез? – спросило другое.

– Это ты сейчас кричал, брат? – уточнило третье.

Это были трое пожилых мужчин с обветренной кожей, глубокими морщинами, колючими бородами и обломками зубов, торчащими из широко раскрытых ртов, люди, которых освобождали от работы в поле и оставляли в деревне или поселке, потому что для полевых работ они уже были слишком медлительны, но у них еще оставалось достаточно сил и ума, чтобы присматривать за огнем в печи, животными и маленькими детьми. Буке было бы нетрудно управиться со всеми тремя одновременно, но ему пришлось бы взять еще один грех на душу, да к тому же это бы еще сильнее поставило под угрозу их пребывание здесь и выполнение всей миссии.

– Помогите мне, – простонал Павел.

Мужчины окинули взглядом поломанные ветки, оценили размеры просеки и понимающе кивнули. Наконец они нашли то, что искали, отодвинули ощетинившиеся колючками ветви и протянули руки Павлу, чтобы помочь ему выбраться. Павел очень постарался не заорать, но у него ничего не вышло. Когда они поставили его на землю, у него подкосились колени. Левая рука горела, как в огне. Кровь сбегала по запястью прямо в рукав, как если бы его распяли. Вонзившийся шип представлял собой багровую выпуклость почти в палец толщиной, пересекавшую тыльную сторону ладони; его кончик торчал наружу на добрые полвершка. Желудок Павла взбунтовался.

– Эй, – снова сказал один из мужчин.

Павел почувствовал, как из десятков уколов и порезов на голове, лице и шее ручейками стекает кровь.

– Тебе, должно быть, очень больно, брат.

– Похоже на то, – слабо простонал Павел.

– Тебе помочь?

– Да, пожалуйста.

Мужчины переглянулись. Один из них пожал плечами. Они попросили Павла сесть возле кромки леса. Павлу было все равно, лишь бы они не интересовались новой просекой. Поваленное дерево находилось от них не более чем в двадцати шагах, хотя и полускрытое зарослями кустарника, но все же достаточно близко. Сердце Павла отчаянно колотилось. Один из мужчин вытащил нож с таким коротким клинком, что было ясно: это лишь обломок большого кинжала, переделанного на три, а то и на четыре таких ножа. Железо во все времена стоило дорого. Обладатель ножа переводил взгляд с руки Павла на свой инструмент и обратно. Павел видел пятна и остатки жира на коротком клинке; очевидно, недавно ножом пользовались, чтобы нарезагь мясо или сало к обеду. Мужчина поднял нож, тщательно облизал его и провел лезвием у себя под мышкой. Наконец он положил левую руку Павла к себе на колено, крепко зажал ее своей левой рукой – привычное движение человека, который, наверное, и барахтающийся молодняк придерживал точно так же, и возбужденного барана, собираясь превратить его в овцу, – и осторожно прижал острие к тыльной стороне ладони Павла. Монах отвернулся и напряг все мускулы.

– Так что здесь все-таки произошло? – поинтересовался один из мужчин и с задумчивым видом вырвал шип из кожи на голове Павла.

Юноша вздрогнул и стал ждать боли пореза, который пройдет по всей длине его кисти, вдоль засевшего в ней шипа, чтобы облегчить его извлечение из-под кожи. Для того чтобы вытащить занозу, необходимо было причинить еще большее увечье руке. Павел все это знал, но знание помогало мало.

– Олень, – пояснил он, – неожиданно выскочил из леса и увидел меня. – Он улыбнулся совершенно ненатурально, но все трое мужчин сочли этот факт при данных обстоятельствах совершенно понятным. – Вообще-то он испугался не меньше, чем я. Поэтому метнулся обратно в лес и мимоходом спихнул меня в терновник.

– А что ты там делал, брат?

Павел подумал, что сдержанность тут совершенно неуместна, если он хочет, чтобы они поверили его рассказу. Каких-то двадцать шагов отделяли его от укрытия, в котором сидели Бука и его заложники, и от веревки вокруг шеи или побивания камнями. Он прикинулся смущенным.

– Вообще-то я как раз присел в кустах, чтобы облегчиться, – наконец закончил он.

Трое мужчин озадаченно переглянулись. Затем на их лицах появились улыбки.

– Ну и как, успешно?

– Да я и начать-то не успел, – вздохнул Павел.

Трое мужчин радостно захохотали. Один из них дружески хлопнул Павла по плечу и вогнал себе в ладонь занозу, висевшую на рясе.

– Ай, черт побери! – выругался он. – Прошу прощения, брат.

– Нет, сын мой, – возразил Павел, бывший лет на двадцать моложе самого молодого из них. – Ты совершенно прав: черт побери!

– Олень был большой? – поинтересовался мужчина с ножом.

– Огромный!

– С большими рогами?

Павел посмотрел мужчине прямо в глаза.

– А почему ты спрашиваешь?

– Прикидываю, сколько на нем может быть мяса, – ответил ему второй мужчина. – Если он действительно огромный, то вся деревня неделю мясо есть может. – Он лукаво подмигнул Павлу. – Конечно, если помещик не заметит, что мы его убили.

Лезвие по-прежнему находилось прямо у отверстия раны. Рука Павла горела и пульсировала. По сравнению с этой болью ссадины в других местах, где он поцарапался или ушибся, просто бледнели.

– В марте, – медленно произнес Павел, – на оленях почти нет мяса. Они его сбрасывают осенью. Он был такой тощий, что аж просвечивал.

Мужчина с ножом едва заметно шевельнул пальцами, и целую головокружительную секунду Павел видел, как кожа, натянувшаяся над вонзившимся в нее шипом, отодвинулась от инородного тела и отпустила его. Движение ножа – и шип отлепился от его плоти и упал на землю. Кровь наполнила образовавшуюся бороздку и перелилась наружу. Только послe этого пришла боль. Раньше Павел думал, что хуже уже быть не может, но ошибался. Не сдержавшись, он застонал.

– Ты знаешь о подорожнике, брат? – спросили его.

– Да, – охнул Павел. – Помогает заживлять раны… листики разжевать и положить кашицу на рану… зафиксировать целым листком… Господи Боже, больно-то как!

– А ты разбираешься в таких вещах, – одобрительно заметил обладатель ножа и встал. – Что привело тебя в наши края?

– Я странствую, – соврал Павел.

– Ты францисканец? Капуцин?

Мужчина показал рукоятью на рясу Павла. «Из всех глупых крестьян, – с горечью подумал монах, – я должен был наткнуться на того единственного, который, очевидно, немного побродил по свету». Мысли его перескакивали с одного на другое.

– Бенедиктинец, – наконец признался он. – Я отбываю покаяние, поэтому надел черную рясу.

Вторая часть объяснения не соответствовала истине, но он исходил из того, что подобные детали не могут быть известны какому-то крестьянину. На самом деле бенедиктинец на покаянии ни в коем случае не должен выходить в мир, он будет выполнять самую черную работу в монастыре, пока аббат и другие братья не сочтут, что он замолил свой грех.

– Хочешь, пойдем к нам?

– Только на одну ночь. Покаяние подразумевает, что я должен выполнять разные поручения.

– Что ты хочешь для нас сделать?

– А что вам нужно?

– Ребенок Барбары лежит при смерти, возможно, ты можешь чем-то помочь, брат. – Крестьянин пожал плечами. – Хотя… возложение рук вряд ли выведет гной.

– Спасибо вам, – смиренно кивнул Павел.

– Идем, мы покажем тебе дорогу.

– Нет-нет, я… я должен еще помолиться. Позвольте мне остаться здесь, сказать слова молитвы и поблагодарить Господа за то, что Он послал мне оленя, усилив эффект покаяния, и вас, чтобы показать мне Свою благосклонность. Я приду к вам ближе к вечеру.

– Принести тебе что-нибудь поесть?

– Нет, покаяние включает в себя обязанность поститься. – Павел просто не смог добавить ко греху лжи еще и тот, что он возьмет хлеб крестьян, не предложив им никакой ответной услуги, во всяком случае такой, которая была бы желанна. Он вспомнил о парне и старой Катьке, прятавшихся под деревом. – Но все равно большое спасибо.

– Ну как знаешь, – с сомнением в голосе произнесли все трое.

Павел снова продемонстрировал свою лучезарную улыбку. Трое ртов растянулись в ответ.

– Будь осторожен, брат, – сказал один.

– Не забудь о подорожнике, – напомнил мужчина с ножом.

Павел кивнул.

– Да сохранит вас Господь.

Они кивнули и медленно отправились обратно в деревню. Павел глядел им вслед, пока они не разошлись по хижинам и не скрылись из глаз. Он неуверенно поднялся на ноги, доковылял до упавшего дерева и тяжело опустился на землю рядом с ним. Бука неподвижно сидел в укрытии и на всякий случай прижимал ладонь ко рту парня. Тот сдался превосходящим силам противника и тупо смотрел в пустоту; он даже не счел необходимым бросить на Павла хоть один исполненный ненависти взгляд. В этом отношении Катька постаралась за двоих.

– Вот как мы поступим, – заявил Павел. Он заставил себя забыть об усталости, так и норовившей вылезти наружу. – Ты отвечаешь на наши вопросы. После этого мы отпускаем тебя с миром. Юношу мы заберем с собой и отпустим его только тогда, когда между нами и тобой окажется достаточное расстояние. После этого он может бежать домой. Даю слово.

– Плевать я хотела на твое слово, – ответила ему Катька. – Чудовище!

– Не все, что тебе тогда рассказал старый Томаш, непременно должно быть правдой.

– Я своими глазами видела, что тогда произошло с француженками. И сделал это один из вас.

Павел ничего не ответил на ее обвинения. На лице Катьки отразилась серьезная внутренняя борьба. Наконец она тяжело вздохнула, очевидно, приняв решение.

– Не делайте ему зла, – попросила она. – Он сын моей сестры.

– Барбара – твоя сестра?

– Потому-то я в свое время и вернулась сюда, – объяснила Катька.

– Вернулась? Но откуда?

– Из Праги.

– Из Праги?

– Если я все вам расскажу, вы больше сюда не придете?

– Обещаю. Даже если ты и не веришь моему слову.

– Поклянись именем святого Бенедикта.

– Клянусь, – ни секунды не колеблясь, произнес Павел.

– Скажи этому здоровяку, чтоб отпустил парня.

Павел отрицательно покачал головой.

– Он мне не подчиняется. Рассказывай то, что знаешь.

– Что ж, – согласилась Катька, – вы и так о ней узнаете, рано или поздно.

– О ком о «ней»?

– О ребенке. О девочке, которую брату Томашу приказали убить, когда его вызвали к этому чудовищу приору.

– Ребенок – девочка?

– Да что тебе вообще известно, черная ряса? – презрительно спросила Катька. – Я сразу заметила: что-то в твоей истории не клеится. А все потому, что ты говорил о молодом человеке.

– Я знаю, что выполняю богоугодное дело, даже если ты этого и не способна понять.

– Ха! – Катька сплюнула на землю.

– Говори, – приказал ей Павел и прижал к животу поврежденную руку. Он бы с куда большим удовольствием прилег и поспал. Бука наполовину закрыл глаза; парень направил на Павла ничего не выражающий взгляд и, казалось, смотрел сквозь него. – Говори, – повторил он, – давай закончим с этим делом.

Вот что рассказала им Катька. Брат Томаш поступил так, как приказывало ему послушание: он разыскал двух человек – молодую женщину (Катьку) и молодого человека (того слугу), доверил им ребенка и отдал мешочек с монетами. А затем нарушил обет послушания и сообщил им, что они должны доставить ребенка в безопасное место. «Куда, брат?

– В Прагу. Это большой город. Там его след затеряется.

– Мы сделаем все, что сможем, брат.

– Господь Бог и святой Бенедикт защитят вас».

Катька приняла ребенка, как своего собственного; ее ребенок умер вскоре после рождения, и появившееся молоко стало сущим наказанием. Ребенок пил его так, как будто знал, что жизнь у него будет нелегкой. Но дальше дела пошли не так гладко, как хотелось бы. Слуга сопроводил Катьку до Колина, где однажды ночью просто исчез. а вместе с ним и все их деньги. Катька знала, что где-то в Колине у него родственники. Следовать за ним в этот город было сущим безумием. Разумеется, он бы стал все отрицать, и прежде всего тот факт, что вообще знаком с ней, а его родственники, даже если и будут знать правду, станут на его сторону. Все же речь шла о деньгах, которые он принес с собой. Она поразмыслила над тем, не лучше ли ей было не отталкивать его, когда он приставал к ней, и подумала, что было хуже: лечь под добивавшегося ее мужчину или умереть вместе с ребенком в сточной канаве? Катька отчаянно сцепила зубы. Она знала, что через день-другой дойдет до деревни, в которую вышла замуж ее сестра. Идти пешком было бы нетрудно, хотя ей еще ни разу не доводилось пересекать границы графства, но она ослабела после родов и нескольких дней безутешной тоски. Наступил ноябрь, дожди стали ледяными, дороги таили опасность, а она была всего лишь одинокой молодой женщиной. Она должна была бы позволить своему сопровождающему воспользоваться ее беспомощностью: по крайней мере, она вызвала в нем настоящий интерес, да и ребенку он не причинил бы вреда. Вот с такими мрачными мыслями она, к своему собственному изумлению, потихоньку добралась до Нойенбурга.

– Я восхищаюсь твоим мужеством, – заметил Павел.

– Да плевать мне на твое восхищение, – ответила Катька.

Но в Нойенбурге силы оставили ее. Молока было все меньше, ребенок становился все тише и бледнее. Она так и не дала ему имени; он совершенно не трогал ее. Свое собственное дитя она хотела назвать Иолантой в честь бабушки, которая была родом из герцогства Люксембургского, но переселилась оттуда на восток и постоянно рассказывала внучке историю ее святой покровительницы, принцессы Иоланды, боровшейся за право оставить трон и постричься в монахини. Впрочем, что-то в ней сопротивлялось решению назвать этим именем доверенного ей найденыша. Разумеется, у нее появлялась иногда мысль оставить младенца себе, но она предпочла быть честной с собой: разве, несмотря на все горе, она не почувствовала облегчения, когда смерть забрала ее собственного ребенка? Было время, в Подлажице двое молодых людей боролись за ее благосклонность, особенно темными ночами, когда люди собирались вместе, каждый раз в другом доме, и рассказывали разные истории, а снаружи бродили зловещие образы наступающего нового года, и пили, и улыбались. Огонь в камине горел, пока самый отдаленный уголок крестьянского дома не раскалялся от жара и пока молодые люди не выпивали достаточно для того, чтобы мужество переполнило их сердца и позволило им прокрасться в хлев, потому что им казалось возможным, что животные в такие ночи начинают говорить и предсказывать будущее. Две ночи подряд Катька сдавалась – сначала одному, затем другому. Звери и не подумали напророчить ей, что все это закончится тем, что девять месяцев спустя вся деревня будет показывать на нее пальцем, что еще через некоторое время она похоронит своего ребенка и покинет родину с чужим младенцем, висящим на ее груди.

В Нойенбурге она отбросила всякий стыд и принялась просить милостыню. Последний купеческий обоз в уходящем году остановился там на ночлег. Он был достаточно велик, чтобы навести Катьку на мысль о богатстве его владельца. Впрочем, хозяин оказался не только богатым, но и щедрым. Он пригласил ее отобедать за одним столом, как только услышал ее лишь слегка приукрашенную историю: в ней ребенок становился ее собственным, но позор незаконных родов оставался; трусливый слуга оказался отцом, но о том, что ей примерно известно, куда он скрылся, она предпочла промолчать. Мужчина бросил на ребенка лишь один короткий взгляд и сделал какое-то ничего не значащее замечание; Катька не обиделась на отсутствие у него явного интереса.

Оказалось, что эта неожиданная встреча была просто подарком судьбы для Катьки. Мужчина предложил ей двигаться в Прагу под защитой его обоза.

– А там? – затаив дыхание, поинтересовался Павел.

Катька пожала плечами.

– Он помог мне устроить ребенка в сиротский приют, да еще и пожертвование сделал, чтобы сестры относились к нему лучше, чем к остальным. Он сказал, что если ребенок сумел пережить все то, о чем я рассказала, значит, его любит Бог, и он хочет сделать все возможное, чтобы у ребенка было будущее. Он сказал, что в мире очень много хороших людей, которые забирают детей из сиротских приютов и делают их членами своих семей и, может быть, с этим ребенком так и будет.

– Так и случилось?

– Да я не знаю. Я поблагодарила его за все, коротко попрощалась и пошла себе.

Павел ощутил боль старой женщины, которую она, похоже, скрывала от себя самой. В горле у него возник ком. Однако ему не следовало принимать во внимание такие глупости.

– И ты не знаешь, что случилось с девочкой?

– Я ведь сказала уже.

Павел покачал головой, не понимая, что тут можно ответить. Обменялся взглядом с Букой, который никак не отреагировал на рассказ Катьки.

– Что это был за приют? В Праге ведь их, наверное, много.

– Да я не знаю. Он был где-то за городской стеной, это я точно помню, прямо на берегу реки. При каком-то женском монастыре. Я слышала, что вроде бы остальные приюты контролируются городскими властями или кем-то в этом роде, но в том, где жили сестры, никто не станет спрашивать, откуда взялся ребенок и почему мы не хотим оставить его себе, ну и все в таком роде.

– Приют для детей падших женщин, – медленно произнес Павел. – Только там не задают вопросов. Этот торговец был умный парень.

Катька ничего не ответила. Она просто выдохнула и снова сплюнула на землю.

– Это все, – заявила она. – Теперь я хочу уйти.

Павел посмотрел сквозь нее.

– Мы должны отправляться в Прагу, – заявил он. – Я надеялся, что в этом не будет необходимости, но мы должны отправляться в Прагу.

– Теперь я хочу уйти.

Павлу пришлось приложить усилия, чтобы сфокусировать внимание на старой женщине. Понимание того, что они опять оказались в самом начале пути, потрясло его. Он не имел права терять присутствие духа – слишком многое стояло на кону.

– Ладно, – сказал он. – Вот как мы поступим: сейчас мы уйдем и возьмем с собой твоего племянника. Отпустим его позже, как я и обещал тебе. Он вернется на это самое место, в это укрытие. Тогда вы сможете вместе отправиться домой, в деревню. И я хотел бы, чтобы до этого времени ты не двигалась с места, ясно?

– И сколько мне здесь сидеть?

– До начала сумерек. Все зависит от того, как быстро мы сможем выйти на дорогу и как быстро твой племянник будет идти назад.

Павел улыбнулся. Катька на его улыбку не отреагировала.

– Похоже, выбора у меня нет, – проворчала она.

– Если, когда мы уйдем, ты поднимешь людей и он станут нас преследовать, парень умрет.

– Да я поняла уже. Выродок!

Павел поднялся на ноги.

– Бука, мы берем его с собой. Не дай ему убежать. Прощай, Катька. Еще раз хочу повторить: твой рассказ вызвал меня чувство глубочайшего уважения к тебе.

– Засунь себе свое глубочайшее уважение знаешь куда? – буркнула Катька.

Они, спотыкаясь, побрели через лес в том направлении, где, по предположению Павла, должна была находиться дорога. Юноша тихо висел в руках Буки, не в последнюю очередь потому, что тот по-прежнему крепко зажимал ему рот. Лицо Буки было мрачным и будто вырезанным из камня, он даже не смотрел на друга. Павел тяжело плелся впереди него, несчастный и не представляющий себе, что они должны делать, когда доберутся до Праги. Не один раз он оборачивался и видел Катьку, неподвижно сидевшую на земле. Наконец ее фигура исчезла за деревьями и неровностями местности. Павел остановился.

– У меня какое-то нехорошее предчувствие, – сообщил он Буке. – Зря мы ее не связали.

Бука что-то пробурчал. Павел сжал уцелевшую руку в кулак.

– Как и со слугой, – заявил он. – Ведь тогда я вернулся и крепко связал его, просто так, на всякий случай. И здесь надо было поступить так же. – Он посмотрел на Буку. Взгляд его товарища мог означать все что угодно – и вместе с тем ничего определенного. Павел встряхнулся. – Вернусь-ка я к ней, – заключил он. – Лучше перестраховаться. Подожди меня здесь.

Бука ничего ему не ответил. Павел развернулся и как можно быстрее зашагал назад к укрытию. Левая рука его онемела значит, он не сможет использовать ее так, как сделал это в доме бывшего слуги. Действовала только правая рука. Поэтому он, не останавливаясь, поднял с земли отломившийся сук. Быстрый взгляд, брошенный через плечо, сказал ему, что Бука уже не видит его. Он резко взмахнул суком – это было твердое высохшее дерево толщиной с руку, остатки коры на котором говорили, что сук отвалился от дуба. Когда он взмахнул им, сук со свистом прорезал воздух.

Катька, услышав его шаги, подняла голову. Сначала она улыбнулась, но затем поняла, что это вовсе не ее племянник. Лицо ее исказилось от изумления, затем от ужаса когда она поняла, зачем он вернулся. Она выпрямилась и начала вставать на ноги. Павел побежал. На этот раз он оказался значительно проворнее, чем она. Она только успела перелезть через ствол дерева, как он подскочил к ней и рванул ее назад. Она упала на землю и посмотрела на него снизу вверх – глаза широко открыты, руки разбросаны в стороны…

– Господи, прости мне, я раб твой! – выкрикнул Павел и с силой опустил сук.