Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 18

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3692
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

18

Дома, в маленькой хижине, Андрея ожидал посланник верховного судьи. Когда Андрей распахнул дверь, тот посмотрел на него со скучающим выражением на лице.

– Дерьмовая у вас хибарка, – заявил он, ухмыльнувшись. – Как раз в вашем стиле.

– И что вы здесь забыли?

– Надеюсь, ничего, но если вы вдруг что-то мое найдете, отдайте его мне с процентами, договорились?

Андрей вздохнул и уселся на второй стул. Он рассматривал молодого человека, но ему не удавалось пробиться сквозь стену, возведенную отвращением и природной раздражительностью. Раньше он его не видел.

– С таким острым языком вы вполне смогли бы сменить карлика на должности придворного шута.

– Занимайтесь своими высокоблагородными делами, рассказчик. Поездка была приятной?

– Я сообщил о своем отъезде заранее, как положено, и получил разрешение его величества…

– Да-да. Разрешение его величества на что-либо так же ценно, как собачье дерьмо, потому что он уже за десертом не помнит, что ел на второе. Впрочем, вы это лучше меня знаете, вам ведь доводится частенько с ним беседовать.

«При дворе любого государя зависть – единственная форма признания», – устало подумал Андрей, но, тем не менее, встревожился.

– Его величество требовал меня к себе?

– Надо думать.

– Я немедленно доложу о своем прибытии верховному судье Лобковичу.

– Тем лучше. – Посланник встал со стула и демонстративно вытер ладони о штаны. – Собственно говоря, поэтому я сюда и пришел. Прождал вас целый день. Вы вернулись в город между тремя и шестью, а сейчас уже за полдень. Где вы были все это время? Смывали дорожную пыль?

– Что вам-то до этого? – спросил Андрей, выходя на улицу.

– Не надо смущаться. Расскажите-ка и мне одну историю. О вас в последнее время чего только не рассказывают. Что будто бы вы развлекаетесь с какой-то надушенной шлюшкой, утешитель обедневших дворянок. Таких вещей стесняться не стоит.

Андрей сжал кулаки и широко зашагал, пытаясь оторваться от своего попутчика. Тот тяжело задышал: он был худощав и широкоплеч, однако испанская мода превращала любое резкое движение в настоящее испытание.

– Расскажите об этом его величеству! – злобно прошипел он. – Возможно, тогда к нему вернется желание, и он наконец-то женится на своей невесте, и государство не полетит к чертям собачьим. Как вы на это смотрите, а, рассказчик? Наконец парень остался далеко позади. Андрей в полном одиночестве ворвался к верховному судье. Гнев и страх переполняли его. Разумеется, посланник был совершенно прав, кайзер Рудольф пожаловал его отпуском, но что, если кайзер напрочь забыл об этом уже на следующий день и потребовал к себе своего fabulator? Что, надо было придворным сказать ему: «Ваше величество, должно быть, позабыли, что ваше величество отпустили этого человека»? Есть вещи, которые просто нельзя говорить королям, и к тому же у Андрея при дворе не было никого, кто мог бы за него заступиться.

Он прорвался через переднюю верховного судьи, рывком открыл дверь в его рабочий кабинет и получил сомнительное удовольствие от созерцания того, как старик исследует глубины собственного носа.

– Ваша честь желали меня видеть?

Лобкович вздрогнул, вырвал палец из носа, одновременно пнув конторку, из-за чего целая кипа бумаг разлетелась по всему полу, и сердито взглянул на вошедшего.

– Вас здесь не было, – укоризненно заявил Лобкович. – Известно ли вам, что сделал его величество, пока вы где-то гуляли?

Страх с новой силой охватил Андрея. Лобкович молча смотрел на него. Листы на полу казались обвинительным актом. – Вообще ничего, – сказал наконец Лобкович. – Он дал вам отпуск и все время вспоминал об этом. Он сказал, что когда вы хорошенько отоспитесь с дороги, то должны явиться к нему. – Постепенно до Андрея дошло, что Лобкович просто издевается над ним. – Добро пожаловать, – усмехнулся Лобкович. – Я хотел, чтобы вы не переживали из-за его величества. Ха-ха-ха!

Вот так Андрей вернулся домой – из земли живых мертвецов в землю мертвых сердец. И когда он пришел в себя nocne мелкой мести верховного судьи и снова оказался в одиночестве в своей хижине, то понял, что самое худшее еще впереди.

Угрюмый капеллан Ярки, как и обычно, попытался усадить ее на противоположном конце стола с книгой, но молодые влюбленные, при всем своем нетерпении и страсти, проявили недюжинную выдержку и дождались, пока надоедливый свидетель наконец оставит их одних. Андрей спрашивал себя, был ли монах слишком туп, чтобы заметить, что они делают, когда он покидает их, или слишком умен, чтобы признать свой провал в роли сторожевого пса. Тощий тип бросил на него один из своих пронзительных взглядов, напомнил, что Андрей должен уйти сразу же после того, как допьет вино, и гордо удалился.

Когда он ушел, Андрей понял, что на этот раз в комнате повисла тишина, которой здесь не было до их поездки в Подлажице. «Ничего удивительного, – грустно подумал он, – после всего, что я узнал». Одновременно его мысли крутились вокруг вопроса, почему Ярка тоже так молчалива. Возможно, причина крылась в карете ее двоюродной бабушки, которую ей пришлось оставить в Хрудиме в результате известных событий. Нанятый кучер согласился, когда Андрей удержал часть его жалованья, после починки доставить карету обратно в Прагу. Оставалось надеяться, что двоюродная бабушка Ярки не захочет неожиданно выехать на загородную прогулку. Они добрались сюда в карете Киприана Хлесля.

– Мне понравился этот парень, – прервала молчание Ярка, будто прочитав мысли Андрея.

– Да, было очень любезно с его стороны взять нас с собой.

– Я не об этом.

Андрей минуту помолчал.

– Да, мне он тоже понравился, – заявил он наконец. – У него такой…

– Такое впечатление, что он привык сам о себе заботиться, но, если кто-то к нему присоединяется, он не отталкивает попутчика.

– Да, – согласился Андрей.

– И все же у меня создалось впечатление, что в глубине души он – как бы это сказать? – очень грустный.

– А мне так не показалось.

Андрею никак не удавалось сосредоточиться на теме разговора. «Ну давай же, скажи это», – приказывал он себе. Каждая лишняя минута только усиливала его мучения. Вместе с тем он был благодарен за каждую минуту промедления. Ну как можно сказать женщине, которую любишь, что считаешь ее лгуньей?

– Я думала, он что-то сообщил тебе, когда вы ходили к развалинам монастыря.

– Я помню, он предупредил, чтобы я шел осторожнее и нагибал голову. Но он опоздал: я уже ударился, – выдавил из себя Андрей.

Шутка не удалась.

– Возможно, он страдает от неразделенной любви?

Андрей удивленно посмотрел на Ярку. Ее улыбка будто говорила: он так же влюблен, как и я, только я влюблена взаимно. Он нервно сглотнул.

– Ярка, он всего лишь авантюрист, каким был и мой отец.

– Я с тобой согласна. Но ведь мы с тобой совершенно одни в этом городе. И я подумала, как было бы хорошо иметь здесь хоть одного друга.

– Люди, подобные ему, сегодня здесь, а завтра там. Что-то я не припоминаю, чтобы у моего отца были друзья. Разумеется, он частенько говорил о «своих друзьях». Только это были люди, рассказывавшие ему за кубок вина или пару монет о том, за чем он потом мог бы поохотиться.

«Куда заведет этот разговор? – подумал он. – Я совсем не хочу говорить о Киприане Хлесле. Я не хочу говорить о своем отце. Я хочу говорить о нас с тобой и о том, можно ли построить любовь на фундаменте из лжи и обмана».

– Я уверена, что у него где-то есть девушка. Возможно, ее родители против ее брака с ним, потому что он беден. Может, из-за этого он и ищет удачи, как и твой отец?

– Его дядя – епископ, или ты забыла? Киприану достаточно попросить у него в долг. Ну кто откажется выдать дочь замуж за родственника епископа?

– Да, – согласилась она, – интересный вопрос.

Она накрыла ладонью его руку и слегка сжала ее. Когда она посмотрела на него, он заметил, что глаза ее не блестят, Андрей увидел красные круги вокруг них и понял, что она либо смертельно устала, либо недавно плакала. Он спросил себя: нет ли более глубокого смысла в том, что она сказала? Возможно, она таким образом пыталась намекнуть ему, что у ее семьи на ее счет определенные планы, в которые никак не входит совместная жизнь с Андреем фон Лангенфелем? День, проведенный в Хрудиме, был достаточно долгим для того, чтобы за это время она могла получить сообщение. Может, именно потому она плакала? Андрей понял, что сейчас, пожалуй, не лучший момент, чтобы вывалить ей всю правду, но, с другой стороны, более подходящего случая и желать трудно. Если им неожиданно пришло время расстаться, то лучше обоим знать правду.

– Твоя мать… – начал он.

– Не думай об этом. Я на самом деле и не рассчитывала на то, что тебе удастся отыскать ее следы.

– Твоя мать… ее звали Изабо, или Марго, или как-то в этом роде? Ярка смущенно уставилась на него.

– Ее звали Маркета, но я уже говорила тебе об этом.

– Она была католичкой?

Девушка промолчала. В ее глазах неожиданно зажглось беспокойство. Сердце Андрея сжалось. Он не хотел видеть в этих глазах ничего, кроме любви, которая длилась бы всю оставшуюся жизнь, но неожиданно разглядел в них недоверие и намек на жесткость, которой раньше в них не замечал.

– Значит, твоя мать никак не могла быть француженкой-гугеноткой, – заключил Андрей.

Ему пришлось буквально заставить себя произнести эти слова. С этого момента хода назад не было. Она убрала руку.

– К чему ты клонишь?

– Я не обнаружил никаких следов Маркеты Андель, не только ни единого реального следа, но и ни одной сплетни. Впрочем, я ничего не услышал и о группе благородных дам из Богемии, которые якобы оказались в этих краях пытаясь объединить христианскую церковь.

– С кем это ты, интересно, мог говорить о них в Под. лажице? – спросила она.

Звучал ли ее голос презрительно или ему показалось?

– Я кое с кем побеседовал, Ярка. Встретил одну женщину, прожившую в этом районе всю жизнь, и она убедила меня, что никогда сюда не прибывала группа женщин во главе с той, кого ты считаешь своей матерью.

– Возможно, мама была не из Богемии?

– Все, что мне удалось обнаружить, – это легенду о группе беженцев, женщин и детей, из Франции, гугенотов, избежавших массовой резни в Париже, которым удалось добраться сюда, в этот Богом забытый край.

Ярка не отвечала. Вместо нее заговорили ее руки: они вцепились друг в друга с такой силой, что побелели суставы.

– Я видел этих женщин и детей, – продолжил Андрей. Он не смог совладать со своим голосом, и тот задрожал. – Я видел, как они погибали под ударами топора безумца. Среди них была и моя мать. История, которую ты рассказала мне, правдива, Ярка. В ней есть только небольшой изъян.

– Ах, – слабо произнесла она, но он понял, что она тоже заставила себя говорить.

– Ты рассказала мне мою собственную историю, Ярка. Ты мне рассказала все то, что мне и так было известно, и ни на йоту больше того. Я ничего не знал о французских беженках, поэтому тебе тоже о них ничего известно не было. Я видел только женщин и детей. Ты рассказала мне историю, которую я рассказывал его величеству, лишь немного приукрасив ее.

Ярка сжала кулаки и посмотрела ему прямо в лицо. Сейчас ее глаза увлажнились, но слезы не полились из них. А ведь он уже понял, как легко она плачет. Тот факт, что на этот раз ей удалось сдержать слезы, одновременно огорчил его и вселил в него ужас.

– Я мог бы спросить тебя: от кого ты услышала эту историю, если до тебя ее слышал только кайзер? Но я рассказывал ее ему так часто, что смею предположить: огромное количество людей могли прижаться ухом к двери и подслушать мой рассказ. Я также мог бы спросить, кто отдает тебе приказы, но я совершенно не желаю знать, замешаны ли здесь мерзкий верховный судья, или жирный Розмберка, или кто-то другой из целой своры завистников, которую я приобрел. Но один вопрос я все же должен задать тебе…

– Не надо, – попросила она. – Не спрашивай.

– …почему ты так поступила? И еще…

– Пожалуйста.

– …наша с тобой любовь – такая же чудовищная ложь, как и история о твоей матери?

– Господи, прости меня, – прошептала она и все-таки расплакалась.

У Андрея так сильно заболело горло, будто его кто-то сдавил.

– Я бы очень хотел простить тебя, Ярка. Но я также хотел бы понять…

– Уходи, Андрей. Уходи. Он больше не станет преследовать тебя. Ты уже исполнил свой долг.

– Что?

– Уходи. Ты не сумеешь помочь мне. Ты можешь помочь только себе.

– Расскажи мне все, Ярка!

– Уходи.

– И не подумаю.

Она неожиданно вскочила на ноги. Андрей испугался и непроизвольно сжался на своем стуле. Ярка наклонилась через стол и нависла над ним. Щеки у нее горели, а из глаз бежали слезы – подобно крови из открытых ран.

– Уходи! – прошипела она. – Ты хочешь понять? Хорошо! Я помогу тебе понять. Все было ложью. История о моей матери, да само мое имя – уже ложь! А наша любовь – самая большая ложь из всех. Я тебя не люблю. Я никогда тебя не любила; а та, кого ты любишь, – это придуманный образ, которого никогда не существовало в действительности. Он вырос из дождя с градом, в котором в свое время погибли твоя мать и другие женщины. Он должен был заставить тебя вспомнить, кто ты есть, и привести тебя к тому месту, на котором произошла резня; к месту, которое разыскивал твой отец, потому что узнал, что там спрятана одна книга, благодаря которой может либо погибнуть, либо возродиться христианская церковь. Образ должен был сделать все, лишь бы ты поверил ему и привел его туда. Ты повел себя именно так, как и было задумано, Андрей, и в том, что Книги не оказалось на месте, нет твоей вины. А то, что произойдет дальше, тебя совершенно не будет касаться, потому что ты больше не играешь никакой роли в этих поисках. Возможно, ты играл определенную роль для Ярмилы, вот только самой Ярмилы никогда не существовало.

– И это все? – выдавил из себя Андрей.

– Да! – выкрикнула она, все еще склоняясь над ним, перегнувшись через стол. – Это все! А теперь уходи!

– Почему же ты плачешь, если это и правда все, что ты хочешь сказать мне?

– Я не плачу! – Она почти кричала. – А если и так, то уж точно не о тебе.

– Нет, – согласился он, – не обо мне, но о себе.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. Глаза ее сверкали.

– Уходи! – прошептала она. – Уходи, пока… пока я не приказала вышвырнуть тебя из моего дома.

Андрею пришлось напрячь все свои силы, чтобы встать. он не чувствовал пола под ногами. Ярка снова села и посмотрена на него снизу вверх.

– Желаю удачи, – сказала она на прощание.

– И снова ты лжешь. Это еще не все.

– Это все, что у меня есть для тебя.

Он кивнул. Потом кивнул еще раз.

– Хорошо, – бесстрастно произнес он. – Хорошо. Это все. Хорошо.

Пошатываясь, он пошел к двери. Когда он остановился и обернулся, то встретился взглядом с ней. Она не отрываясь смотрела ему вслед. Увидев его нерешительность, она подбадривающе кивнула ему, как бы говоря: «Да вот же она, дверь!» На непослушных ногах он вышел из комнаты и спустился по лестнице, которую, как ему казалось, ни разу еще не видел. В ушах у него свистел ветер, и все же ему казалось, что его окружает мертвая тишина. Должно быть, сердце его все же билось, иначе он замертво рухнул бы на землю, но он не чувствовал его ударов. Он заметил ладонь, вырастающую из руки, наверное, принадлежащей его телу; ладонь легла на перила и скользила по ней вниз, пока он преодолевал лестницу, ступенька за ступенькой. Он не ощущал ладони, и тем не менее каждая неровность, каждая зазубрина деревянных перил врезались в его кожу. У подножия лестницы он остановился и обернулся. Лестничный пролет, который он только что с таким трудом преодолел, начал вытягиваться у него перед глазами, пока не стал походить на бесконечную темную башню, взобраться на которую ему не суждено до конца его дней. Он услышал стон, эхом раздавшийся в тишине, вышедший прямо из глубин его души, хотел рухнуть на землю – и не мог; хотел освободить желудок – и не мог; хотел умереть – и не мог. Он мог только плакать. Бесконечная лестница, ведущая в темноту, расплывалась перед его глазами, и он прижал кулаки к вискам и рыдая, как двадцать лет назад рыдал по своим родителям.