Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 16

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3646
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

16

Павел сбросил серую накидку и аккуратно свернул ее, затем помог Буке, как всегда запутавшемуся в ней. Он вдохнул прохладный влажный запах помещений монастыря – это был глубокий вдох человека, почти не дышавшего последние несколько часов. В том, что касалось Павла, да и Буки тоже, это было совершенной правдой.

Они вышли в город в рассветных сумерках, набросив на черные рясы серые накидки. В них они на первый взгляд походили на обычных монахов, на двух членов монастыря, бродивших по улицам, чтобы посмотреть, не нужна ли их помощь. А второй взгляд в это время на них никто и не бросал; если бы это произошло, то можно было бы догадаться, что только что встреченный чем-то болен, и факт этот у одного вызвал бы тревожный вопрос, не заразился ли он при этой случайной встрече, а другой подумал бы, что все мы уязвимы. Пока человек встречал на улицах лишь здоровых прохожих и предусмотрительно обходил тележки живодеров десятой дорогой; пока в его собственной семье еще никто не умер и они оборвали все контакты с внешним миром, дабы не натолкнуться на горе в других домах, можно было тешить себя иллюзией, что уж его-то, наверное, зараза не возьмет. Однако людей, придерживавшихся подобного мнения, с каждым днем становилось все меньше.

– П…П…П… – попытался что-то произнести Бука и позволил Павлу встать на цыпочки и погладить ему тонзуру.

– Да, – согласился Павел. – Плохие времена.

Аббат Мартин долгое время отказывал Павлу в его просьбе, но тот не отступал. С недавнего времени раз в неделю два Хранителя покидали на пару часов монастырь, накрывшись серыми накидками, бродили по городу и возвращались назад. Они всегда ходили по двое. Они следили друг за другом точно так же, как за дьявольской Книгой, отданной под их надзор. Павел был убежден, что подобными мерами можно предотвратить повторение того, что произошло здесь двадцать лет назад; этого хватало, когда ревущий, размахивающий топором монах каждые две недели врывался в его сны, в то время как напуганные женщины и кричащие дети метались в его душе, а он, в свою очередь, метался на своем жестком ложе и громко стонал; когда лоно женщины с разожженным черепом последним отчаянным усилием выталкивало в мир ребенка…

В этот раз они пошли по длинному откосу, по которому город Браунау – если смотреть со стороны монастыря – спускался вниз, в пойму, вышли через почти не охраняемые нижние шлюзовые ворота, а на другой стороне поднялись по крутому склону холма и добрались до церкви Девы Марии, стоявшей на кладбище. Бука морщил лоб, но ничего не говорил. Если Павел считал необходимым искать церковь, которой в последние годы пользовались протестанты и проводили в ней свои мессы, – что ж, значит, у него есть на то причины.

Павел особо не задумывался о различиях в соперничающих конфессиях. Задание, которое он должен был выполнять вместе с остальными шестью Хранителями, не зависело от толкования веры, а если они провалят свою миссию, то принадлежность к католической или лютеранской вере будет играть какую-то роль лишь постольку, поскольку дьявол с удовольствием уничтожит как одних, так и других. От кладбищенской церкви, стоявшей на возвышении, открывался прекрасный вид на весь город. Они простояли там добрых два часа, наблюдая за медленной агонией Браунау.

Во время походов вокруг деревянной церкви Бука обнаружил целый ряд обетных табличек. Охваченный восторгом, который у него всегда вызывали трудно читаемые буквы, он застыл возле табличек и смотрел на них, пока Павел не подошел к нему и не прочел вполголоса надписи. Там шла речь о наводнении 1570 года, двух случаях голода в том же году и в следующем, об эпидемиях чумы 1582 и 1586 годов, от которых погибли более тысячи человек. Одна из табличек заканчивалась короткой молитвой: «Всеблагой Господь да отведет от нас гнев Свой и да защитит милостью Своей от других таких же напастей и от большей кары». И протестанты, и католики перед страхом смерти обращаются к одному Богу, и мольбы их ничем не различаются. На обетных табличках католической приходской церкви больше ни слова не говорилось о том, что Господь гневается на то, что так много жителей города обратились к лютеранской ереси, и потому насылает на Браунау египетские кары. Так же мало было сказано у церкви Девы Марии о том, что, разумеется, гнев Божий навлекли на город католики, попавшие в сети папских вероотступников.

Бесполезными оказались как истинная, так и ложная вера, как обетные таблички, так и вырубленные в камне мольбы о милосердии. Браунау – богатый город суконщиков, жемчужина Северной Богемии, самоуверенная, практически независимая община богатых бюргеров, вырванная у аббатов, королей, князей и обитателей монастырей, раздробленная на части множеством наводнений, разъедаемая чумой, – приближался к своему концу. Павел знал, что аббат Мартин в глубине души винит во всем себя, и знание это причиняло ему боль. Вина, склонявшая аббата к земле почти парализовала его, заставила отступить и пустить все на самотек – и наградила такой ужасной славой в городе что Павел иногда желал, чтобы чума стерла их всех с лица земли, лишь бы забылся несправедливый позор, а имя аббата не пронеслось сквозь годы синонимом бесчестья.

Наконец они повернули домой. Никто не заговаривал с ними, никто не проклинал их и не просил о помощи. Обитатели умирающего города уже не поддавались подобным порывам.

Когда Павел отошел от Буки и оглянулся, то увидел, что в вестибюле стоит один из монахов монастыря. Павел улыбнулся ему, хоть это и было лишено всякого смысла, – каждый, кому приходилось иметь дело с ним или с другими Хранителями, мгновенно каменел лицом и излучал сильное желание оказаться на другом конце монастырских земель. От этого клейма ничуть не помогала улыбка, единственный дар Господа своему созданию по имени Павел, побуждавшая почти каждого, кто ее видел, улыбаться в ответ.

– Его преподобие отец настоятель хочет говорить с тобой.

Павел кивнул и повернулся к лестнице, ведущей наверх, во внутреннюю часть монастыря.

– Немедленно, – добавил монах.

– Я должен сообщить об этом своим братьям, – объяснил Павел, не переставая улыбаться. – Хранители должны всегда знать, где находятся все…

– Немедленно, – повторил монах.

Отвращение, которое он испытывал, сделало его голос хриплым.

Павел обменялся взглядом с Букой.

– Наедине, – отрезал монах.

Глаза Павла сузились.

– Сообщи об этом братьям, – попросил он Буку.

– Х… х… хорош-ш-ш-шо, – ответил тот.

Павел кивнул. Он снова повернулся к монаху, которого прислал аббат Мартин. На его губах опять появилась улыбка, но ему было тяжело удерживать ее.

– После тебя, брат, – сказал он.

Посланник аббата повернулся и пошел прочь, не удостоив Павла взглядом. Улыбка сползла с лица Хранителя. Он последовал за своим собратом, и с каждым шагом сердце его стучало все сильнее.

Аббат выглядел так, будто может в любой момент потерять сознание. Монах, приведший Павла, поклонился и ушел. К услугам аббата Мартина был зал для собраний, комфортабельная приемная для гостей-мирян в отдельном флигеле и маленькая – для членов общества, у входа в трапезную. Аббат стоял у окна, будто свет был необходим ему, чтобы удостовериться в существовании реального мира. Он молчал, пока они не остались одни. Монах, выходя из помещения, закрыл за собой дверь. Такое молчание обычно называют «кричащим». Кроме него Павел слышал лишь удары собственного сердца. Он молча наблюдал, как аббат несколько раз начинал говорить, но каждый раз замолкал. Молодой Хранитель чувствовал потрясение главного человека в монастыре так, словно оно было его собственным.

– Да пребудет с тобой Божья благодать, досточтимый отец, – наконец прошептал Павел, но фраза эта была не столько приветствием, сколько пожеланием.

– Ты еще помнишь брата Томаша? – выдавил из себя аббат.

Они стояли друг напротив друга, разделенные пустым пространством кельи. Аббат Мартин казался серым собственным изваянием в луче света, падавшего в окно; Павел же был сгустком тьмы в сумраке возле двери, говоривши», «Как же я могу забыть его, досточтимый отец?»

– Я грешен перед Богом, перед ним и перед ребенком, – произнес аббат Мартин. Это прозвучало, как всхлип. – Я совершил то, что должно, и все же согрешил.

– Ты совершил то, что должно, досточтимый отец, и именно это имеет значение.

– Мне это неизвестно. Так ты считаешь, я поступил правильно? Я этого не знаю, брат Павел.

Юноша помедлил немного и подошел к аббату. Теперь, с близкого расстояния, он разглядел, что глаза Мартина покраснели. Болезненное биение его сердца еще не успокоилось, но теперь к страху и мрачным предчувствиям добавилось горячее сочувствие. И оно заглушило все ростки сомнения в его душе. Чего бы ни пожелал аббат Мартин, он, Павел, сделает это.

– Досточтимый отец, почему ты вспомнил о нем именно сейчас? Брат Томаш уже давно на небесах, и Господь простил ему, как простит и тебе, и всем нам.

Руки аббата вырвались из рукавов рясы, в которые он их засунул, скрестились на груди. Потом он схватил Павла за запястья. Пальцы его оказались цепкими и ледяными на ощупь.

– Нет, – возразил он и затряс головой, как безумный, – нет, нет, нет! Брат Томаш жив. Он здесь, вернулся в Браунау. Он умирает и хочет получить от меня прощение грехов, но у меня не хватает мужества отправиться к нему и посмотреть в глаза тому греху, который был совершен по моему приказу!

– Успокойся, досточтимый отец, успокойся.

Выкрик аббата раздавался эхом не только в келье, но и в коридорах монастыря. Мысли Павла бешено носились по кругу. Его сердце заставило язык говорить прежде, чем это успел сделать разум.

– Я буду сопровождать тебя, досточтимый отец, – произнес он. – Это дело касается и Хранителей тоже.

Глаза аббата наполнились слезами. Павел опустился на колени и положил себе на голову ледяную руку главы монастыря. Он чувствовал, как дрожат пальцы на его макушке, и слышал горячее дыхание аббата Мартина, пытавшегося вернуть себе самообладание. Мысли в мозгу Павла по-прежнему носились по кругу, только теперь они кружили возле одного-единственного вопроса – что побудило брата Томаша вернуться в Браунау? Тот факт, что причиной не было приближение смертного часа и желание получить отпущение грехов, был так очевиден Павлу, будто его написали огненными буквами на внутренней части его черепа. Так зачем ты вернулся, брат Томаш? Зачем?

Увидев старика, лежащего на постели, приготовленной ему в одном из углов спальни, Павел понял: единственное, что еще держит душу этого человека на земле, – безумие. Томаш в свое время остался в Подлажице вместе с двумя другими братьями, когда старый аббат Браунау, Йоханнес, умер и его должность перешла к приору Мартину. Решение Мартина забрать библию дьявола с собой в Браунау вызвало долгие споры. Со времен той памятной резни он больше не считал, что в Подлажице она будет в безопасности. Тогдашний глава Хранителей попытался не подчиниться воле Мартина, но новый аббат не сдавался. В результате они перевезли тяжелый, обмотанный цепями сундук на двух ослах. Дорога оказалась сущим кошмаром. Они надели на ослов упряжь, соединили ее двумя длинными коромыслами и прикрепили сундук к этим коромыслам так, что ослы шли друг за другом, а между ними висел сундук. Передний осел почти бежал, будто отчаянно пытаясь удрать от того, что висело за его крупом, в то время как осел, шедший сзади, упирался всеми копытами в землю и топорщил шкуру, когда ему приходилось тащиться за сундуком. Они взнуздали переднего осла и тянули его назад, пока его плечи – там, где в них впивалась упряжь, – не покрылись ранами; а второго осла они подгоняли хлыстом, пока его бока не покрылись рубцами. Павел разглядел панический ужас в глазах животных и весь сжался но промолчал. В результате выход из ситуации нашел Бука, произнесший пространную речь, в которой не было ни единого целого слова и которую на самом деле никто не понял Он встал между коромыслами, сразу за сундуком, перед мордой второго осла, повернулся к животному и стал его гладить Павел последовал его примеру и встал перед сундуком позади первого осла. Могучее тело Буки скрыло от глаз второго осла его страшный груз, и, хотя тощее тело Павла не могло закрыть сундук полностью, первый осел тоже успокоился, как только Павел отгородил его от ужасной ноши. И вот так они продолжали путь. Бука почти все время шел спиной вперед. Они ни разу не остановились, даже на ночлег.

Когда два дня спустя они прибыли в Браунау, как-то стало ясно, что именно благодаря Павлу и Буке удалось доставить сундук к месту назначения. Они остановились только в Нижнем городе, прямо под отвесными стенами монастыря, распрягли ослов, поскольку те, похоже, предпочли бы умереть, чем сделать еще хоть один шаг, и вдвоем потащили сундук по протоптанной дорожке, ведущей наверх, в город, по глубокому естественному рву между садами и главными зданиями монастыря, проходящему под деревянным мостом у центральных ворот. Аббат Мартин заставил их подождать снаружи, а сам вошел внутрь. Когда он снова вышел к ним, участок возле входа показался им безлюдным, будто вымершим. Следуя инструкции Мартина, они спустили сундук по ступеням и оказались в подземном коридоре под монастырем. С тех пор они ничего не слышали ни о Подлажице, ни о братьях, оставшихся там. Для них как будто окончилась целая эпоха. Со временем Павлу стадо ясно, что для аббата Мартина эта эпоха никогда не заканчивалась; воспоминания о Подлажице бередили ему душу и вскрывали эту рану, которая гнила и никак не хотела отмирать.

Глаза Томаша были открыты, и он пристально смотрел на аббата, будто не замечая столпившихся у его одра братьев.

– Отошли их, преподобный отец, – приказал он, даже не поздоровавшись.

Его голос напоминал шелест сухой травы на ветру. Среди братьев пронесся потрясенный говор. Они видели достаточно умирающих, чтобы понимать, каково состояние Томаша, и потому, следуя правилам монастыря, равно как и обычному человеколюбию, собрались здесь, дабы проводить его в последний путь.

– Делайте, как он сказал, братья, – тихо произнес аббат Мартин.

Монахи с выражением оскорбленной добродетели на лицах прошествовали к выходу. Есть вещи, которые вызывают возмущение даже тогда, когда у стен скапливаются горы умерших от чумы. Павел остался стоять невдалеке. Взгляд Томаша упал на него.

– И эту насмешку над святым Бенедиктом тоже, – прошептал Томаш, указывая на Павла.

У того вся кровь отхлынула от лица.

– Брат Павел останется, – твердо заявил аббат Мартин; ему казалось, что голос его прозвучал решительно, но на самом деле он походил на всхлип.

– Он и подобные ему согрешили, – начал было Томаш, но приступ кашля не дал ему закончить.

Откашлявшись, он снова откинулся на своем одре, где и остался лежать, широко распахнув глаза и рот и не подавая признаков жизни. Не веря собственным глазам, Павел сделал шаг вперед, чтобы убедиться в смерти старика. Аббат Мартин склонился над ложем.

Рука Томаша метнулась вверх и вцепилась в капюшон аббата. Мартин задохнулся от неожиданности. Старик рванул его к себе. Павел ринулся к ним, чтобы освободить своего аббата из хватки умирающего, но затем услышал шелестящий шепот: «Confetiordei…»

– Облегчи душу свою, брат мой, – нетвердым голосом предложил аббат Мартин.

– Подлажице больше нет, – сказал старик. Аббат Mapтин наклонился к нему, почти касаясь ухом его губ, чтобы разобрать тихие слова умирающего. Однако в мозгу Павла каждое слово звучало, как крик. – Я был последним. Те, кто остается там, еще не умерли, но уже мертвы.

Плечи Павла поникли. Жалость, которую он испытывал к аббату, неожиданно распространилась и на Томаша. Старика уже ничто не могло утешить. Он выдержал невероятное путешествие из Подлажице, чтобы отойти в смерть, облегчив душу, но разум нанес ему сокрушительный удар. Если это была одна из излюбленных шуток Господа, то у Него извращенное чувство юмора. Беспомощный взгляд аббата наткнулся на него.

– Я оставил их, – прошептал Томаш. – Они рассчитывали на меня, а я их оставил.

– Господь простит тебя, – пробормотал аббат. – Ты ушел, чтобы подготовить свою душу к вечности. Это святой долг каждого…

– Послушай меня, преподобный отец, – выдохнул Томаш. Он приподнялся, по-прежнему цепляясь за капюшон Мартина, и снова упал на спину. – За то зло, что я причинял своим собратьям, я уже расплатился. Я сумел полюбить заблудшие души Господа.

– Ego te absolve… – начал было аббат.

– Но я также согрешил и по отношению к святому Бенедикту, – прошептал Томаш. – Сможешь ли ты отпустить мне и этот грех, преподобный отец? Сможешь ли?!

– Я не знаю, – ответил Мартин, вздрогнувший от позднего выкрика Томаша, как от удара.

– Только ты можешь это сделать, – чуть слышно произнес Томаш. – Только ты. Только ты можешь это сделать, преподобный отец, ибо ты повинен в том, что я совершил этот грех!

Старик судорожно вцепился в рясу аббата Мартина, вынудив того упасть на колени перед его одром. Павел сделал еще один шаг вперед, но Мартин нервным жестом заставил его остановиться. Он попытался освободиться из мертвой хватки Томаша, но рука умирающего была словно железной.

– Помнишь ли, что ты мне приказал совершить? Тогда?

Мартин уронил голову на грудь. Павел в ужасе смотрел, как стареет на глазах лицо аббата.

– Да, – прошептал Мартин.

– Obodientia. Знаешь ли ты, что это означает, преподобный отец?

– Это не твой грех, брат Томаш. Это целиком и полностью мой грех. Кровь этого безвинного существа падет на мою голову, а не на…

– Obodientia! Вот против чего я согрешил, преподобный отец. Ты принудил меня, а я поступил по-своему!

Павел содрогнулся. Он невольно схватился рукой за горло. Ужас, растущий в нем, полностью заглушил отвращение к сотням умерших от чумы там, снаружи, на улицах.

– Двое мужчин появились в Подлажице, – едва слышно произнес брат Томаш. – Двое мужчин. Они спрашивали о проклятой Книге. Они знали, где она была раньше.

– Брат Томаш, что ты натворил?

– Ты слышал меня, преподобный отец? Двое мужчин спрашивали о ней. Все твои усилия оказались напрасными. Ты не смог уничтожить след, ведущей к библии дьявола.

Рано или поздно сюда придут, и тебе снова придется отдать приказ убить.

Аббат Мартин обеими руками схватил тонкое запястье Томаша. Костяшки его пальцев побелели.

– Что ты натворил, брат? – простонал он.

– Obediential – неожиданно проревел старик. – я согрешил, нарушив приказ! Послушание, брат, послушание! Я не смог выполнить его, преподобный отец! Я проклят и виноват в этом ты!

Аббат бросил на Павла взгляд, вселивший в молодого монаха невыносимый ужас. Павлу резко захотелось возразить тому пониманию, которое он увидел в глазах главы своего монастыря, успокоить его, сказать ему, что он пришел к ложным выводам. Но все это было бы неправдой.

– Он оставил ребенка в живых, – заключил Павел, сам не узнавая собственного голоса. – Он пожалел его. Ребенок – единственное указание на то, что тогда произошло и почему, и этот ребенок где-то там, снаружи, ходит и ищет правду.

– Мы не можем знать это наверняка, – запинаясь, пробормотал аббат Мартин.

– Вопрос в том, – возразил Павел и почувствовал, что голос его стал еще отчужденнее, – можем ли мы позволить себе оставаться в неведении?

– Преподобный отец, – прошептал Томаш. – Я согрешил, нарушив пятое правило ордена Святого Бенедикта, потому что ты хотел заставить меня нарушить пятую заповедь Божью. В тот момент, когда ты отдал мне приказ, ты проклял меня.

Мартин посмотрел на старого монаха широко открытыми глазами.

– Ты хотел предупредить меня? – спросил он. – Ты для этого пришел сюда – чтобы предупредить меня? Кто были эти мужчины?

– Я пришел сюда, чтобы просить тебя отпустить мои грехи, преподобный отец. Я пришел сюда…

– Кто были эти мужчины?! – закричал аббат. – Откуда пришли? Откуда они пришли? Говори! Говори, говори! Отпусти мне грехи, преподобный отец. Павел встал рядом с аббатом и положил руку ему на плечо. Мартин резко обернулся к нему, и старый Томаш, по-прежнему держащийся за его рясу, чуть не разорвал ее надвое. Аббат рванул прочь руку старика, как безумный.

– Сообщи Хранителям! – задыхаясь, выпалил Маркин. – Наша тайна раскрыта. Мы должны что-то предпринять. Время пришло. О Господи, время пришло…

– Преподобный отец… – начал было Павел.

– Отпусти меня! – простонал Мартин и снова дернул руку Томаша. Он попытался вскочить на ноги, но упал на колени перед одром умирающего. – Проклятье, отпусти меня, отпусти меня!

– Отпусти мне…

– Отпусти меня! Брат Павел, ты должен выполнять свою задачу, ты и остальные. Боже мой, если это возможно, да минет нас чаша сия!

С нечеловеческой силой аббат Мартин дернул руку Томаша и наконец отцепил ее от своей рясы. Его одежда разорвалась от воротника до груди.

– Быстрее, брат Павел, мы не можем терять ни минуты! Павел промолчал и перекрестился. Аббат остановился и проследил за его взглядом, все еще сжимая руку брата Томаша. Тот смотрел мимо него на потолок спальни, но Павел знал, что на самом деле взгляд старика идет значительно дальше и достигает страны, лежащей за порогом нашего мира. Ему почудилось, что он еще разобрал последнее «Отпусти мне…». Томаш напрасно пришел сюда. Где бы ни находилось его спасение, в Браунау его точно не было.

Одно мгновение аббат Мартин неподвижно смотрел на мертвеца. Затем мягко уложил ослабевшую руку, которую сжимали его пальцы, возле умершего, на его ложе. Он выпрямился и посмотрел на Павла. Тот отчаянно сжал губы, увидев, как сильно постарел аббат за несколько последних минут.

– Пришел твой час, – заявил аббат. – Собери своих братьев.

И он вышел из спальни, гордо выпрямив спину и с трудом переставляя ноги. Перед глазами Павла неожиданно возникла картина – обессиленный аббат, стоящий в церкви в Подлажице после происшедшей там резни. В этот раз он выглядел гораздо хуже. Создавалось впечатление, что он покрылся льдом изнутри.

Павел медленно последовал за аббатом, но, прежде чем покинуть зал, обернулся. Брат Томаш был теперь всего лишь темным пятном в полумраке; если не знать, где он лежит, то можно и вовсе не заметить. «Всего лишь неаккуратная кучка грубой материи», – подумал Павел, но именно эта кучка только что разбила на куски весь мир молодого монаха.