Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 20

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3682
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

20

Отец Ксавье явился в длинное помещение, где должен был состояться совет кардиналов. Во время второго Лионского собора Папа Григорий X постановил в своей булле «Ubi periculum» , что начало выбора Папы должно проходить так, чтобы его должность оставалась вакантной по меньшей мере пятнадцать дней, а самое большее – двадцать дней. Так было решено более трехсот лет тому назад, и с тех пор у «Ubi periculum» и последующих булл – «Licet, ne romani», «Licet in constitutione», «Periculis et detrimentis» и остальных – было достаточно времени, чтобы впечататься в стены Ватикана, как десять заповедей Моисеевых впечатались в скрижали. В этот раз конклав начал работу точно по расписанию. 15 октября Папу Григория X позвали домой; он подчинился вызову. Он стонал, и его целыми днями рвало чем-то зеленоватым – процедура, за которой отец Эрнандо наблюдал издалека, подавляя в себе отвращение, в то время как подкупленные им слуги держали его в курсе событий, которые приходили из пятых или шестых рук. Отец Эрнандо считал необходимым проводить целые часы в одиночестве, вознося молитвы, дабы уверить себя: то, что он причинил его святейшеству, сделано для того, чтобы спасти христианство от грядущей катастрофы.

Сегодня было 27 октября MDXCI, 1591 года от Рождества Христова. Последние вздохи Папы были уже подчеркнуты стуком молотков плотников, с помощью которых два зала и капеллы во дворце Квиринала разделялись дощатыми перегородками. Сейчас народ и нижние чины духовенства, а среди них и отец Эрнандо, стояли перед воротами Ватикана образуя своеобразный эскорт въезжающим кардиналам. Моросящий дождь значительно уменьшал охоту черни горланить, хлопать в ладоши и вопить; насколько мог установить отец Эрнандо, только ликование в отношении кардинала Гироламо Симончелли имело естественные причины Этот кардинал принимал участие уже в седьмом конклаве и сам по себе считался среди стреляных воробьев Рима выдающимся современником. Аплодисменты и вопли в честь кардинала Факинетти были, напротив, достаточно сдержанны. Отец Эрнандо потому так хорошо разбирался в этом, что самолично руководил ликованием. Указания кардинала де Гаэте по этому поводу были достаточно точными. Факинетти являлся представителем их круга и должен был получить тиару – отец Эрнандо был уверен, что кардинал де Гаэте, а с ним и весь испанско-итальянский кружок, который он привлек на свою сторону, проголосуют соответствующим образом, а то, что оставалось сделать, чтобы убедить остальных, выполнят кардиналы во время самого конклава.

Кардинал Факинетти, пробиравшийся мимо выстроившихся цепью людей, казался таким старым и подавленным, что можно было подумать, будто он идет на собственное погребение. Он лишь однажды поднял глаза, когда проходил мимо человека в епископской мантии, который кивнул и улыбнулся ему. Отцу Эрнандо этот человек знаком не был – худой мужчина с лохматой бородой.

Не хватало нескольких кардиналов; некоторые из них должны были прибыть с опозданием из-за трудностей долгого путешествия, другие просто не желали участвовать в мучительной процедуре, заставлявшей стареющих кардиналов чувствовать себя жертвами, которых тайком уносят прочь, пока более удачливый коллега выступает вперед и объявляет: «Habemus Papam!» Разумеется, среди отсутствующих был и кардинал Гаспар де Кирога, Великий инквизитор. Невзирая на все его усилия, в Испании все еще оставалось много живых еретиков, уничтожение коих именем Господа и милосердия было куда важнее любого избрания Папы.

Монах-доминиканец смотрел на фигуры, склонившиеся под тяжестью возраста, дорогих материй и ювелирных украшений, в чьих руках лежал выбор следующего вождя христианства и из чьего круга он должен был появиться. Он не чувствовал ничего, кроме угнетенности. Один вечер в обществе кардинала де Гаэте открыл ему, как сильно данное событие зависело от подкупа и шантажа и как мало святости будет заключаться следующие несколько дней в Священной коллегии. Отец Эрнандо считал себя прожженным циником. Однако по сравнению с большинством других людей, за которыми закрывались тяжелые ворота, охраняемые швейцарскими гвардейцами, он был просто наивным верующим. Он надеялся, что из всего сарказма и политического заговора в результате получится то, что было важнее, чем когда-либо: выбрать одного из них Папой, который сможет обернуть против зла и ереси величайшее оружие, когда-либо попадавшее им в руки.

«Правда, мы его еще не нашли», – подумал отец Эрнандо и вздохнул. Однако отец Ксавье раздобудет завет Сатаны. Эрнандо ни на йоту не сомневался: тот факт, что Церковь боится крови, не сумеет ни на секунду задержать его брата in dominico, который уничтожит любое препятствие, вставшее между ним и его целью. Как много зла еще предстоит совершить, чтобы помочь добру одержать победу? Отец Эрнандо не был уверен, что среди слов, произнесенных Иисусом Христом, хоть раз шла речь о том, что следует употребить насилие, дабы сберечь веру.

Толпа по-прежнему стояла у ворот, в которых исчезли члены Священной коллегии, словно рассчитывая на то, что сможет дождаться окончания конклава. Отец Эрнандо выбрался из сутолоки. Ему еще никогда не приходилось испытывать трудности – ни выслушивая мольбы еретиков о прощении во время болезненных допросов, ни подавая знак палачу, чтобы тот применил еще более жестокие пытки. Громкие вопли горящих заживо и вид поджаривающихся в железных кольцах глыб мяса, в которые превращались тела осужденных в конце аутодафе, никогда не угнетали его. Он выполнял свой долг с чистой совестью, потом молился за души очищенных и переходил к делам следующих правонарушителей. Однако сегодня его переполняли страх и неуверенность, которых он никогда раньше не испытывал. Он представил себе, как отец Ксавье приезжает в Рим с библией дьявола, и, хотя он не имел ни малейшего представления о том, как выглядит завет Зла, тем не менее отчетливо видел серую тень, ложащуюся на город в момент его прибытия. Отец Эрнандо содрогнулся.

Купол собора Святого Петра был открыт: он останется открытым до тех пор, пока не выберут нового Папу.

Отец Эрнандо, спотыкаясь, прошел через леса и мешковину на вечную стройку и, пройдя несколько шагов от входа, упал на колени, сложил руки перед лицом и закрыл глаза. В огромном гулком соборе его шепот раздавался, как шелест невидимых крылышек: «И хотя блуждаю я по долине страха, не убоюсь, ибо Ты идешь рядом со мною… потому поверяются Тебе все, знающие имя Твое; ибо не оставил Ты Тебя, Господи, искавших… покажи мне путь мой, по которому идти мне; ибо к Тебе возносится душа моя…»

Отец Эрнандо открыл глаза и направил взгляд на фигуру распятого у алтаря. Как если бы он был глупым монахом, а не одним из самых блестящих членов ордена, он надеялся на то, что ему дадут знак и образ на кресте кивнет или улыбнется ему. Но голова Иисуса Христа оставалась опущенной. Его глаза смотрели куда-то в пустоту, мимо отца Эрнандо. и, несмотря на темноту, царящую в церкви, и на большое расстояние, отцу Эрнандо показалось, что он увидел выражение отвращения на вырезанном из дерева лице.

Вечером первого дня собор опустел. Однако в нем оставалось еще достаточно молящихся, ищущих совета и жаждущих сенсаций, так что никому не бросилась в глаза черно-белая фигура, свернувшаяся у колонны, вздыхающая и охающая в своем беспокойном сне. Ночью одинокий посетитель церкви наконец рискнул приблизиться к фигуре, крепко зажал ей ладонью рот и нос и, поскольку она не просыпалась, принялся шарить по карманам в ее одежде. Доминиканцы славились своим умением обращать в серебро свою задачу быть сторожевыми псами Господа, и если один из монахов оказался так глуп, что заснул в церкви, то, значит, сам Бог хотел, чтобы кто-то облегчил ему карманы. Однако вор не нашел ничего, кроме очков, с которыми он не знал, что делать, и поблескивающего серебром распятия, но у него не хватило наглости сорвать его. Рассердившись на бесцельность своих поисков и собственное малодушие, вор повернулся спиной к распятию, чтобы Спаситель не видел, что он делает, вытащил свой член и помочился на рясу ничтожного монашка.

Второй день конклава отец Эрнандо провел в лихорадочной молитве, окруженный, как колоколом, запахом мочи, которого он, однако, не чувствовал. Лицо распятого все больше походило на лицо Папы Григория, а кровь на лбу почернела от яда, введенного отцом Эрнандо. Что он натворил – что он натворил? «Господь наш Иисус Христос, Авраам хотел исполнить волю Твою и принести в жертву собственно сына; я так же принес в жертву невинного человека по велению Твоему и ради спасения христианства». Он не замечал, как свет, падавший через окна церкви, с течением дня гнал перед собой тени, не в состоянии полностью прогнать Их из дома Божьего, и как тени вновь овладевали каждым откинутым светом участком.

В какой-то момент громкие крики ликования и рука тряхнувшая его за плечо, вырвали его из лихорадки. Шатаясь, он вместе с остальными вышел из собора. Улицы были черны от людей, танцующих, хлопающих в ладоши и выкрикивающих имя, которое он не понимал. Толпа извергла его из себя прямо перед воротами, через которые проходили члены Священной коллегии. Ворота были открыты. За пестрыми формами швейцарских гвардейцев отец Эрнандо увидел фигуры, одетые в кардинальский пурпур, в тени похожий на свернувшуюся кровь. Крики и ликование отдалялись от места конклава с такой скоростью, что стало ясно: отряд гвардейцев, окружив со всех сторон своего драгоценного подопечного, прокладывает себе путь в толпе. Новый Папа направлялся к Сикстинской капелле, чтобы облачиться там в свои одежды, а затем вернуться в конклав. Отец Эрнандо стоял среди людей, суетившихся вокруг него, ударявших или толкавших его, как только что проснувшийся человек, не знающий, не окажется ли реальность хуже его ночного кошмара. Он увидел, что один из гвардейцев приближается к нему, и услышал, как тот что-то сказал. Ничего не поняв, он, тем не менее, последовал за швейцарцем. Тот провел его к кардиналам де Гаэте и Мадруццо.

Черепашье лицо Сервантеса де Гаэте казалось неподвижным. Мадруццо снял одну перчатку и раздраженно грыз ногти. Он покрутил носом, когда отец Эрнандо приблизился к нему, и невольно прижал надушенную перчатку к лицу.

– Иннокентий IX, – прошелестел голос кардинала де Гаэте. – Я бы не удивился, назови он себя Юлием. Нам нужен воинственный Папа, а не тот, кто начертал на своем знамени невинность! Почему у вас такой вид, отец? Глядя на вас, можно подумать, что вы еще не знаете: Habemus Paparn.

– Я знаю, – хрипло ответил отец Эрнандо.

– А знаете ли вы, где сейчас ваш брат-доминиканец? Отец Ксавье? – прорычал кардинал Мадруццо.

– В Праге.

– А поточнее?

– Я…

– Мы ни в коем случае не будем отзывать его! – рявкнул кардинал де Гаэте. – Черт возьми, не впадайте в панику, Мадруццо, старая прачка на вашем фоне – просто Гибралтарский столп, клянусь Богом!

– Да чего вы хотите? Все равно все пропало! – простонал немецкий кардинал.

– Ничего не пропало. Наш круг всего лишь потерял одного члена, только и всего. Мы найдем другого, который заполнит этот пробел. Вы думаете, я собираюсь сдаться? Когда мы так близки к цели, как никогда раньше?

– Но что вы собираетесь делать? – Мадруццо бессильно махнул рукой. – Любой Папа был бы лучше, чем этот! Лучше бы вы надавили на остальных, чтобы они выбрали меня! У меня после первого круга было восемь голосов.

Отец Эрнандо переводил взгляд с одного кардинала на другого. Глаза Сервантеса де Гаэте сверкали, как отполированные стеклянные шарики, на каменной кладке его худого лица.

– Отец Эрнандо… – начал старый кардинал.

Отец Эрнандо так и знал. Он не мог догадаться, что должно произойти, да и сейчас понял лишь незначительную часть того, что уже произошло или что новоизбранный Папа приказал своим двум кардиналам. Мир закачался перед ним. Он услышал, как снова усилились крики черни, и невольно обернулся. На острие парада из размахивающих рук, летающих шляп и ритмичных выкриков «Папа! Папа!» к ним приближался отряд швейцарских гвардейцев. Отцу Эрнандо удалось рассмотреть между ними фигуру в сверкающем белом одеянии. Плохо отшлифованные линзы его очков и водяная завеса не позволяли ему разглядеть лица, но, тем не менее, он совершенно четко видел узкое седобородое лицо Джованни Факинетти. Папы Иннокентия IX. Интриги подкуп и переговоры кардинала де Гаэте, очевидно, привели именно к такому результату, на который надеялся и он сам, и весь их круг заговорщиков: третий кардинал среди них стал Папой. И все же… Отец Эрнандо заморгал, смахивая с век дождь. Сможет ли Папа, принявший имя Иннокентий, взять в руки оружие для борьбы за единство христианства, выкованное самим дьяволом?

– Отец Эрнандо!

Монах-доминиканец обернулся. На него пристально смотрел кардинал де Гаэте.

– Вам пора идти. Отец Эрнандо, мы ведь поняли друг друга?

Монах закрыл глаза и сделал шаг по направлению к бездне у его ног. «И хотя блуждаю я…»

– Разумеется, – прошептал он.