Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 8

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3700
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

8

Никлас Вигант смотрел на свою дочь молча и очень долго. Агнесс испугалась, что он ее совершенно не понял. Ее воодушевление иссякло под этим взглядом. Если бы его переполнял гнев или ярость, она бы смогла успокоить его. Девушка даже была готова к возмущенному непониманию. Однако во взгляде отца было нечто, смущавшее ее и лишавшее возможности действовать; она видела в нем сожаление, понимание и такую огромную привязанность, что она причиняла ей боль. Но больше всего в нем было фатализма, как бы говорившего: «Я знаю твои аргументы, понимаю их, я бы тоже ничего другого не сказал – и все же ни один из них не заставит меня действовать иначе».

Давящий страх сковал Агнесс горло. Она поняла, что не ожидала получить отказ.

Никлас Вигант встал и открыл дверь.

– Я бы хотел, чтобы твоя мать тоже присутствовала, – произнес он.

Агнесс уставилась на столешницу и прислушалась к постепенно удаляющемуся звуку шагов отца. Когда хлопок Двери заставил ее поднять взгляд, она прежде всего посмотрела на каменное лицо Терезии.

– Где тебя носило все это время? – спросила мать. – Мне бы очень пригодилась твоя помощь на кухне.

– Мне нужно было кое в чем разобраться, – ответила Агнесс.

– Ах вот как? Когда же ты наконец разберешься в том, что твоей матери, возможно, требуется твоя поддержка?!

Никлас Вигант затащил жену в комнату.

– Хватит тебе, – спокойно проговорил он.

– У меня и сейчас еще куча дел. В этом доме вообще ничего не будет делаться, если я об этом не позабочусь. Чего ты хочешь от меня, Никлас?

– Речь идет о будущем нашей дочери.

– Именно в данный момент? На кухне уже подгорает ужин.

– Терезия, в таком случае пусть все сгорит. На худой конец мы все выбросим и попостимся один вечер в память о страданиях Господа нашего.

– И даже так? Ты хочешь разок попоститься? В последний раз, когда ты решил, что мясо плохо пахнет, не позволил ставить его на стол и мы ели хлеб с сыром, ты весь вечер стонал, какой ты несчастный.

– Я не стонал, а жаловался, что ты приказала приготовить это мясо, хотя я с самого начала сказал тебе, что оно совершенно несъедобно.

– Конечно, теперь ты обвиняешь меня еще и в том, что наши слуги никуда не годятся и что мясо, которое ты приволок, испортилось еще до того, как тебе его подали?

– Мясо было хорошее, это был совсем молодой барашек. Мы просто слишком долго хранили его.

– С каких это пор ты стал мясником, Никлас Вигант, что считаешь себя вправе судить о таких вещах? Кто торчит целыми днями на кухне: ты или я?

– Я купил барашка у брата Себастьяна Вилфинга, егеря при дворе кайзера.

– И что с того? Что ты хочешь сказать? Это лишь доказывает, что наши слуги никуда не годятся! Из-за них, лентяев, испортился такой прекрасный кусок мяса! Но если бы речь шла о тебе, то каждый бы на Сретенье нашел под своей тарелкой по дукату, вместо того чтобы получить по заслугам и оказаться на улице.

– Как же ты хочешь найти хороших слуг, когда большинство из них ты каждый год увольняешь? Ведь хорошим слугам также нужно знать, что они могут положиться на своих хозяев, что хозяева защитят их.

– И к чему это ты сейчас клонишь, а? К тому, что я не в состоянии управлять прислугой? А ведь тебя большую часть года носит неизвестно где, и вся работа в доме и лавке сваливается на меня! Разве хоть раз тебя что-то не устроило, когда ты возвращался домой? Хоть раз был дом грязным, камин покрыт сажей, а крыша в дырах? Ну, Никлас Вигант» было так?

– Прекратите! – крикнула Агнесс.

Родители уставились на нее во все глаза. Никлас Вигант закашлялся и побагровел. У Терезии перехватило дыхание.

– Да что тебе в голову взбрело, юная дама, с кем ты, по-твоему, разговариваешь?

Агнесс стиснула зубы. Безусловно, кричать на родителей, – не лучшее начало для запланированного разговора. Но этот крик вырвался прежде, чем она осознала это.

– Прошу прощения, – выдавила она из себя. – Отец, мама, пожалуйста, садитесь рядом со мной. Я хочу объяснить вам нечто очень важное.

– Я тебя и стоя послушать могу, – начала было Терезия, но Никлас потащил ее к столу и сказал:

– Садись, дорогая, и давай послушаем.

– Просто замечательно: юная дама еще и к столу нас приглашать смеет, как будто ее слово что-то значит. – Терезия села и враждебно уставилась на дочь.

Агнесс попыталась вспомнить план разговора, который она заранее составила. Однако у нее ничего не получалось. Все, что вертелось в голове и на языке, походило на панику.

– Я не могу выйти замуж за Себастьяна Вилфинга! – выпалила она.

Терезия бросила быстрый взгляд на супруга. Никлас пожал плечами. По меньшей мере эту часть он уже слышал.

– Мама… – неожиданно Агнесс вспомнила, что раньше она всегда держала мать за руку, когда признавалась в грехах: «Это я разбила крышку бочонка с медом, а не дочь кухарки; мама, не могла бы ты снова пустить их в наш дом, они ведь ни в чем не виноваты?» Рука ее матери осталась такой же безжизненной, как кусок дерева, и хотя покорилась нервному пожатию и поглаживанию детской ручки, но не ответила на него. Ответ был таким же холодным: «Нет, Агнесс, я не пущу их обратно; если тебя мучает совесть из-за того, что кто-то расплачивается за твои проступки, помни об этом и сама отвечай за свои дела, когда будешь стоять перед Судией». Теперь, вспомнив об этом случае, Агнесс подумала, что она брала мать за руку не только для того, чтобы обрести поддержку, но и для того, чтобы помешать ей встать во время этой исповеди и уйти.

– Мама… было бы прекрасно иметь в родственниках епископа; ты только подумай, что у вас с отцом могло бы появиться почетное место в процессиях, а после мессы он, возможно, задержался бы прямо возле вас, и благословил бы вас лично, и…

– О чем ты, дитя? – перебила ее Терезия.

– …и, отец, разве вы не говорили, как тяжело становится управляться с делами? Придворный капеллан мог бы позаботиться о том, чтобы сделать вас поставщиком двора, и тогда вам бы не пришлось столько времени проводить в поездках…

Агнесс поняла, что говорит так, будто хочет выйти замуж за самого Мельхиора Хлесля, а не за его племянника, и замолчала. Она хотела сказать, что всегда, когда отца не было на месте, а мать была к ней еще более холодна, чем обычно, с ней рядом оказывался Киприан. Но она не могла сказать этого, поскольку эти слова прозвучали бы как упрек обоим родителям и поскольку она точно знала, что ее мать сразу лее почувствует его и отреагирует на него агрессивно, в то время как отец, со своей стороны, лишь бессильно пожмет плечами. Она хотела сказать, что любит Киприана, но прекрасно понимала, что это слово значит слишком много и одновременно слишком мало. «Он любит меня просто так, – прошептала она про себя. – Он принимает меня такой, какая я есть. Он смеется вместе со мной. Я для него не обуза, а радость». Но и в этих словах скрывались упреки. Она молчала: все слова казались ей фальшивыми.

– К чему это она ведет, Никлас? – спросила Терезия.

– Она хочет выйти замуж за Киприана Хлесля, второго сына мастера-булочника через дорогу, – печально ответил Никлас.

– Юная дама, если твой отец выбирает тебе жениха, то ты не можешь выдвигать собственных… – Терезия неожиданно закрыла рот, и глаза ее сузились.

– Но, мама, вы же сами говорили, что вы против брака с…

– Киприан Хлесль? – протянула Терезия.

– Да.

– Сын еретика?

– Мама, они крестились в католичество, еще когда Киприан был…

– Бывшие протестанты?

– Но, мама, его дядя – придворный капеллан и епископ Нового города Вены! Они перешли в католичество!

– Нельзя перейти в другую веру! – закричала Терезия. – Кто родился протестантом, тот им и помрет! Нельзя поменять веру, в которой тебя крестили! А если кто-то это делает, то исключительно для того, чтобы получить выгоду, а не оказать уважение Господу.

– Терезия, – возразил ей Никлас, – даже Папа смотрит на этот вопрос шире.

Мать Агнесс сверкнула глазами на мужа. Взгляд ее не оставлял ни малейших сомнений: Терезия Вигант могла бы прочитать пару лекций о твердости веры самому Папе.

– Об этом и речи быть не может! – прошипела она. – Я не буду тещей еретика, рядится он в овечью шкуру или нет.

– Но, мама…

– Никлас, может, ты наконец заговоришь и призовешь к благоразумию этого упрямого… нашу дочь, вместо того чтобы объяснять мне, как смотрит на ситуацию его преосвященство?

«Ублюдка, – подумала Агнесс. – Этого упрямого ублюдка, хотела ты сказать». Она почувствовала, как слезы выступают на глазах, а внутри заворочалась раскаленная кочерга. Она повернулась к отцу и поняла, что слезы побежали у нее по щекам: он показался ей скрюченной, несчастной, безликой фигурой с расплывающимися очертаниями.

– Я не могу разрешить тебе этого, Агнесс, – проговорил Никлас Вигант. – Ты выйдешь замуж за Себастьяна Вилфинга-младшего.

– Нет! – закричала Агнесс.

– Мы договорились, что объявим о помолвке, как только Вилфинги вернутся домой из поездки в Португалию…

– Нет!

– …и что свадьба состоится в следующем году, после Пасхи.

– Нет. Нет. Нет. Отец, пожалуйста, выслушайте меня!

– Прекрати орать! – прогремел голос Терезии. Она вскочила со стула и наклонилась через стол. Агнесс отшатнулась. – Немедленно прекрати орать в моем доме! У тебя нет никакого права повышать здесь голос!

Агнесс тоже поднялась с места. Она с изумлением поняла, что на полголовы выше матери. Никогда раньше это не приходило ей в голову. Из-за слез, бежавших из глаз, все окружающее теряло четкость линий, но почему-то руки Терезии, вцепившиеся в столешницу, были видны совершенно ясно. Агнесс видела кольца на ее руках, кожу, потемневшую оттого, что Терезия пропалывала сорняки в огороде с пряностями, стирала белье и драила ступеньки у входа в дом; видела утолщения на костяшках пальцев, сухожилия, протянувшиеся через тыльную сторону ладоней, старческие пятна на коже. Однако прежде всего она увидела, что у матери дрожат пальцы. И поняла, что это не от волнения, а от гадливости. Это стало последней каплей, переполнившей чашу и заставившей Агнесс позабыть про все условности.

– Значит, у меня нет никакого права, да? – закричала она в ответ. – Потому что я не ваша дочь? Потому что я всего лишь ублюдок, которого хозяин дома приволок неизвестно откуда и который должен быть благодарен уже за то, что у него есть крыша над головой? Который никого не может назвать ни отцом, ни матерью, потому что у него нет ни отца, ни матери, и которому Господь Бог должен был бы тысячу раз позволить умереть вместо всех других, законных детей, которых Бог забрал у их настоящих родителей?

Терезия не отвела взгляда от Агнесс; ее глаза светились ненавистью. Агнесс увидела, как посерело лицо ее отца. «Не называй его отцом, – приказала она себе, – эти люди тебе не родители, твои родители – безымянные тени, исчезнувшие во мраке лет и совершенно не интересовавшиеся твоей судьбой». Он поднял руку, чтобы не позволить ей продолжить. Но Агнесс не дала себя остановить. Отец Ксавье позаботился о том, чтобы тайна дома Вигантов перестала быть тайной; и все же за все недели, минувшие со дня отъезда монаха-доминиканца, о ней ни разу не вспоминали. Никлас Вигант избегал при встрече смотреть в глаза дочери, а Агнесс не нашла в себе мужества произнести вслух то, что им обоим было известно. И разве она не утаила этот секрет даже от Киприана, который знал абсолютно все остальные ее тайны? Ее охватило чувство отвращения к самой себе, когда она поняла, что забилась в щель, как напуганный зверек, как маленькая девочка, которая залезает под одеяло, закрывает глаза, затыкает уши и пытается убедить себя, что гроза уже миновала.

– Зачем? – спросила она. – Зачем вы привезли меня сюда, господин Вигант? Почему вы не оставили меня там, где нашли, и не позволили мне умереть? Вероятно, вы думали, что сможете купить мою душу, господин Вигант? Вы хотя бы попытались выяснить, кто мои настоящие родители? Вы разузнавали, расспрашивали, вдруг мои родители предпочтут оставить меня, а не отдавать в приют? Или вы смирились с тем, что мать и отец лишатся ребенка просто потому, что у вас не может быть собственных детей? Откуда я родом? Откуда родом тот ребенок, которого вы принесли в свой дом?

– Перестань, Агнесс, – сдавленно произнес Никлас. Агнесс с ужасом заметила, что он начал плакать. – Перестань называть меня «господин Вигант», ты разбиваешь мне сердце.

– А вы, госпожа Вигант? Вы ведь каждый день задавали себе вопрос, откуда взялся этот ребенок, не правда ли? Не дьявол ли его отец? Или ваш муж перенес через порог вашего дома своего ублюдка? Стояли ли вы перед колыбелькой, думая: «Мне нужно всего лишь накрыть ему лицо подушкой, и через пару секунд этот кошмар закончится»?

– Перестань, Агнесс, Христа ради, перестань! – прорыдал Никлас.

– Я больше не намерена терпеть это! – заявила Терезия, повернулась спиной к Агнесс и, тяжело ступая, направилась к двери. Она прошла мимо Никласа с гордо поднятой головой, не замечая его, как будто он был предметом мебели.

– Считали ли вы этого ребенка надругательством над Божьей волей, – крикнула ей вслед Агнесс, – а его присутствие в этом доме богохульством? Как часто смотрели вы на ребенка и спрашивали себя: «Почему ты жив, когда ни одному из моих детей не было позволено жить?»

Терезия замерла у дверей, не оборачиваясь.

– Зачем я здесь? Зачем? – кричала Агнесс. Ярость и горе так скрутили ее, что ей казалось: стоит пошевелиться – и она разлетится на куски. – Зачем вы думаете о моем будущем, когда ни разу не задумались о моем прошлом? Или я опять должна послужить заменой тому, чего у вас нет? Ребенку для Никласа и Терезии Вигант, которые сами бесплодны? Жене Себастьяна Вилфинга, который слишком ужасен и смешон, чтобы самому найти себе жену?

Она понимала, что несправедлива к Себастьяну Вилфингу-младшему, но ей было все равно. Ее слова были подобны ударам меча, падавшим на Никласа и Терезию Вигант, но и это было ей безразлично. Она пристально смотрела то в спину своей матери, то в глаза своего отца.

– Закончила? – холодно спросила Терезия. – У меня есть дела поважнее.

И она покинула комнату, даже не обернувшись. Агнесс пожирала глазами отца.

– Зачем? – спросила она и снова расплакалась. – Зачем вы не позволили мне умереть в первую же неделю моей жизни, отец?

– Потому что я люблю тебя, Агнесс, – ответил Никлас.

– А я люблю Киприана! – закричала она. – Неужели моя любовь менее ценна, чем ваша?

– Любовь – это наивысшее благо…

– Тогда зачем вы отказываете мне в этом благе? Зачем Моя мать отказывает мне в нем с тех пор, как я себя помню? Зачем вы не даете мне обрести ее? Дайте мне любовь! Выдайте меня замуж за Киприана Хлесля.

Глаза ее отца на бледном лице казались огромными. Веки подергивались.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, так не пойдет. Ты ничего не понимаешь, Агнесс, и Боже тебя сохрани от необходимости понять. Я делаю то, что лучше для тебя. Ты выйдешь замуж за Себастьяна Вилфинга и забудешь семейство Хлеслей.

Слезы снова полились из его глаз; он отвернулся и, тяжело ступая, вышел. Агнесс молча смотрела ему вслед. То, что она прочла в его глазах, в одно мгновение уничтожило всю ее ярость. Вместо нее в сердце заполз холод и охватил все тело, как если бы от сердца пошел поток ледяной крови. Она поняла, что ни простым расчетом, ни благодарностью деловому партнеру нельзя объяснить решение, принятое Никласом Вигантом: обвенчать свою дочь с сыном друга; точно так же ей стало понятно, что не из простого упрямства он противится ее отношениям с Киприаном Хлеслем. Дело было в совершенно необъяснимой уверенности, что семья ее лучшего друга послужит причиной ее гибели. Дело было в охватившем Никласа Виганта неприкрытом страхе за свою жену, за себя самого, а больше всего – за свою приемную дочь.