Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 7

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3701
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

7

Агнесс преклонила колени перед алтарем. Она пыталась молиться, однако все приходящие на ум слова молитвы звучали в ее голове как будто на иностранном языке. Своих собственных слов она подобрать не могла – в мозгу возникал один-единственный вопрос: «Почему?»

Этот незнакомый монах-доминиканец – она знала, что его зовут отец Ксавье, что его связь с Никласом Вигантом началась давным-давно и что ее отец был убежден, что обязан ему своим благосостоянием, – уже уехал, однако этот факт, вместо того чтобы улучшить ситуацию, только ухудшил ее. Он внес раздор в ее дом и оставил его после себя, как дурной запах. Никлас и Терезия Вигант дошли до того, что стали принимать пищу по отдельности; то есть Никлас и Агнесс сидели за столом одни, в то время как Терезия, похоже, вообще ничего не ела и уходила из комнаты, как только туда приносили еду. Однажды Агнесс застала мать врасплох и увидела, как та незадолго до обеда прошла в кухню и, давясь, быстро проглотила что-то. Это зрелище было и пугающим, и отталкивающим и напомнило ей бродячую собаку, поспешно глотающую отбросы. Терезия подняла взгляд и заметила Агнесс, стоявшую на ступеньках лестницы, и, когда девушка увидела ее полный ненависти взгляд, ее чуть не вырвало. Однако, по крайней мере, Терезия с тех пор больше не рассказывала сказки, что она неделями просто не могла ничего есть, так как у нее горло перехватывало при виде лицемерия и лжи, поселившихся под крышей ее дома.

Церковь в Хайлигенштадте находилась далеко от дома ее родителей; туда нужно было идти добрый час через весь город, через ворота Нойтор и по ухабистой дороге до собственно Хайлигенштадта, где многие дома были окончательно заброшены, а на других еще были заметны темные отметины от больших паводков. Ей всегда было легко найти конюха или кого-нибудь еще из челяди, кто мог бы проводить ее туда вместе с горничной и терпеливо ждать у входа в церковь, пока Агнесс не закончит свои бесплодные попытки найти успокоение в молитве. При этом провожатый не должен был всем рассказывать, какие странные вылазки предпринимала дочь хозяев. Она не хотела думать о том недоверии ко всем слугам, которое разбудил в ней случай с процессией в Гумпендорфе; усилие, требовавшееся от нее, чтобы заговорить с одним из молодых людей в ее доме, и так было очень велико.

Она могла бы попросить Киприана проводить ее, но ей не хотелось, чтобы он узнал о разобщенности и безысходности ее мыслей, о которых он и без того уже подозревал. Тот факт, что из всех домов Божьих она стремилась именно в церковь в Хайлигенштадте, а не в какую-нибудь другую в пределах города, не говоря уже о ее приходской церкви, был связан именно с Киприаном, а также с любопытствующим взглядом священника церкви Святого Иоанна Крестителя, ее прихода, который только сейчас поразил ее и которому, без сомнения, ее мать уже давно рассказала на исповеди все, что касалось ее мнимой дочери.

Она заметила, как в ее мысли проникла бессильная ярость – против отца, который с момента посещения отца Ксавье казался совсем другим; против матери, наказывавшей ее, Агнесс, за сам факт ее существования, о котором Агнесс никого не просила. Вздохнув, девушка открыла глаза, услышала шорох своего платья и тихие шаги худого юного священника, который, казалось, чувствовал себя в своей церкви еще более неловко, чем его растерянная посетительница, и, судя по всему, никак не мог найти в себе достаточно мужества, чтобы заговорить с юной дамой и спросить ее о причине ее печали. Молодой священник получил образование и знал, что рыцарь Святого Грааля был спасен благодаря полному сострадания вопросу, так же как и то, что уж ему-то точно не хватит смелости, чтобы сыграть роль Парсифаля по отношению к этой юной даме. Когда Агнесс пришла сюда в первый раз, здесь служил другой священник; пол в Церкви был все еще подпорчен наводнением, и пары лет, прошедших со времени ужасного наводнения, оказалось недостаточно, чтобы уничтожить запах затхлой воды, ила и гниющих водорослей, въевшийся в штукатурку и чудившийся ей даже сегодня. Дверь за алтарем тогда была открыта, будто кто-то приглашал ее войти…

В возрасте десяти лет Агнесс Вигант, окутанная любовью своего отца, убедившаяся в неизменной холодности своей матери и взволнованная дружбой с Киприаном, в первый раз услышала историю о том, как из преступления, совершенного по причине искреннего усердия, выросла катастрофа, полностью поглотившая церковь Хайлигенштадта.

– Но ведь она же не ушла под землю, – возразила она тогда.

– Я знаю, – ответил Киприан. – Но чуть было не ушла. И кроме того, многие дома в Хайлигенштадте, Хюттельдорфе и Пенцинге накрыло наводнением, и утонули столько людей, что трупы доплывали до самого Прессбурга. Потому все считали, что церковь действительно исчезла с лица земли, и прошли месяцы, прежде чем жители Хайлигенштадта осмелились вернуться.

– А кто-нибудь видел черную рыбу, ту, с горящими глазами?

Киприан пожал плечами.

– А злую женщину, превратившуюся в камень?

– Агнесс, это же было обыкновенное наводнение. Оно еще никогда не случалось на Троицу. А когда черное озеро поглотит церковь, это произойдет на Троицу.

– Расскажи мне еще раз!

История была следующей: там, где сейчас лежат Вена и ее города-спутники, в языческие времена размещалось крупное поселение; в нем находилось святилище – источник, считавшийся святыней, которой язычники поклонялись и которую прикрывал крупный камень. Святой Северин приказал засыпать источник и опрокинуть камень, хотя его умоляли оставить святыню в неприкосновенности – люди и без этого кощунства перешли бы в новую веру, принесенную миссионером. Северин, знавший о могуществе символов, остался глух к их мольбам и приказал воздвигнуть на развалинах святилища христианскую церковь.

Однако источник продолжал бить и под землей, и в головах обращенных. Сам того не желая, святой Северин создал еще более могущественный символ, способный устоять под натиском времени, пожаров, войн и землетрясений, поскольку он находился в умах и сердцах людей. Разлившийся источник образовал огромное черное озеро, в котором плавали черные рыбы, чьи горящие глаза, казалось, видели ад.

– За алтарем церкви находилась запертая дверь, ведущая вниз, прямо к черному озеру, – сказал Киприан. – Ключ от нее был только у приходского священника. Но как-то вечером он забыл запереть дверь. Во время службы одна богатая дама заметила это и, так как была любопытна, а месса нагоняла на нее тоску, прокралась к двери и проскользнула внутрь, когда священник поднимался к кафедре, а присутствующие склонили головы в молитве.

– И там оказалось черное озеро! – прошептала Агнесс.

– Да, там оказалось черное-пречерное озеро. И на берегу там лежала черная-пречерная лодка. Женщина села в лодку и поплыла через озеро; но неожиданно она забеспокоилась, потому что черные-пречерные рыбы подплывали все ближе и ближе к ее лодке и смотрели на нее, и тогда она повернула к берегу, чтобы выйти из лодки.

– Но она так и не вышла на берег, – перебила его Агнесс. Ее глаза возбужденно горели. – Потому что была проклята!

– Кто рассказывает историю: ты или я? – улыбаясь, спросил Киприан.

– Злая женщина начала кричать, – продолжала Агнесс. – Вот так: «И-и-и-и-и-и-и-э-э!»

Киприан поспешно заткнул уши и огляделся, боясь, что сейчас в дверь войдет няня Агнесс и начнет ругать обоих. Однако Киприан не знал, что в это самое время няня сама получала головомойку за какую-то провинность, дошедшую до слуха Терезии Вигант, и дети остались без присмотра.

– Священник и прихожане услышали ее крики. Они уставились друг на друга. Каждый знал, о чем думает другой: «Вот оно, случилось – черное озеро нас всех проглотит!» Однако время шло, но ничего не происходило, крики становились все тише, и священник взял себя в руки. Он высоко поднял просвиру и стал спускаться по длинной лестнице, а за ним последовали прихожане. Они молились и громко пели…

– …но было уже слишком поздно…

Агнесс и Киприан посмотрели друг на друга. Киприан рассказывал эту историю по меньшей мере раз пять. Дети засмеялись.

– Она превратилась в камень! – одновременно завопили они. – А-а-а-а-а!

Киприан замер с выражением ужаса на лице. Агнесс ткнула его в нос, в бок, однако Киприан, у которого подрагивал уголок рта, оставался неподвижным. Только глаза его вращались. Агнесс хохотала как сумасшедшая.

– На помощь, – закричала она, – на помощь, он превратился в камень, он сейчас провалится сквозь пол, помогите мне!

Она никогда не задавалась вопросом, почему этот парень, на четыре года старше ее, так часто возился с ней, вместо того чтобы шататься по улицам со своими сверстниками. Киприан всегда был рядом, когда ей хотелось смеяться и когда она плакала, а уходя, он каждый раз обещал вернуться. Девочка откинулась назад и смотрела, как он пытается сидеть неподвижно. Тут в комнату влетела няня с красными от слез глазами и лихорадочными пятнами на щеках.

– Что здесь за шум? – закричала она. – Молодой человек, не смейте пугать ребенка. Думаю, будет лучше, если вы последите за порядком у себя дома. Вы только гляньте, ребенок весь мокрый!

– Да это я смеялась, – возразила Агнесс, но Киприан уже встал и вышел прочь.

В дверях он еще раз обернулся и снова продемонстрировал ей окаменевшую мину, после чего, сопровождаемый очередным приступом смеха Агнесс, выскользнул из комнаты…

…а пару недель спустя Агнесс прокралась к двери, спрятанной за алтарем церкви в Хайлигенштадте. Дверь оказалась не заперта. Молодой молчаливый священник поверил ее заверениям, что родители вот-вот придут, и тихо, как тень, прошмыгнул в ризницу. Рядом с алтарем стояли горящие сальные свечи и словно говорили: «Возьми нас с собой». И Агнесс отправилась искать черное-пречерное озеро с окаменевшей женщиной.

То, что в доме ее родителей переполох и что в поисках ее уже обшарили половину Кэрнтнерштрассе, ей и в голову не приходило. Она не понимала и того, какое чудовищное расстояние прошла, и того, что на свои постоянные расспросы, как пройти в Хайлигенштадт, все время получала правильный ответ лишь благодаря удивительной удаче. Она осторожно спускалась по лестнице, а свет из открытой двери, просачивавшийся на ступени, с каждым сделанным ею Шагом оказывался все дальше от нее. Снизу поднималась прохлада, застигнувшая ее врасплох, и влажный запах плесени, заставивший ее непроизвольно сглотнуть. Ей показалось, что она слышит бульканье воды и тяжелые вялые всплески, производимые черными рыбами, всплывающими на поверхность озера и глядящими в темноту своими горящими глазами. Холод обвил ей ноги, залез под платье и поднялся к животу. Свеча начала мигать, но Агнесс заслонила ее рукой от сквозняка. Ступени лестницы были сделаны из светлого камня и слабо отсвечивали в глубине, как будто маня ее спуститься. Она откашлялась – этот звук затих вдалеке и вернулся к ней искаженным эхом. Агнесс бросила взгляд через плечо – широкая светлая щель приоткрытой двери оказалась неожиданно близко; она могла бы достичь ее двумя-тремя прыжками. Девочка снова уставилась в темный провал, потом, собравшись с духом, продолжила спуск.

Темнота стала почти абсолютной, когда лестница неожиданно закончилась и перешла в выложенный неровными камнями проход, чьи холодные и сухие стены и справа, и слева были изрезаны трещинами. Агнесс начал бить озноб. Она совершенно ничего не видела впереди и подняла свечу повыше. Пламя снова лихорадочно затрепетало – из глубины коридора дул ровный, пахнущий гнилью ветерок. Девочка снова украдкой оглянулась на дверь. Широкая щель не уменьшилась в размерах, и это успокоило ее. Должно быть, она спустилась приблизительно на один этаж под землю; ей же казалось, что этот процесс занял куда больше времени, а судя по холоду, она находилась глубоко под землей, хотя Агнесс понимала, что церковь стоит на невысоком холме и она, скорее всего, находится на одном уровне с улицами поселка.

И тут вдруг из-за двери показалось нечто, похожее на огромные крылья, и отбросило длинную тень, которая достигла конца лестницы. Остатки здравого смысла покинули Агнесс в мгновение ока, душа ушла в пятки, а дверь захлопнулась с грохотом, отразившимся в самом сердце. Она закричала. Пламя свечи как-то странно повернулось, уменьшилось до размеров крохотной голубой искорки, потом метнулось вверх, мигнуло несколько раз – Агнесс уставилась на него и забыла закричать еще раз – и снова стало гореть ровно. Темнота за пределами свечи была абсолютной. Девочка поджала пальцы ног и захныкала. Ее мочевой пузырь напрягся и выпустил несколько капель теплой жидкости, побежавшей по ее ногам и напугавшей ее: ей показалось, что кто-то провел пальцами по ее ноге. «Нет, – прошептала она, – нет, нет, нет». Она услышала звук, показавшийся ей еще страшнее, чем грохот захлопнувшейся двери, – звук ключа, поворачивающегося в скважине.

Ее заперли.

Эхо поворачиваемого ключа вернулось к ней из глубины коридора и завизжало, как женщина возле того озера, превратившаяся в камень.

Агнесс отступила назад, даже не осознавая этого. Ее дыхание со свистом звучало в темноте. Девочка снова уставилась на лестницу – ее невольное бегство завело ее в глубину коридора. Левой рукой она провела по стене, а правой судорожно сжала сальную свечу, сгибая ее. Агнесс нащупала канавки и выпуклости и невольно поднесла свечу к стене.

Навстречу ей рванулась жуткая звериная морда.

Девочка отшатнулась и пятилась до тех пор, пока не уперлась спиной в противоположную стену. Одна морда превратилась в три; три полные зубов пасти, три пары раздувающихся ноздрей, три пары злобных глаз, вздыбленная шерсть, мощные лапы, чешуйчатый хвост – три головы чудовища росли из тела собаки размером с быка. В неверном свете свечи казалось, что головы раскачиваются в разные стороны, а глаза сверкают.

Агнесс завизжала, резко развернулась и помчалась прочь, в глубину коридора. Пламя свечи отчаянно боролось с ветром. Стены коридора внезапно расширились, превратив его в пещеру, в огромную комнату, полную неправдоподобно больших теней и темных ниш, в великанский саркофаг с отвалившейся крышкой, из которого свисали, подобно древней паутине, истончившиеся от времени полотнища, казалось, тянувшиеся к ней. Ниши были глазницами, пастями, безднами, в которых было что-то, не поддающееся опознанию, и Агнесс видела, как это нечто, подрагивая, вылезает наружу и ползет по полу к ней. С другой стороны пещеры коридор шел дальше, в полную темноту, откуда воняло гнилью и разложением, в черноту тьмы, сотни лет не знавшей света, – забытый вход в ад, над которым не было известной надписи об оставленной надежде, поскольку перед этим входом ни у кого не возникло бы ни единой мысли о надежде.

Ее нога на что-то наткнулась. Девочке никогда до этого не приходилось видеть череп мертвеца, разве только на фресках и барельефах. Она не была готова к пронзительному взгляду черных глазниц, к оскаленным зубам, к приобретшим коричневый цвет костям. Сердце ее чуть не остановилось от ужаса, ноги задрожали. Череп перевернулся набок, описал полукруг и ударился о ее другую ногу; то, что раньше было лицом, оказалось повернуто вверх, а глазницы укоризненно уставились на нее.

Агнесс завопила. Дух ее парализовало, но тело среагировало моментально: нога ударила по черепу, отбрасывая его прочь. Это резкое движение окончательно потушило свечу. В воцарившейся темноте девочка услышала, как череп врезался в стену и разлетелся на куски, раздалось щелканье обломков костей, как если бы все они поползли к ней, чтобы покарать ее за кощунство.

Агнесс стояла как вкопанная. Пальцы сжались вокруг свечи и сломали ее, так что горячее сало выплеснулось наружу и обожгло ее, но она этого даже не заметила. Она хотела завизжать, но не могла; хотела позвать на помощь, но из ее горла вырвалось лишь тяжелое дыхание. Девочка слышала, как в черном озере булькает вода и плещутся черные рыбы, прямо возле входа в ад, слышала протяжный зов окаменевшей женщины: «Иди ко мне, дитя, помоги мне, дитя, иди ко мне, иди, иди, иди». Агнесс плотно зажмурилась и увидела под своими веками блеск огненных глаз, услышала мольбу заточенной в камень души, умолявшей об освобождении и одновременно желавшей погубить еще одну душу, – и сама каменела, каменела, каменела… И затихла.

– Чем я могу тебе помочь, дочь моя? – спросил священник, все же нашедший в себе достаточно мужества, чтобы наконец заговорить со стоящей на коленях у алтаря незнакомкой.

Агнесс вынырнула из темных мест своей памяти и заморгала. Перед ее глазами висело обеспокоенное, бледное, худое лицо молодого священника. Оно поплыло под ее взглядом, и с изумлением она поняла, что плакала. Что-то внутри нее восстало против подобного обращения, ей захотелось с ненавистью выкрикнуть: «Я ничья дочь!» Однако желание, чтобы это оказалось неправдой, было слишком сильным, а зов из прошлого – слишком громким.

В какой-то момент после всех этих ужасных часов, в течение которых она маленькой девочкой блуждала в темноте и думала, что умерла, чья-то рука потрясла ее за плечо. Она открыла глаза и увидела яркий свет заправленной жиром лампы, падавший на лицо Киприана. Она лежала на полу, свернувшись в клубок, как умирающий зверь, и прижимала к себе сломанную свечу.

– Каменная женщина была здесь, – прошептала она. – Она звала меня, Киприан, и я слышала рыб и черное озеро, и…

– Да, – сказал Киприан и огляделся. – Да, конечно.

– Она сказала, что я не принадлежу этому миру, – тихо продолжила девочка и схватила Киприана за руку. – Что я живу, хотя должна быть мертва, и что меня ждет черный человек, чтобы забрать с собой в ад.

– Так обычно говорят все окаменевшие женщины, – произнес Киприан, но Агнесс почувствовала, как по его телу побежали мурашки.

Лицо священника выражало одновременно и неодобрение, и беспокойство. С легким уколом изумления Агнесс поняла, что он стар и толст и совсем не похож на человека, которого она вроде бы видела наверху.

– Обычно я запираю дверь, чтобы никто не мог потревожить покой мертвых, – заметил он.

– Ладно уж, – ответил ему Киприан. – Вставай, Агнесс, пойдем домой.

Он протянул ей руку, и она схватилась за нее и позволила поднять себя. В другой руке она сжимала свечу, смущенно отдала ее священнику и с изумлением отметила, что сало еще не застыло.

– Тебя искали и нигде не могли найти, и тут я вспомнил историю, которую ты так часто просишь меня рассказать, – начал Киприан. – Я помчался сюда со всех ног. Святой отец как раз выходил из церкви.

– Меня вел твой ангел-хранитель, малышка, – добавил священник. – Я как раз собирался обходить свою паству, и тогда твоему другу пришлось бы ждать меня несколько часов. Он упросил меня достать ключ из ризницы, и тут мне пришло в голову, что я только что запер дверь и вообще не помню, чтобы я хоть раз оставлял ее открытой. Ну что ж, хорошо, что ты не смогла пройти за вторую дверь. За ней начинается лабиринт, в котором мы бы тебя никогда не нашли.

– Но там не было никакой второй двери, – возразила Агнесс.

– Да вон же она, вон там, – ответил священник и махнул рукой куда-то в темноту. – Хорошо, что ты ее вообще не нашла.

– Она была открыта.

– Она закрыта, – сказал ей Киприан. – Вот, посмотри сама.

Он посветил ей свечой. Путь преграждала дверь, своей внушительностью напоминавшая крепостные ворота. Агнесс уставилась на нее во все глаза.

– Но она же была открыта, – прошептала девочка. – Я ведь слышала, как окаменевшая женщина звала меня из коридора. Часами…

– Да ты здесь и десяти минут не пробыла, – широко улыбнулся Киприан, ведя ее за руку вверх по лестнице.

– …эта окаменевшая женщина звала меня.

– Это все ветер, – успокоил ее священник. – Здесь, внизу все время дует ветер. Потому-то остатки этого бедняги так хорошо сохранились. Могилы уже давно разграбили, но несколько костей еще остались, и каждый священник церкви в Хайлигенштадте считает своим долгом заботиться о покое мертвых. Я человек необразованный, но допускаю, что мертвые тут лежат еще со времен римских цезарей. Язычники, если вы понимаете, о чем я, но они так давно лежат тут, внизу, а церковь так давно стоит над их останками, что Господь Бог наверняка простит их.

– Дочь моя! – Рука молодого священника приблизилась к ее плечам, но ему не хватило смелости прикоснуться к ней. Агнесс никогда и мысли не допускала, что ее мужем может быть кто-то другой, а не Киприан Хлесль. Это казалось раз и навсегда определенным; настолько определенным, что она Никогда особо не задумывалась о том, что именно чувствует к нему. Все было так очевидно, что она ни разу не заговорила об этом со своими родителями, и то, что ее родители ни разу не затрагивали с ней эту тему, создало у нее впечатление, что они видят ситуацию точно так же, как и сама Агнесс. А теперь… Как ее отцу и ее матери вообще могло прийти в голову, что она предназначена кому-то другому, не Киприану? Киприану, который всегда оказывался рядом, когда она попадала в очередную переделку, начиная с того случая с примерзшим языком до бегства в катакомбы под церковью в Хайлигенштадте и до нынешнего события, когда он прикинулся заболевшим чумой, чтобы спасти ее от протестантских бандитов? Не может быть, чтобы они не обращали внимание на то, что он столько сделал для Агнесс за все эти годы! Даже если учесть, что Никлас и Терезия Вигант были не в курсе большей части неприятностей, поскольку Агнесс никогда им не рассказывала об этом. Киприан всегда спешил ей на помощь и спасал ее, и этого было достаточно.

Она не была наивной, знала, что сначала шла свадьба, а со временем приходила и любовь, или, по крайней мере, симпатия, или как минимум равнодушие и совместное стремление к увеличению прибыли, если не возникало ничего другого. И тем сильнее она желала, чтобы именно ее судьба оказалась исключением из правила. Глубоко в душе девушка подозревала, что и в отношениях ее родителей эмоции сыграли куда более важную роль, нежели холодный расчет: Никлас Вигант был наследником торгового дома, созданного еще при жизни его деда, а Терезия – третьей дочерью куда менее обеспеченного землевладельца; и если правда, что после выкидыша дети уже не рождаются, то Никлас запросто мог прогнать жену прочь. Однако он остался с ней даже после того, как она превратилась в озлобленного тирана. И если это не доказательство любви, то что тогда может быть таким доказательством? И почему же они так глухи к чувствам Агнесс?

Неожиданно она поняла, как можно решить данную проблему. Если при обычном оформлении брачного соглашения сначала шел расчет, а чувства следовали за ним, то почему бы ей не развернуть дышло закона и не помочь своим чувствам одержать верх с помощью холодного расчета?

Отец Киприана, мастер-пекарь, возможно, и находился ниже Вигантов в общественной иерархии, но его дядя вот уже пару лет был главой епархии Нового города в Вене, а в последнее время получил должность придворного капеллана. По крайней мере для матери Агнесс это должно быть чрезвычайно важно – заполучить в семью высокопоставленного священника. Что же касается ее отца, то много ли найдется людей, способных похвалиться родством с человеком, который напрямую связан с императорским двором через брата кайзера, эрцгерцога Маттиаса? Кому скорее удастся получить заказ – Никласу Виганту, неизвестному торговцу, борющемуся за выживание, или Никласу Виганту, придворному поставщику?

Она напомнила себе, как Киприан провел ее вверх по лестнице, вывел из катакомб обратно на белый свет, и неожиданно ее охватило то же чувство к нему, что и тогда, когда он спас ее от бандитов, только гораздо более всеобъемлющее и сильное. Она чуть было не развернулась и нисколько бы не удивилась, увидев его у себя за спиной, – таким близким он ей теперь казался. Однако на этот раз она была предоставлена самой себе и должна была сама принимать решения.

Агнесс встала. Молодой священник подался назад. Девушка показала на дверь за алтарем и смахнула слезы с лица.

– Могу ли я посмотреть на старые могилы, святой отец?

Адамово яблоко молодого священника дернулось.

– Какие еще могилы?

– Те, в катакомбах за этой дверью. Могилы римских язычников.

Взгляд священника заметался между дверью и девушкой. Его губы шевелились, а мозг отчаянно искал возможность не давать ей отрицательного ответа. Наконец у него вырвалось:

– Здесь нет никаких катакомб.

– Чушь, – ответила Агнесс, не удосужившись подумать, как именно следует разговаривать со священниками. – Я видела их своими собственными глазами, когда была ребенком.

– Сейчас здесь никаких катакомб нет, – пронзительно выкрикнул он.

Агнесс обошла алтарь и направилась к двери. Священник одним прыжком оказался рядом с ней. Она нажала на тяжелую старую ручку. Дверь заскрипела и слегка приоткрылась. Девушка вошла внутрь и уставилась вниз.

Лестница опускалась на высоту человеческого роста и заканчивалась на темно-серой потрескавшейся илистой почве. Можно было, согнувшись, сделать пару шагов и упереться в стену. В углу стоял небольшой бочонок; в деревянном ящике лежали увядшие кочаны капусты и пара свёкол. Агнесс моргнула, но видение не исчезло.

– Там, внизу прохладно, и можно делать… – запинаясь, пробормотал священник. – Когда прихожане жертвуют что-нибудь…

– Но раньше лестница вела гораздо глубже вниз, – как во сне, произнесла Агнесс.

– Я здесь всего лишь год. Когда я занял эту должность, мой предшественник уже умер. Мне ничего не известно о катакомбах, и никто мне о них не рассказывал. Но я знаю, что пару лет назад здесь произошло очень сильное наводнение, весной, сразу после ледохода, и что тина на улицах города кое-где доходила до колен. Возможно… если там, внизу, раньше и было что-то, то оно…

«…окончательно похоронено», – подумала Агнесс.

Мертвые язычники, эти бедняги, наконец обрели покой. Похоже, Господь Бог действительно простил их. Агнесс подняла глаза. Эта мысль не вызвала радости в ее сердце. Создавалось впечатление, что пути, по которому Киприан вывел ее на свет, и не было никогда.