Прочитайте онлайн Кодекс Люцифера | Часть 3

Читать книгу Кодекс Люцифера
2216+3719
  • Автор:
  • Перевёл: А. Перминова
  • Язык: ru

3

Андрей фон Лангенфель пристально смотрел через окно на сток для нечистот, впадающий позади дома во Влтаву. Он сначала должен был хорошенько протереть толстое стекло рукавом, чтобы увидеть хоть что-то. Он сделал это не задумываясь, поскольку в последние месяцы оно стало одной из его многих обязанностей в постоянно расширяющемся списке.

– Слушать, Андреа, сделать окна чисто, наука нуждаться в свете! Сделать камин чисто, наука нуждаться в свежий огонь! Сделать постель чисто, донна Лобкович снова хотеть получить пророчество! – Последняя фраза сопровождается лукавым подергиванием тяжелых век и дополнением: – А потом сделать так, чтобы тебя нет, пока донна Лобкович не уйти: мне не нужен публика в то время, когда я иметь женщина!

Зловонный, покрытый сажей осадок, лежавший на каждой поверхности в задней комнате маленького домика в безымянном проходе пронизанного каналами, грязного и сырого квартала к востоку от костела Девы Марии под цепью, было трудно удалить. Над этой местностью витал дух крушения; Андрей был достаточно чувствителен, чтобы уловить его. Здесь когда-то рыцари мальтийского ордена заложили первое здание будущего монастыря, охранявшее, как крепость, Карлов мост; благодаря ему выросли городские дома, чьи обитатели жили согласно законам мальтийских рыцарей; костел Девы Марии под цепью планировался как одно из грандиознейших зданий в Праге. Однако постоянная борьба с турками в Средиземноморье и большой оборонный флот, поддерживаемые центральным органом ордена, уже более полувека назад переселившимся на Мальту, истощили средства рыцарей. Битва под Лепанто, конечно, была победной, но она досталась ордену дорогой ценой – как в переносном, так и в прямом смысле и не дала сколько-нибудь Длительного эффекта. Церковь сейчас находилась в центре участка, окруженного потихоньку разваливающейся, крошащейся кирпичной кладкой и не оправдавшимися надеждами. К ее неоконченному фасаду и торчащим пенькам башен прилепились гниющие леса с развевающейся на ветру мешковиной, похожей на изношенный саван.

Андрей снова зажал в кулаке рукав своей рубашки и принялся протирать стекло. Неяркий свет мартовских сумерек попытался просочиться в помещение, однако вскоре оставил эти попытки. Здесь, в этом Богом забытом уголке Праги, все утопало в тени стен ветхих домов или увязало в мусоре; иногда, как казалось Андрею, все в этой маленькой части тонуло в безумии человека наверху, в Городе, – кайзера Рудольфа фон Габсбурга.

Андрей уже четвертый день сидел в одиночестве в маленьком домике. Он подозревал, что его господин и мастер больше не вернется, и чувствовал смесь странного сожаления и жалости к самому себе. Похоже, такая уж у него судьба – быть брошенным теми, на кого он полагался, и именно тогда, когда он осмеливался подумать, что самое плохое уже позади. Впрочем, похоже, ему на роду также было написано каждый раз складывать свою жизнь из осколков заново. Во всяком случае, Джованни Ското на той неделе как-то обронил, что кайзеру Рудольфу весьма понравилось его волшебство и в скором времени они закажут себе новый роскошный дом в переулке алхимиков в самом Городе. Теперь же единственным, что еще напоминало о существовании Джованни Ското, был жирный налет на стенах после его алхимических опытов. Где бы он сейчас ни находился, здесь его точно не было, а с ним ушли и все деньги, все платье и даже заплесневелый хлеб, которым они питались несколько дней и который так зачерствел, что его вполне можно было использовать в качестве краеугольного камня какого-нибудь оборонительного сооружения.

Мысли Андрея, однако, были не о сбежавшем господине и собственном неясном будущем – он глубоко погрузился в прошлое. К нему снова вернулся ночной кошмар, о котором он успел позабыть. Первые несколько лет жуткое сновидение посещало его нерегулярно, подобно посетителю, возникающему примерно раз в месяц и смущающему его иногда больше, иногда меньше. Бывали случаи, когда Андрей, прямо как в детстве, писался от всепоглощающего смертельного ужаса. Но ведь этот сон был не просто сном, а живым воспоминанием, каким-то образом получившим собственную жизнь и терроризирующим его. И лишь в последние пару лет он стал являться все реже, и Андрею почти удалось преодолеть страх перед возвращением кошмара. Однако вчера ночью сон снова напомнил о себе, обрушив на него звуки и картины, которые он так хотел забыть, что был готов отдать за это свою правую руку.

Снова и снова ему являлось искаженное лицо монаха, то, как он приближался к нему через монастырский двор, чтобы зарубить его топором, подобно тому как он проделал это с женщинами и детьми перед входом в монастырь, так же как он убил мать Андрея. Внезапно из разверстой орущей пасти убийцы показывалось блестящее острие арбалетного болта, и монах оседал, как пустая ряса, и падал на землю, прямо Андрею под ноги. Из его рясы выкатывалось что-то наподобие большой монеты, подскакивало на кочке и ударялось о ногу Андрея. Удар был несильным, но его хватило, чтобы вырвать мальчика из оцепенения.

Тогда Андрей развернулся и стал бросаться на прогнившие ворота монастыря, до тех пор пока они не соскочили наполовину с петель, переполз через развалины, пролез в щель между створками и перекладиной и вырвался на волю. Когда он мчался между хижинами крестьян, наблюдавших за монастырем и стоявших в почтительном отдалении у подножия невысокого холма, снег с градом уже перестали идти, а когда у него резко закололо в боку, солнце уже снова ярко светило. Андрей бежал и бежал, пока не упал на землю. Его вырвало вчерашним ужином – а вместе с ним и каждым жадно поглощенным словом из рассказа отца о сгоревших монахах, ужасных наказаниях и книгах, предназначенных аду и несущих гибель. Пока его рвало, монета из рясы монаха матово поблескивала у него перед глазами, хотя он и не помнил, как поднял ее с земли. Он сжал ее, уставился на нее пустыми глазами, смахнул с нее грязь и сунул за пазуху. Потом встал и снова побежал куда глаза глядят. Никто его не преследовал. Возможно, его и не видел никто, кроме убийцы, но тот был мертв.

Он бежал и бежал, пока его не подобрал купец, шедший с караваном, наверняка принявший его за юродивого и пожелавший сделать доброе дело – взять с собой слабоумного ребенка и отдать его в своем родном городе на попечение сострадательному брату. Когда несколько недель спустя к Андрею вернулся рассудок, он обнаружил, что находится среди сумасшедших разных возрастов, снова в руках монахов, и этого открытия вполне могло хватить, чтобы навсегда повергнуть его разум в пучину безумия. Но после первого приступа паники он взял себя в руки, и не прошло и нескольких ночей, как он сумел сбежать, воспользовавшись недопустимым нарушением – незапертыми воротами монастыря. Его поглотил водоворот большого города, в котором он очутился. Прошло какое-то время, прежде чем он узнал, что город зовется Прагой.

Он никогда больше не видел ни отца, ни мать; не было никакого сомнения в том, что оба погибли. Как назывался или где находился тот монастырь, в котором поиски его отца пришли к такому неожиданному концу, Андрей не знал. Впрочем, он и не пытался это выяснить.

Судьба решила, что будет справедливым привести его окольной дорогой через жизнь на улице, попрошайничество и кражу кошельков у богатых господ в руки человека, превратившего надувательство в искусство, – алхимика Джованни Ското.

Ското скупо выдавал информацию о собственной персоне; иногда Андрею приходило в голову, что итальянец возник ниоткуда и что он, Андрей, куда больше услышал о своем хозяине в переулках и пивных, чем от него самого: об откровенных демонстрациях волшебства, об изменении внешности и способности стать невидимкой, о могуществе, безжалостно использованном против князей и королей, и о предположении, что Ското – демон, выгнанный из ада, поскольку его боялся сам дьявол. Услышав это, мальчик твердо решил расспросить самого Ското, но у него почему-то ничего не вышло. Каждый раз после долгого взгляда в черные камешки, служившие алхимику глазами и, казалось, сверкавшие под всегда высоко поднятыми бровями, Андрей забывал, о чем хотел спросить. Возможно, таков был талант Джованни Ското: заставлять людей полностью забывать о том, что они собирались задать ему парочку неприятных вопросов.

Сам Андрей тоже не реагировал на всевозможные слухи. Он видел, как его господин ест, пьет и ходит в уборную; подслушивал, как он тяжело дышит, когда спаривается с очередной женщиной, которые гроздьями падали ему под ноги; был свидетелем припадков бешенства, когда ему не удавались его алхимические опыты, из чего заключил, что он, пожалуй, по сути своей нормальный человек. И этот человек снова сделался невидимым, после чего тихонько, как кошка в туманную ночь, улизнул из дому.

Андрей отвернулся от печального зрелища и выскользнул из комнаты. Войдя в другую (и последнюю) комнату дома, он уставился в темноту. Возможно, ему лучше всего было бы вот так же исчезнуть. Рано или поздно в дверь постучат, и хорошо, если это будет всего лишь владелец дома, вынужденный выбивать из постояльца каждый пфенниг. Андрей предполагал, что есть и другие кредиторы помимо мужей-рогоносцев, одураченных братьев и обведенных вокруг пальца отцов любовниц Ското, все еще не рассчитавшихся с алхимиком. Он знал, что у Ското среди других пражских алхимиков одни только враги, главные из которых – оба англичанина, приближенных к кайзеру. Никто так не ненавидит шарлатана, как его коллеги по ремеслу. В Праге было много людей, которые могли войти в дом в любой момент, найти вместо Ското Андрея и сорвать на нем свою злость. Последние восемнадцать лет Андрею как-то удавалось держаться подальше от опасности, и ему совсем не улыбалось снова столкнуться с ней вместо приютившего его пройдохи, а еще меньше – быть избитым вместо него. И все-таки он медлил. Его потрясло то, что сон так неожиданно вернулся. Невольно он ощупал свою рубашку и вытащил монету – единственное, что осталось у него с того времени помимо ужасных сновидений. Даже во времена жесточайшей нужды ему удавалось раздобыть еду и питье, не закладывая монеты. В какой-то момент он обнаружил, что она на самом деле представляет собой плоский медальон, открывавшийся с помощью потайной пружины. В медальоне хранились клочок грубого материала размером с ноготь, кусок посеревшего и растрепавшегося пера и щепотка пепла, запылившего остальные предметы. Значение этих символов ему разгадать не удалось. И сейчас он держал медальон в руке, спрашивая себя, не пришло ли теперь, после всех этих лет, время превратить медальон в деньги, как вдруг дверь вылетела из петель и упала на пол, а в помещение ворвалась группа вооруженных мужчин.

Один из них схватил Андрея, когда тот уже наполовину вылез из окна в задней комнате. Инстинкт крысы, обострившийся у Андрея за время жизни на улице и не успевший притупиться за два месяца спокойного существования, развернул его вокруг своей оси и приказал пуститься в бегство, когда солдаты еще только отчаянно моргали, пытаясь привыкнуть к тусклому освещению в комнате. Солдат втащил Андрея внутрь, схватил его за волосы, поднял голову и врезал кулаком прямо в лицо, наполовину оглушив его, после чего поволок свою добычу обратно в переднюю комнату.

Андрей почувствовал, как его поставили на ноги, и попытался стоять без посторонней помощи. Его ослабевшему взору предстал маленький седовласый человечек, чья дорогая одежда, казалось, осветила помещение.

– У него кровь на лице, – заметил он.

– Он напал на меня, ваша честь, – ответил солдат.

– Так, значит, вам повезло, что вы вообще в живых остались, верно, капитан?

– Ваша честь!

Андрей почувствовал, как напрягся державший его за локоть солдат. Он понимал, что именно на нем солдат сорвет свою злость, вызванную саркастическим замечанием старика, и надеялся, что тот не отправит его одного с солдатами. Его онемевшая челюсть начала пульсировать и отдаваться в голове резкой болью. Он оглушенно моргал и пробовал языком, не шатается ли зуб.

Старик обошел вокруг Андрея.

– Красивый парень, – отметил он. – Если вспомнить, каким успехом мастер Ското пользовался у женщин, можно было бы решить, что это он и есть. Но ведь это не он, верно?

Андрей засопел; не понимая, какого ответа от него ожидают, и руководствуясь многолетним опытом, говорившим, что от таких, как он, в большинстве случаев ответа не требуется, он промолчал.

– Где мастер Ското? – спросил старик.

Андрей открыл было рот, но снова закрыл его.

– Наверное, я недостаточно точно выразился, – предположил старик. – Итак: где этот гад ползучий, который задолжал кайзерской казне двенадцать тысяч гран золотом и тысячу лот серебром и которого мы по приказу его величества кайзера должны подвесить за яйца в клетке в Оленьем прикопе – не из-за пропавшего золота, а из-за экзотического орешка, который он украл из кунсткамеры его величества?

Старик скривился, как от зубной боли, но взгляда от Андрея не отвел. Юноша тоже не опускал глаз. Он снова открыл рот; на этот раз хотел что-то сказать, но не смог. В голове у него пронеслось: «Вот дерьмо!»

– Ну ладно, – проговорил старик. – Уберите его отсюда. Пусть четверо солдат осмотрят дом. Каждый уголок, каждый камешек. Если дом после этого не рассыплется, я решу, что вы не очень-то старательно искали.

– Ваша честь, этот дом принадлежит купцу Войтеху… – начал было капитан.

– Так что, по-вашему, он стоит больше, чем двенадцать тысяч гран золота, тысяча лот серебра и чертов орешек из Нового Света?

– Никак нет, ваша честь!

– Тогда прикажите своим людям начать поиски. А этот пойдет со мной.

Андрей, за все эти годы никогда не подходивший к Градчанам ближе, чем в последние месяцы, хотя и жил в лачуге под городской стеной, поразился бы пышности зданий, открывшихся перед ним за вторым внутренним двором крепости, если бы его не ослепили страх и паника. Вся левая сторона его лица горела от удара кулаком, а голова, казалось, раскололась надвое. Старичок ни слова не произнес за весь недолгий путь к сердцу Священной Римской империи, и солдаты скорее несли Андрея, чем подталкивали его.

К спутнику Андрея подбежал еще один старик. Он заламывал руки и тряс внушительным животом.

– Это не Джованни Ското, господин верховный судья Лобкович, – задыхаясь, заявил вновь прибывший.

– Мне это тоже известно, господин имперский барон Розмберка, – ответил верховный судья. В мозгу Андрея возникло смутное подозрение, что имя верховного судьи ему не так уж и незнакомо и что двух стариков нельзя назвать большими друзьями. – Похоже, птичка улетела.

– Боже мой, боже мой, – застонал Розмберка.

– А вы считаете, мы могли бы вытащить золото из этого мерзавца, даже если бы нам посчастливилось его увидеть? – Казалось, что верховный судья над чем-то размышляет. – Или чертов орешек?

– Кайзер совершенно раскис!

– Господи, да неужели в его кунсткамере нельзя найти какой-нибудь другой дерьмовый орех, которому он станет поклоняться? Да каждую неделю из его коллекции что-нибудь да пропадает, а тут ему непременно захотелось вернуть именно этот орех! Как будто он сам не отдал его посмотреть известному нам итальянцу!

– Нет, речь идет не об орехе.

– Но я специально…

– Речь теперь уже идет не об орехе. Теперь ему нужен Джованни Ското собственной персоной.

– Если это его устроит, он может вместо Ското подвесить за яйца его помощника. – Верховный судья ткнул пальцем в сторону Андрея, и у того сжалось сердце. – Ското удрал, и, бьюсь об заклад, не раньше, чем вчера. Если бы вы не требовали у него денег, он, возможно, не стал бы сбегать, не правда ли, мой милый Розмберка?

– Но он больше не хочет подвешивать Ското за яйца! – вскричал его собеседник.

– Нет?

– Нет, он хочет увидеть один из его колдовских трюков. Верховный судья молчал целую вечность, прежде чем протянуть:

– Что-о-о?!

– Его императорское величество простили алхимика, – простонал Розмберка. – И поскольку его императорское величество из-за своих гневных высказываний впали в еще большую меланхолию, нежели прежде, они желают, чтобы алхимик развеселил их своими кунштюками.

– А что на это говорит доктор Гваринони? – спросил совершенно сбитый с толку Лобкович.

– Лейб-медик кайзера говорит: «Тащите сюда этого алхимика, вы, проклятые идиоты, или я ничего не могу гарантировать».

Двое придворных уставились друг на друга. Затем перевели взгляд на Андрея. И если бы Андрей за последние три дня питался не только водой, он бы непременно наделал в штаны.