Прочитайте онлайн Книга духов | 8Молдавия

Читать книгу Книга духов
2616+9100
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

8

Молдавия

Ездить верхом мне не доводилось. И я не могла притвориться, будто умею обращаться с животным, на которое в тот день была принуждена взобраться. Но выбора не оставалось. Следовало либо вскарабкаться на гнедую конягу с помощью Эдгара и пристроиться у него за спиной, либо, глядя с заднего крыльца фирмы «Эллис и Аллан», распрощаться и с ним, и со своим состоянием.

Куда мы направлялись и почему надо было так спешить, я понятия не имела. Эдгар на этот счет и словом не обмолвился, но на лице его сияла жизнерадостная улыбка, какой у него я еще не видела.

О, что это была за лошадь – казалось, настоящий зверь! Хотя на самом деле – обыкновенная ломовая кляча, вряд ли способная мчаться рысью, как это мне вспоминается. Гораздо отчетливей помню, как крепко я держалась за Эдгара. Последнее обстоятельство представлялось мне не совсем подобающим, однако уверена, у него и в мыслях этого не было. Помню его широкую спину, к которой от проступавшего на ней пота прилипала льняная рубашка; его гибкое, сухощавое, мускулистое, загадочное и вместе с тем слегка вульгарное тело, мне думается теперь, как нельзя лучше соответствовало его речи и нынешним его публикациям: Эдгар имеет склонность в своих критических обзорах жечь многих собратьев-беллетристов раскаленным пером до полного уничтожения.

Скакали мы бесконечно долго – или так казалось. По правде говоря, хватило и пяти минут, чтобы выбраться от здания фирмы на дорогу, идущую вверх по склону холма, и устремиться на запад, в Молдавию.

С высоты холма, на котором она была расположена, Молдавия взирала вниз, на пристанище коммерции, величественно, как и подобает лорду – нет, истинному феодалу. Года за два до моего прибытия в Ричмонд Джон Аллан – благодаря унаследованному от покойного дядюшки состоянию, которое превышало, по слухам, пятьсот тысяч долларов, – ставший одним из богатейших собственников штата Виргиния, купил Молдавию за пятнадцать тысяч и водворил там свою супругу Фрэнсис Валентайн, ее сестру Нэнси и своего подопечного, Эдгара.

Сады Молдавии простирались вниз по восточному склону холма в сторону самого города, а по южному – к реке. На востоке росли овощи, а на юге – смоковницы, кусты малины и деревья, опутанные виноградной лозой. Наружный вид дома не слишком располагал к себе – по крайней мере, на мой взгляд; выделялись разве что две галереи, на нижнем и верхнем этаже, обращенные на восток.

Эдгар передал нашего коня конюху, по которому прошелся вожжами, и, когда мы вступили в дом, громко начал звать хозяйку.

Через парадную дверь, помнится, мы попали в просторный холл, справа от которого находились утренняя гостиная и чайная комната, налево – столовая причудливой формы с изысканной обстановкой. На втором этаже, над столовой, гостиная, достаточно обширная для устройства танцев, повторяла ее геометрию. Прочие комнаты наверху были отведены в исключительное распоряжение Джона Аллана. Сестрам Валентайн принадлежали свои анфилады комнат, увиденные мной через распахнутые двери, – их я получила возможность изучить.

Эдгар велел пожилой чернокожей женщине проводить меня наверх в его комнату, сам продолжая окликать свою приемную мать.

Фрэнсис Валентайн Аллан, рожденная в одной из первейших и утонченнейших семей Ричмонда, обладала мягким характером и, вероятно, не подходила Джону Аллану ни по одной супружеской статье. Вероятно также, что она прониклась к нему антипатией. В итоге Эдгар – обласканный, нет, с раннего детства обожаемый Фрэнсис и ее сестрой – сделался для Джона Аллана предметом ненависти, до предела заполнившей все его чувства и мысли. В самом деле Эдгар не знал никакого удержу, стараясь выместить все обиды – реальные или воображаемые, которые ему так долго приходилось терпеть от Джона Аллана.

Эдгара возмущало также открытое волокитство Аллана, позорившее Фрэнсис. Подозреваю, что и Эдгару пришлось терпеть подобное унижение; я сама слышала его едкие отзывы о некоем Генри Колльере, незаконном сыне Аллана, который мрачной тенью преследовал Эдгара все детские годы и сделался его неотступным злым духом. Супружеская неверность Аллана сделалась еще очевидней после того, как он вмешался в сердечные дела Эдгара: Аллан, в сговоре с отцом возлюбленной Эдгара – Эльмиры Ройстер, – тайно задумал положить конец их неофициальной помолвке, которую оба родителя считали неуместной (так думала и Розали, поведавшая мне эту историю). Письма перехватывались, распространялись всякие небылицы, и, когда Эдгар вернулся домой из университета – пристыженный, если не униженный, – оказалось, что Эльмира Ройстер официально помолвлена с другим.

Под пятой Джона Аллана (и вдобавок под его крышей) у Эдгара не оставалось другого выбора, как только согласиться на занятия коммерцией. Дни проходили в корпении над омерзительными гроссбухами. Эдгар погряз в ненавистной работе, писать и читать удавалось лишь урывками. Возможно, его первые пробы пера уже опубликованы, я не знаю. Если так, то им еще предстоит помочь снискать автору признание или навлечь на него хулу. И вот Эдгар, зажатый в тиски между нищетой (собственной) и богатством (Аллана), с разбитым сердцем, все более погружаясь в уныние и все чаще впадая в неистовство, твердо вознамерился осуществить побег.

В тот день, когда я оказалась в Молдавии, Джона Аллана там не было, отсутствовала и Розали. Она, конечно же, находилась в Дункан-Лодж – доме Макензи.

Встретившая нас Фрэнсис Аллан выглядела, на мой взгляд, простовато, без малейших претензий. Единственное излишество, какое она себе позволяла, – это духи, настойчиво предпочитая вытяжку из особой разновидности ириса, произраставшего в далекой Далматии. Фиалковый корень – так обычно его называют. Аромат духов, когда Фрэнсис оказывалась рядом, овладевал всеми вашими чувствами. Манеры Фрэнсис также выдавали давнее знакомство с деньгами – в отличие от ее мужа, прибывшего из Шотландии без гроша; теперь он попеременно то скупился на сладости для домочадцев, то оделял их такими лакомствами, как, например, мороженое: наполненное им блюдо из веджвудского фарфора мне принесли в комнату Эдгара.

Сидя за письменным столом Эдгара и впервые упиваясь вкусом мороженого (приправленного, помнится, имбирем), я то и дело поглядывала на раскиданные вокруг исписанные листы. Здесь же были два или три тома Байрона. Джона Аллана, как истинно делового человека, наверняка отталкивала столь беспутная персона, как лорд Байрон; его поэзия и подвиги среди греческих революционеров служили постоянной темой для «Инкуайрера», в особенности после кончины поэта за два года до того. У Байрона немало достоинств, bien sûr, однако Эдгар, без сомнения, тем пламенней преклонялся перед английским бардом, чем большее презрение к нему питал его приемный отец.

Проглядывая строки «Дон Жуана» (или это был «Сарданапал»? – впрочем, не важно), я услышала умоляющий голос Эдгара. Я вышла – нет, осторожно прокралась – на лестничную площадку, чтобы лучше разобрать доносившиеся снизу его слова, столь же приторно-сладкие, как и духи миссис Аллан.

Не успела я вникнуть в суть происходившего вдалеке от меня разговора, как Эдгар разразился потоком неумеренных благодарностей, до неба превознося всевозможные достоинства своей приемной матери.

– О да, это и в самом деле изысканная вещь. – говорила Фрэнсис Валентайн. – Говоришь, от «европейской графини»?.. Mais c'est très cher, милый Эдгар. Ты можешь поручиться, что она действительно так дорого стоит?

Эдгар ответил утвердительно.

Тут мне стало ясно все.

Не прошло и пяти минут, как Эдгар ринулся вверх по лестнице, заставив меня неуклюже метнуться обратно в комнату. Там, усевшись на стол, он принялся выкладывать банкноту за банкнотой. Судя по оттопырившемуся поясу, он уже припрятал туда свое комиссионное вознаграждение, но я не проронила ни слова и невозмутимо смирилась с потерей браслета в обмен на наличность Джона Аллана. Сумма – даже я это понимала – была немаленькая. Достаточно приличная для того, чтобы вывести Джона Аллана из себя и тем самым удвоить, если не утроить для Эдгара цену посредничества.

Покончив с расчетами, Эдгар свел меня вниз, в гостиную, где я недолго побыла с миссис Аллан, на которой уже красовался легендарный браслет. Гостиная была изящно обставлена мебелью в стиле ампир. На секретере стояла шкатулка из редких пород дерева с металлической инкрустацией, в которой, без сомнения, содержалась сумма (ныне потраченная), отпущенная на расходы по хозяйству. На стене висела дурно исполненная гравюра с шотландским пейзажем. В противоположных углах, словно готовые сойтись в поединке, помещались два бюста работы Кановы – Данте и Мария Магдалина. Мое безобидное замечание насчет последней вызвало со стороны Эдгара гневную тираду:

– Чепуха! У нас нет ни малейших оснований полагать, будто она являлась, как считается, грешницей; неизвестно также, на нее ли ссылается Лука в седьмой главе.

При этих словах миссис Аллан закатила глаза и пожала хрупкими плечами. От предложенного чая мы сообща отказались; Эдгару явно не сиделось на месте. Спустя минуту он вскочил, чмокнул миссис Аллан в щеку и потащил меня к двери.

Нас ожидала та же кляча, несколько взбодрившаяся на вид после того, как ее напоили и накормили сеном. Не удостоив ни единым словом ни конюха, ни меня, Эдгар прыгнул в седло и… и был таков!

Что мне оставалось делать? Только попросить конюха показать мне дорогу к капитолию. Оттуда, как хотелось надеяться, я смогу снова добраться до особняка Ван Эйна.

Кипя от ярости и проклиная Эдгара на чем свет стоит, я пустилась в путь.

Бесчисленные часы в жилище голландца оставались без завода, но, оказавшись внутри этого гиблого места, я услышала отдаленный бой башенных часов. Кажется, шесть ударов – или семь. Enfin, солнце вот-вот сядет. В последних его лучах я блуждала по темным коридорам и сумрачным комнатам.

Дверь в подвал была закрыта, сказать проще – заперта, однако никаких металлических приспособлений я не обнаружила. Налегла на филенку, как Розали, но она не поддалась – с равным успехом можно было толкаться в любую стену. Поскольку я пришла раньше времени (выбралась из Молдавии на удивление легко и не заблудилась), то перестала колотиться в подвал, сказав себе, что дверь откроется тогда, когда будет нужно. Впрочем, позвонила в колокольчик для слуг, следуя примеру Розали, на которую ожидала наткнуться чуть ли не за каждым углом.

И только после этого пустилась обследовать дом, воображая, что Мама Венера определит мои блуждания по моим шумным шагам.

В дальнем конце темного коридора, в дверном проеме, я увидела лампу. И потянулась туда, как мотылек устремляется к огню, однако меня привлекал не свет, но заманчивый вид выстроившихся до потолка книжных полок.

Обстановка библиотеки была мрачной. Шторы густого шоколадного цвета, стулья красного дерева с высокими прямыми спинками, подушечки, набитые конским волосом, обтянутые камчатным полотном грязных тонов. Канапе намеренно неудобной конструкции. Огромный ковер с жутковатым узором алых пятен, окаймленный золотой тесьмой, напоминал о давнем кровопролитии. На все это с мраморной каминной доски, задрапированной траурным крепом, взирал портрет Кромвеля.

Похоронный интерьер, наверное, заставил бы меня попятиться, но соблазняло обилие книг, и еще более заманчивым показался двойной стол, намертво закрепленный посередине комнаты. Сидя напротив друг друга за громадным пространством, отделанным по краям переливчатым дубом, можно было работать вдвоем.

На столе был накрыт холодный ужин – соленая рыба и ветчина, разложенные на фарфоровых блюдах с тускло обрисованным по ободку рогом изобилия, из которого сыпались зерна маиса и причудливых форм тыквы и кабачки. Стояла здесь и бутылка бургундского. Так как вино еще предстояло перелить в графин, я сочла, что пить его безопасно, в отличие от ведьмовского напитка, извлеченного из погреба Себастьяны по сходному случаю. Vinum sabbati – вот что это было; напиток, которого я опасалась и страстно жаждала.

Насытившись и мысленно поблагодарив Розали за ужин, я обратилась к книжным полкам. В угасающем свете дня насчитала двадцать шесть томов Вольтера и девять Свифта; потом, взяв лампу, принялась досконально обследовать библиотеку. Здесь были французские книги – «Жиль Блаз», «Телемак» Фенелона и другие, а также, конечно, голландские. Основательно были представлены и античные классики – греки и римляне. Почетное место занимали романы – по моим представлениям, контрабандные: сэр Вальтер Скотт (все американцы, где бы я их ни встретила, были на нем помешаны) и обожаемая мной миссис Радклиф. Дразнили воображение и прочие названия этого мрачного отряда – «Кающийся грешник из Годстоу», «Дети аббатства», «Приют Трекотик», «Жертва наваждения» и так далее. Наличие этих пошлых книжонок (в качестве таковых они отвергались тем самым обществом, которое втайне ими упивалось) искупалось соседством с многочисленными протоколами заседаний конгресса, «Руководством по парламентской деятельности» Джефферсона, «Сухопутным путешествием в Индию» Кэмпбелла и другими томами, за названиями которых вставал действительный и потому более достойный внимания мир.

Я накинулась на книги, забывшись, хватая их с полок по две-три сразу, пока на столе не выросла целая груда. И меня настолько увлекли «Судебные анналы Салема со дня основания города», что я совершенно не заметила ее появления.

Позднейшие события привели меня к выводу, что приход Матери Венеры тишины не нарушил. Передвигалась она слишком медленно и потому бесшумно; каждый ее шаг и жест выражал само страдание. Не знаю – возможно, она довольно долго простояла за дверью. Но как же я вздрогнула, услышав вдруг ее слова: «Потуши лампу», которые она произнесла, словно мучительно превозмогала невыносимую боль.

Я послушалась, как только уняла предательскую дрожь в руках. И вот Мама Венера вступила в библиотеку, освещенную теперь только ранней луной. На деревянном пороге ее подошвы шаркнули будто о гравий.

Она была по-прежнему с ног до головы закутана в вуаль из черного бомбазина. Я заняла указанное мне место за столом и завороженно следила, как Мать Венера кропотливо пробирается к сиденью напротив. Шажки ее были мелкими, как у Селии, закованной в кандалы, однако по полному беззвучию я могла догадаться, что у Матери Венеры ноги были свободны – во всяком случае, от реально звеневших оков. Она сильно сутулилась. Когда она приблизилась к стулу, голова ее оказалась лишь немногим выше его оплетенной тростниковыми стеблями спинки. Ее собственная спина была сгорблена в три погибели, а руки казались неподвижными, как крылышки ощипанной перед готовкой курицы. Желая посмотреть в ту или иную сторону, она поворачивалась всем туловищем, и о том, что привлекало ее внимание, можно было судить по положению широких плеч.

От Мамы Венеры исходил запах – почти такой же резкий, что и от миссис Аллан. Определить его было не так-то просто – впрочем, ближе к ночи я пойму, что так пахла целебная мазь (смесь меда и конопли), которую Мама Венера употребляла не из тщеславия, но ради избавления от боли. Не однажды за тот долгий вечер она извлекала из вощеного мешочка, прикрепленного к юбке, скрученные листья марихуаны, которые были пропитаны медом и олеиновой кислотой. Эти листья она жевала, сосала и проглатывала сок.

На стуле Мама Венера устроилась не сразу. Я с трудом могла ее разглядеть, хотя находилась она от меня футах в шести. Первое, что она наконец произнесла со скрипучим выдохом, был вопрос, готова ли я.

– Готова… готова к чему?

– Она идет.

– Кто идет? Розали?

Сквозь глухой раскатистый смех послышались слова:

– Н-нет… Ее мамочка.

Так меня представили Элайзе Арнолд Хопкинс По, уже пятнадцать лет пролежавшей в самой что ни на есть неуспокоенной могиле.