Прочитайте онлайн Книга духов | 56En militaire[139]

Читать книгу Книга духов
2616+8995
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев
  • Язык: ru

56

En militaire

Простимся с важностью надменной,

Что службе свойственна военной.

Байрон

В утро нашего выступления погода выдалась ясная и, соответственно, прохладная. Это была среда, двадцать второе декабря.

Государственная дорога проходит северо-восточнее Форт-Брука, поднимаясь на небольшую возвышенность. Мы шли маршем мимо рощ, побитых морозом – зловещий знак, Флорида без плодов, – и в восьми милях от форта оказались на индейской территории: полосе земли в шестьдесят миль шириной и сто двадцать длиной, расположенной в глубине материка.

Нас было два отряда, и мы шагали по песку, еще мокрому от недавнего дождя; марш был довольно утомительный, и я радовалась, что мне позволяют не идти строем, а выбирать сухие места. От меня ничего особенного не требовали, потому что у меня не было ни нашивок, ни военной подготовки. Меня взяли с собой ради численности, чтобы ухаживать за ранеными и – официально – как переводчика; так значилось в вербовочных документах, которые я подписала «Г. Колльер». Теперь мне было велено только держаться на расстоянии крика от майора Дейда, который с охраной из семи человек ехал в фургоне. За ними следовала рота, четыре вола волочили 57-миллиметровую пушку, лошади везли еще один фургон, и замыкал шествие арьергард. Я вместе с доктором Гэтлином держалась середины.

Солнце стояло высоко, но его лучи не всегда нас достигали, потому что густые кроны деревьев образовывали сплошной шатер и просветы попадались не часто. Сосновый лес наступал с двух сторон, и дорога – шириной футов в двадцать – тонула в зеленой тени. Все знали, что противник заметит нас прежде, чем мы его, и маршировали в молчании.

Каждый звук поэтому казался громким, и все они мне запомнились. Приглушенный рокот барабана, под который маршировали солдаты. Хлюпанье пушечных колес, глубоко утопавших в грязи. Дыхание животных: волов, лошадей, собак; собаки носились шумными сворами туда-сюда, вспугивали птиц, облаивали змей и неизвестно кого еще. Вспоминаю также скрип кожи и музыкальное побрякиванье котелков и фляг на поясах и портупеях.

Волы ужасно замедляли наш ход, и я задавала себе вопрос, не лучше ли было бы поторопиться, отказавшись от пушки с лафетом, пусть даже ее шестифунтовые заряды крупной и мелкой картечи способны очистить поле боя и от деревьев, и от врагов? Ведь впереди нас ждут четыре реки, которые нужно будет пересечь по мостам (если их не сожгли) или вброд, а с этим громыхающим чудищем на хвосте нам вовек не выбраться с индейской территории.

Я, конечно, помалкивала, но мыслила здраво, поступала по-своему и как ведьма могла бы дать командиру хороший совет. Наконец майор Дейд приказал, чтобы пушку, без снаряжения, бросили; ее можно было забрать потом. Лошадей выпрягли из фургонов и заменили волами; скорости у нас после этого существенно прибавилось, и среди тех, кто особенно выиграл от такой перестановки, была я, поскольку мне приказали сесть на лошадь.

Всего освободилось четыре лошади. Три достались старшим чинам, на четвертую же законных претендентов не было, и майор Дейд отдал ее мне, потому что я оказалась под боком, в то время как хирург, превосходивший меня по рангу, сошел с дороги, чтобы помочиться.

Это была чалая лошадь, и она пришлась мне очень кстати.

На берег Литтл-Хиллсборо мы вышли в сумерках. Мост был цел. Мы пересекли его и на другом берегу быстро разбили лагерь. Повалили и отесали несколько деревьев и сложили из них бруствер высотой в три бревна. За бруствером вбили колья и привязали к ним волов и лошадей. Из сосновых сучков сделали факелы, мелочь кинули в костер. Взялись за дело повара, все с нетерпением ожидали, когда они закончат, но тут послышался топот – приближался одинокий всадник.

Стук копыт лошади, скакавшей по нашим следам – вероятно, из Форт-Брука, – нас ободрил. Далее мы предположили, что всадник, пока невидимый, нес весть о подкреплении – тех ротах, которых мы так и не дождались с моря.

Но нет, на темной дороге появилась усталая лошадь, скакавшая неровной рысью. На ней сидел человек, на вид не старый и не молодой, не черный и не белый, не…

Хватит, скажу только, что все его свойства были средними – тупой крюк, на который не повесишь описание. Помню далее первые слова этого человека.

Въехав в лагерь, он сошел с лошади и произнес два имени. По его тону я поняла, что он передает приказы; этим, видимо, ограничивалась его миссия.

Первым было названо имя майора Дейда.

А вторым? Мое.

Что до приказа, то он заключался в том, чтобы заменить меня другим переводчиком, так как:

Я знала французский, английский, немного испанский, кроме того, я дала понять, что знакома и с языками индейцев; но тут прибыл раб по имени Луис Пачеко, который французским владел хуже (bien sûr), английским так же и испанским – лучше, чем я. Что до его мускоги, хитчити и прочих индейских языков, то… этот Пачеко выучился им от брата, который больше двадцати лет прожил среди индейцев. Он и писал, и говорил на индейских языках. Я же разговаривать не умела, даже с помощью моего tisane.

Более того, речь шла о затратах. Моя месячная поездка стоила бы казне девяносто с лишним долларов – сумма немалая; хотя, конечно, меня интересовали не деньги, а возможность переместиться ближе к Селии. Сравните это со сделкой между майором Дейдом и сеньорой Кинтаной Пачеко – испанской вдовой и владелицей фактории в Сарасота-Бей, которая требовала за месячную аренду своего раба двадцать пять долларов. Похоже было, что этот Луис был завербован до нашего похода, но запоздал. Несмотря на рабское положение, он, можно сказать, прославился; мне, впрочем, ничего бы не стоило его затмить, будь у меня на то желание.

Все это мне попросту изложил лейтенант, с таким резюме: «Значит, вы свободны».

– Я могу идти?

Лейтенант сказал, что я могу переночевать в лагере, а на рассвете возвратиться в Форт-Брук. Мне нужно было сообщить о брошенной пушке и позаботиться, чтобы ее благополучно забрали. Далее лейтенант заверил, что с довольствия меня не снимут; тогда я еще не могла оценить это благодеяние. Мне позволялось вернуться на чалой лошади, но в Форт-Бруке я должна была ее сдать («Прежде покормите ее сеном», – сказал лейтенант) и обменять вексель с подписью майора Дейда.

Я не сделала ни того ни другого.

Ну да, я проспала эту ночь в лагере. То есть я осталась в лагере, но мне не спалось. Как и всем остальным, мне мешали кишмя кишевшие в лесу козодои (их плач) и семинолы (их перекличка). Время от времени слышались еще и оружейные выстрелы, и воинственные вопли.

Я поднялась и села на лошадь задолго до побудки, когда высоко в небе еще стояла луна. И отправилась в путь.

Случайные свидетели, должно быть, повторяли эту историю не один раз: странный, нелюдимый солдат, прослуживший всего ничего, поспешно ускакал не в том направлении.

Я слишком близко подобралась к Селии, чтобы отступить; будь что будет.

Сзади были белые, впереди – краснокожие, я знала это.

Как-то я умудрилась раздобыть примитивную карту (по правде говоря, стащила). На ней было показано все, что я надеялась увидеть, – форты Брук и Кинг и промежуточные пункты, в том числе известные лагеря краснокожих, чернокожих и маронов. Я двинулась к северу, в ближайший из них.

Как только рассвело, я пожертвовала деревьям свой мундир. Плащ я сохранила, в расчете, что из него получится удобная постель-скатка. Шляпу я тоже бросила и расплела косичку. Из ранца я извлекла треугольную набедренную повязку Пятиубивца. Сделана она была из оленьей шкуры и по кайме обшита стеклянными бусами, и, когда я села на лошадь, начался перезвон; да, я надела этот чересчур миниатюрный предмет туалета поверх своих синих армейских штанов. Дополнила мой наряд белая блуза из хлопковых оческов, достаточно просторного покроя. В таком костюме я надеялась сойти не за солдата и не за индейца, а за гибрид того и другого.

День выдался жаркий, и, когда дорога привела меня на берега Уитлакучи (там как раз мост был сожжен), меня ничуть не огорчило, что придется переходить холодную реку вброд. Я вела чалую кобылу за уздечку по воде, достигавшей ее брюха, пока мы не вскарабкались по крошащимся камням на дальний берег. Одежда была вся в иле, и мне пришла в голову идея. Я закатала промокшие штаны и облепила себе ноги глиной. Да, кожа у меня уже была покрыта загаром, но, хорошенько измазавшись, не стану ли я… вызывать меньше подозрений у тех, на кого набреду в пути? Наверное, я рассуждала так, хотя теперь не поручусь, что руководствовалась именно этой логикой. В щеки и в волосы я втерла землю.

День клонился к вечеру, кобыла скакала резво, на ветру глина высохла и потрескалась, и, подъезжая к Пеликлакахе (расположенной к востоку, на довольно большом расстоянии от военной дороги), я представляла собой, вероятно, примечательное зрелище.

Они знали о моем прибытии. Наверное, за мной уже долго следили. Таким образом, в город я въехала сквозь строй индейцев и беглых негров и не могла свернуть, пока не очутилась у их вождя, Миканопи.

Это был потомок Кинга Пейна, родителя Сладкой Мари. В качестве вождя он пользуется неограниченной властью над всем племенем, и такой же неограниченный выбор блюд украшал в тот вечер его пир.

Длинный стол был уставлен яствами и плодами, и Миканопи, лоснящимися от жира руками отправляя их в рот, демонстрировал всю, какая в нем сохранилась, свирепость дикаря. Рядом с ним восседал Абрахам, его Носитель Разума. Он показался мне довольно складным, если не считать одного – правого – глаза, который вращался в орбите. К ним двоим я и обратилась.

– Я разыскиваю одну женщину. Красивую. Черную. Свободную. Она была моей подругой. Может быть, она убежала, но, так или иначе, она жила в Сент-Огастине, уже давно. У нее, – начала я, – глаза…

– У всех почти они есть, – вставил Абрахам; судя по его английскому, он был хорошо знаком с белыми людьми. Он не собирался шутить, но свита улыбнулась, видя, как он со мной обходится.

– Я хотел сказать, что ее глаза… Ее можно узнать по глазам. Я слышал, ее называли Цветочное Лицо; те же люди видели ее здесь.

Миканопи отрицательно качнул головой, и от этого простейшего движения челюсть у него затряслась. Дрожь сбежала по шее на жирную грудь. Все это время он не переставал сосать толстую, как его унизанное браслетами запястье, кость. Нет.

Воцарилась тишина. Я боялась за себя, но немного успокоилась, когда Абрахам жестом пригласил меня сесть. Я села, и в тот вечер меня угостили на славу. Ко мне подвигали то одно, то другое блюдо и подливали горячительное, слишком уж забористое.

Позднее к нам пришла черная женщина (на бедре у нее висел, в кармане из пестрой ткани, спящий ребенок) и сказала, что знает, о ком я говорила. Когда она произнесла имя Лидди, у меня екнуло сердце. Эта женщина не видела Селию в Окахумпки, нет, но слышала, что она недавно там была. От нее я услышала имя Оцеолы, но фраза была произнесена на мускоги, которого я не поняла бы, даже если бы воздержалась от спиртного, а я прикладывалась к нему неоднократно.

…Селия. Теперь она совсем близко.

Мне предстояло проспать ночь в городе семинолов и утром отправиться верхом в Окахумпки.

О, но в постели из шкур, когда я готовилась уже заступить за грань сна, меня вдруг подбросило, и я села. Вокруг лежала маронская стража, семья из пяти человек; некоторых я побеспокоила, когда начала проклинать себя вслух.

Что я сделала?

Убаюканная спиртным, я не следила за своим языком. Отвечала на все вопросы хитрого Абрахама и второго краснокожего, Джампера. И да, к концу вечера я получила сведения о Селии, но не раньше, чем не выдала невольно все, что знала о роте Дейда.

…За один день я из солдата превратилась в предателя.