Прочитайте онлайн Книга духов | 50Скрытая сестра

Читать книгу Книга духов
2616+9187
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

50

Скрытая сестра

«Назови какую-нибудь сестру».

Это потребовала Сладкая Мари.

Мы с Пятиубивцем шли за ней через поляну, безносый нес ее волосы. Мы шагали через изумрудные заросли. Солнце склонялось к западу, вокруг темнело, сгущались тени. Я не думала, что остров такой большой – до лагеря ведьмы мы добирались добрую четверть часа.

Первым, что я увидела, были закопченные горшки на бамбуковых стойках; дым от них отпугивал москитов. Участок не был полностью очищен, но несколько деревьев все же повалили, чтобы освободить путь к двум строениям. Нет, их было три. Параллельно друг другу тянулись два длинных сосновых вигвама с тростниковыми крышами, в конце стояло третье, намного меньшее здание. Бревна были кривые, в зазоры легко проходила рука; так же могла проникать туда и обратно вода, не разрушая строение. Но волновались ли когда-нибудь воды Зеркального озера – такие безжизненные, такие зловещие? Третье здание представляло собой квадрат, щели были надежно замазаны земляным бетоном – смесью глины, песка и ила. С первого взгляда я решила, что это коптильня. Во дворе между тремя строениями работали другие люди, тоже изувеченные. Женщин не было, одни мужчины. Когда мы вышли из леса, все замерло. Выделка шкур, помол зерна, починка рыболовных сетей, подпитка огня – все остановилось, все пали на колени, спиной к нам, каменными лицами к земле.

Безносого отослали. Протягивая Сладкой Мари ее волосы, он по-прежнему смотрел в землю. Так он и удалился – сделал два шага назад, повернулся на пятках и пулей бросился прочь. Это вывело ведьму из себя. Она что-то прошипела ему вслед или, быть может, плюнула.

Мы пошли в правое здание. Оно было поднято над землей, и вела туда лесенка из разновысоких обрубков бревна. От лесной почвы нижний этаж отстоял на четыре-пять футов, со всех четырех сторон тянулись бамбуковые загородки. Когда я шагнула в коридор, который шел вдоль стены, выходившей во двор, мне почудился под ногами шорох. Я находилась там, под тростниковой крышей, когда в дверь, завешанную полосками оленьей шкуры, вошла Сладкая Мари. Лишь только хозяйка скрылась из виду, работники, как я заметила, вернулись к своим занятиям.

Внутренняя отделка длинного вигвама была скромная, мебели немного. Во всех стенах имелись окна, но все же было темно. Я различила деревянные обрубки, служившие на сей раз стульями, и на них парусиновые подушки, из которых торчал мох. Один за другим стояли два дощатых стола, третий, у дальней стены, был развернут поперек узкого помещения. Внутри никого не было, кроме Сладкой Мари, Пятиубивца и меня.

Следуя за Сладкой Мари в дальний конец комнаты, я услышала вроде бы сопенье и фырканье, и дощатый пол у моих ног выгнулся. Я остановилась. Тишина. Еще шаг-другой и… если бы Пятиубивец не схватил меня за локоть, я бы ступила на окровавленную бамбуковую решетку, которая была вставлена в пол, а может быть, и провалилась бы сквозь нее, и уж во всяком случае сломала бы каблук… Стойте. Рассказ об этом чудном приспособлении еще впереди.

А теперь скажу только, что меня направили в темный угол, где нашлась сложенная на полу перемена платья – штаны из оленьей кожи и просторная блуза с завязками по вороту и краю рукавов, чтобы не забрались внутрь кусачие насекомые. Блуза была не черная, как мне сперва показалось, а скорее кипяченная с индиго; это была синева полуночи, когда светит месяц; я носила ее долго и с удовольствием.

Мы втроем уселись на обрубки бревен, расположенные треугольником. Сладкая Мари сидела спиной к стене, на которую повесила свои волосы. Скоро из коридора явились остальные – пятясь, кланяясь темноте, где мы сидели. Зажгли сальные свечи, но толку от них было мало. И двое мужчин, увечья которых скрыл от меня милосердный сумрак, начали готовить еду. Пока мы ожидали трапезы, Сладкая Мари сказала:

– Назови какую-нибудь сестру.

– Себастьяна д'Азур.

– Нет. Сладкая Мари не знает такой. Другую.

– Она живет во Франции и была знакома с французской королевой, перед тем как…

– Другую! – Она засадила рогатым каблуком по сосновому полу.

Да, под нами кто-то находился, сейчас ерзал и стучал… чем? Лапой, когтями, рылом? А может, это постукивала человеческая рука?

– Линор, – сказала я, стараясь не думать об этих звуках. – Ее называют Герцогиней, и…

– А, ну да, – проговорила ужасная сестра. – Сладкая Мари слышала об этой нью-йоркской шлюхе. Кошки хорошо знакомы с одной ведьмой, которая недавно с ней водилась, да, да. Ведьмой, которая, как ты, искала Сладкую Мари. Ведьмой, которая пыталась… забрать у Сладкой Мари. Которую кошки выследили и разорвали, и…

Тут Пятиубивец вроде бы шикнул, и, к моему удивлению, старая карга прикусила язык. Но очень скоро она заговорила вновь, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Что же, Сладкой Мари не разрешается говорить в компании о кошках? – Этот вопрос она буквально промяукала, но потом вскрикнула, и так пронзительно, что я, глядя во все глаза, увидела, как подскочили двое поваров, а потом упали и замерли. Ножи у них в руках трепетали. Лезвия тускло поблескивали, отражая скудный свет. Пятиубивец присвистнул, и повара вернулись к работе, а ведьма заявила: – Сладкая Мари не желает слушать о француженках и шлюхах. Другую!

– Эжени, – предложила я, – родом из Нового Орлеана. Она была жрицей при королеве, Саните Деде, но не имеет ничего общего с Мари Лаво, Парижской Вдовой, которая сейчас…

– Никакая она не ведьма! Никакая не ведьма, эта Парижская Вдова. Низкопробная заклинательница, торговка прахом.

Коммерция на страхе. Да Сладкая Мари спустит с этой fausse Мари шкуру, если только… если она явится к Зеркальному озеру… Говори еще. Сладкая Мари хочет еще.

Сомнительно было, чтобы Сладкая Мари слышала об остальных обитательницах Киприан-хауса, имена из книг тоже не шли мне на ум… Но тут у меня в голове всплыло одно имя, и я проворно его назвала, потому что мое молчание уже начало, судя по всему, раздражать Сладкую Мари.

– Пегги Итон. – Эта самая бесславная из сестер жила тогда в Пенсаколе.

Сладкая Мари вскочила на ноги. Нагнувшись ко мне, насколько позволяли повешенные на крюк волосы, она взяла меня за подбородок, развернула лицом к себе и, показывая глаз, спросила:

– Ты знаешь эту ведьму? Наставницу Сладкой Мари в искусстве войны?

Услышав, что я с ней не знакома, Сладкая Мари отпустила меня и села. Было ли для нее облегчением услышать, что я не знакома с Пегги Итон, что не имею представления о тайном их сообщничестве, если таковое имело место? Или… Увы, гадать об обычаях, капризах, желаниях Сладкой Мари – занятие бесплодное. Ограничимся тем, что она села, по всей видимости удовлетворенная. И вскоре наши мысли обратились к ужину. С тех пор как я вместе с Риохо покинула лагерь, мне ни разу не удалось как следует поесть, однако, наблюдая за стряпней, я забыла про голод, так как:

Повара взялись за двух водяных черепах, которые ползали по столу; перевернув черепах, они стали выдирать из-под панциря нежное мясо. За дверью, где-то во дворе (оттуда шел дым), виднелся костер; туда, наверно, и направился один из двух поваров с черепашьим мясом в руке. Его заменил за кухонным столом третий повар, явившийся с двумя громадными окунями. Рыбу быстро разделали; я наблюдала и думала: «Мы у самого берега. Это хорошо». Но дальше мне пришло в голову: «Бежать невозможно. Кошки уже знают мой запах».

Повара молча входили и выходили, на причудливый манер выказывая почтение темноте, где мы сидели. Наконец третий повар (исполнявший свое дело, по-моему, безупречно) подошел к нам с оловянными тарелками в руках. На них были черепашье мясо и рыба, а также изрядная порция какого-то пряного желе. По примеру Пятиубивца я стала есть руками. Что касается Сладкой Мари, то она посмотрела на свою тарелку, одобрила вроде бы содержимое, но вернула тарелку повару. Не получив никаких приказаний, он все же принес трубку, уже раскуренную, и пока мы с Пятиубивцем ели, Сладкая Мари курила какой-то табак с резким запахом и зеленым дымом. То есть это продолжалось, пока не был подан… некий bonne bouche.

Один из поваров вошел в длинный вигвам, неся на плече предмет, который я вначале приняла за коврик. Красный лоскутный коврик. Но когда он оказался на столе, среди рыбьих кишок, я разглядела ноги и длинную шею. И крылья. В прыгающем пламени свечи мелькнули розовые перья и… Фламинго… Чуть ли не мифическая для меня птица, хотя однажды я такую видела: у вездесущего мистера Барнума, в Нью-Йорке, – чучело, конечно.

Да, это был взрослый фламинго, и из его глотки искусник-повар вырвал язык приемом столь изощренным, что я не могла отвести глаза, хотя на моем собственном языке уже начал остывать кусок жесткого черепашьего мяса. Подклювье птицы он отломил голыми руками, затем ножом разрезал длинную шею, от основания клюва до самых перьев. Кончик языка вывалился, увлекая за собой основание. Я проглотила кусок черепахи. При виде столь жестокого кулинарного процесса меня затошнило. Я не сомневалась, что язык в конце концов окажется у меня на тарелке.

Только ради языка фламинго – сырых кубиков в разбавленном цитрусовом соке – Сладкая Мари отложила в сторону трубку.

Выбора у меня не было, это мне ясно дали понять. Я проглотила кусочек, другой, третий этого плотного, маслянистого и чересчур роскошного кушанья. Конечно, Гораций пишет о том, как высоко ценили римляне этот, по их мнению, деликатес, однако те же люди скармливали христиан диким зверям. Опасное занятие – подражать римским нравам… Гораций и прочие римские ужасы возвращают мои мысли к нижнему этажу странного колизея, где я находилась, и к чудному приспособлению, упомянутому выше.

Пока мы сидели за трапезой (мы с Пятиубивцем ели, а Сладкая Мари пыхтела трубкой и ковырялась грязными пальцами в своем фламинго), трое поваров взялись за наведение порядка, то есть за очистку стола. Расколотые панцири черепах, их ножки и внутренности, рыбьи головы, отвергнутая Сладкой Мари порция – все, при помощи ножей, рук, темных от крови щеток, было сметено на пол. Принесли метлу из водорослей и загнали эту массу в дыру, через которую я перешагнула прежде. Снизу послышались отчаянный стук и возня. Не иначе, как там содержались кабаны или другие плотоядные животные.

Через бамбуковую решетку тянулись щетинистые рыла. Решетка была закрыта на задвижку, хотя и хлипкую, и я стала уговаривать себя, что кабаны не прорвутся наверх. А если прорвутся? Они как будто отчаянно карабкались друг другу на спины… Мне было очень тревожно, но стало еще хуже, когда Сладкая Мари поднялась с места, подхватила свои волосы и подошла ближе. Она наступила каблуком на решетку, раздался хруст зубов. Потом визг. Наконец кабаны отступили. Сквозь щели пола было видно, как внизу мелькали тени. И снова тишина – более жуткая, чем любые звуки.

Сладкая Мари взяла со стола тушку фламинго, перекинула через плечо, прошаркала к стене и пристроила фламинго на своеобразную виселицу, а именно крюк для волос, в соседстве с еще двумя, с которых свисали две другие птицы – шеи вывернуты, тусклые перья запятнаны кровью.

Когда Сладкая Мари снялась с места, ее примеру последовали двое поваров; они выскользнули из вигвама, оставив третьего, который нам прислуживал и казался… целым. На которого она набросилась.

Он не слышал, как она подобралась, и, прежде чем начал в отчаянных словах, противоречащих недвижным, как маска, чертам, умолять о милости, ведьма схватила мясницкий нож. Кровавое лезвие, к которому прилипли осколки костей и блестящая чешуя, напоминало изделие ювелира. Была ли она недовольна поваром, чем-то, что он сделал или чего не сделал? Напоминаю, поведение Сладкой Мари не подчинялось ни разуму, ни каким бы то ни было закономерностям. Оно и понятно, ибо дальше она сделала вот что:

Упав на колени (со стуком, вновь расшевелившим кабанов), она обвилась, как удав, вокруг одной ноги повара, а вторую принялась рубить, рубить, рубить.

Я застыла в ужасе. Пятиубивец отвел взгляд и опустил веки, выдавая тем самым свое волнение.

Первые три пальца отлетели разом, остальные два Сладкая Мари отсекла поодиночке. Еще взмах ножа, и на пол шлепнулся квадратный кусок икры. Сладкая Мари потянулась за пальцами и мясом и весело, со смехом, кинула их сквозь решетку кабанам. Марон держался как мог, до крови прикусив губу; кричал не он, кричала Сладкая Мари. Она выкрикивала какое-то приказание тем, кто находился во дворе. Вскоре в дом вошел человек, единственной рукой прижимавший к груди предмет, который, очевидно, требовала ведьма, – корзину.

Из этой корзины Сладкая Мари вынула ожерелье из волчьей стопы и набросила на плачущего марона, чтобы остановить истечение жизни; однако средство подействовало не сразу, и кабаны потянули языки к решетке, слизывая бегущую кровь. Сладкая Мари прижгла рану головешкой. Тут повар наконец вскрикнул, да так, что я заткнула уши. Служитель, принесший корзину, вставил ему между зубов палку, чтобы он молчал. Из лифа Сладкая Мари извлекла зеленоватый корень, пожевала его и выплюнула на покалеченную ногу. Наконец она перевязала ногу зелеными листьями и сосновой корой. Хромая и опираясь с силой на своего однорукого товарища, индеец покинул вигвам. Пока он не скрылся, Сладкая Мари бросала ему в спину насмешки; потом она неспешно вернулась за стол, волоча свою косу по окровавленному полу.

…Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сказала:

– Селия… Что насчет Селии? Что насчет… Цветочного Лица?

Ничего.

– Сладкая Мари, – взмолилась я, – где она?

– Далеко, – отозвалась она так небрежно, что я вскочила на ноги, а обрубок, на котором я сидела, закачался.

Я смотрела сверху вниз на улыбавшуюся сестру.

– Садись, ведьма, – она.

Глаза Пятиубивца – холодные, как камни в ручье, – повторили приказ, и я села. И стала ждать, пока Сладкая Мари до меня снизойдет.

– Да, далеко, но Сладкая Мари найдет ее для тебя… Со временем. На это может понадобиться время. Но Сладкая Мари честно ведет дела, она найдет для тебя твою… твою потерянную любовь.

Тут она засмеялась, и я удостоверилась: это была сама воплощенная жестокость.