Прочитайте онлайн Книга духов | 48К Югу

Читать книгу Книга духов
2616+9399
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

48

К Югу

Прежде чем покинуть Сент-Огастин, я должным образом подготовилась.

В саквояж отправились провиант, некрупные (и легкие) орудия Ремесла, смена белья и немногие другие предметы. Известий от тех, кого я пыталась призвать к себе при помощи медных колокольчиков (они блестели в саду, как золотые яблоки), так и не поступало, однако я исполнила ритуал обращения к мертвецам, присланный Эжени.

«В чаше из твердого дерева смешай:

½ унции ладана;

¾ чашки сандала;

½ чашки мускусного порошка;

¼ чашки полыни (дробленой);

2 чашки буквицы (дробленой);

¼ чашки гвоздики;

½ чашки порошка ветиверта;

1 чайная ложка табака;

½ чайной ложки селитры;

1 чайная ложка листьев вербены (дробленых);

2 чайные ложки купены (в порошке).

Прикрой и отставь в сторону. На следующий вечер возьми черную тарелку без единого пятнышка и насыпь на нее кучками 13 чайных ложек смеси. Подожги сначала дальнюю кучку, а затем остальные по кругу, против часовой стрелки. Когда пойдет дым, поставь на тарелку черную свечу и воззови к мертвецу (по имени, если оно известно), чтобы он повлиял благоприятно на твою Судьбу. Затем насыпь в каждом углу каждой комнаты твоего дома по щепотке купены и протри все дверные ручки черной тряпкой с жиром. Назавтра в полночь сожги без остатка девять кучек смеси».

Разумеется (как принято у сестер), мне следовало импровизировать. В ритуале Эжени дверные ручки нужно было протереть жиром, вытопленным из собаки, кошки или петуха («обязательно черного») или из коровьего копыта. Это меня не вдохновляло, и потому я воспользовалась не жиром, а оливковым маслом. Итак: возможно, я испортила ритуал; не могу сказать, что видела результат… Тишина, ничего, кроме тишины. Новое разочарование. О, но иной раз, когда мертвые кажутся глухими, они являются незримо, потихоньку, напомнила я себе.

Далее я привязала себе к левому запястью желтый атласный платок, на котором коричневыми нитками вышила концентрические круги, а центр сплошь заполнила крестиками. Таким способом я взывала о помощи к Саланго, богине вуду, которая покровительствует тем, кто находится в опасности; в подкрепление я принесла жертву – глиняный горшок с вареными бобами, который поставила на подоконник в кухне.

Далее, в целях практических, я сунула себе в карман листок бумаги с несколькими фразами, в том числе вопросительными, на языках, какие сочла уместными, – мускоги, хитчити, испанском, итальянском, греческом…

Поскольку знала, что в дороге не смогу воспользоваться своим прежним переводческим tisane.

«Я не работорговец. Я ищу свободную женщину, которая убежала из Сент-Огастина. Вы видели женщину с кожей цвета кофе со сливками и с фиалковыми глазами? Ее зовут Цветочное Лицо. И еще Лидди».

Вот так я подготовилась в том, что касается Ремесла и вопросов практических. Оставалось только нанять лошадь и постараться надежней устроиться в седле.

Дороги за Сент-Огастином пошли сужаться. В конце концов тропы сделались непроходимыми для повозок, а дальше почти совсем исчезли под зеленью. Я повернула к югу, потому что Йахалла в последний раз слышал толки о Селии в Волузии; из этого торгового центра, как спицы из колеса, расходятся несколько дорог.

Матансас я объехала рысью, хотя, надо сказать, никакой паники не ощутила.

Я ехала на своей безымянной лошади вдоль берега. К верховой езде я постепенно привыкла и на относительно удобных тропах даже пришпоривала своего скакуна. По возможности мы жались в тень лесистых холмов. За исключением легкого стука копыт, мы передвигались бесшумно, как слетевший лист. Я прислушивалась к гулу насекомых, к шепоту листвы на ветру. Иногда в кустах шелестела змея, и я не забывала о тех змеях, которые могли соскользнуть с дерева. Встречались, конечно, олени. Раздавался волчий вой. Раз или два земля содрогалась под чьей-то тяжелой поступью, и я с облегчением слушала, как неизвестное животное удалялось прочь.

Часто мы настолько приближались к берегу, что до нас доносился шум прибоя; первую ночь под открытым небом мы провели – точнее, я провела – на белом песке, спрятавшись за дюной, под колыбельную трав. Стреноженная лошадь паслась в зарослях бамии. На рассвете я проснулась, и мы пустились в путь.

Карта привела нас в Блич-ярд, откуда я собиралась добраться до Монетной отмели, где, согласно легенде, были найдены однажды монеты с потерпевшего крушение испанского судна. Менее поэтичным названием был окрещен Москито, в честь насекомого, чрезмерно здесь распространенного. Вскоре я перестала следить за временем и забывала, какой сегодня день. Местность тянулась однообразная, и если бы не карта, компас и очевидная прямизна дороги, я бы поклялась, что мы путешествуем кругами.

Не имея определенной цели, я направлялась к истокам реки Сент-Джон, поскольку заинтересовалась хрониками господ Бартрамов – Джона и Билли, отца и сына, – и узнала, что эта большая река берет начало на юге и течет на север, в океан. Очень мало рек течет в этом направлении… Странно, я как будто начинала сочувствовать этой потерянной, неуверенно текущей реке.

Я видела ярко-голубые родники и бурые озера, на ходу меня хлестала по ногам осока. Кипарисы тянулись к небу, высоко в кронах дубов вились узколистные колючки смилакса. Я замечала пастушковых журавлей, а также ибисов, змеешеек и других птиц, незнакомых мне видов. Я узнала цапель – голубовато-белые, они погружали клювы в желто-коричневые ручьи. Там, где как будто должен был находиться исток реки, я не нашла на пойменном лугу никаких его следов. Я забралась далеко на юг и, не найдя никаких концов, кроме конца света, изменила курс – к северу и западу, за закатным солнцем… В свой срок мы достигли Волузии.

Здесь я смогла пополнить запас провизии (маринованных овощей и галет) для дальнейшего странствия к западу; хотя никто из встречных ничего не знал о Селии, я направилась на побережье Шарлотт-Харбор к маронам, настроенным, как говорили, дружелюбно, то есть мой путь лежал на запад.

Тропа, вначале вполне заметная и удобная, потеряла четкость очертаний, сделавшись расплывчатым коричнево-зеленым пятном. Дни тянулись однообразно и изнурительно, и я то и дело глушила свое сознание, обращаясь к бурдюку со спиртным. К счастью, мы успели пересечь территорию, прежде чем столкнулись с серьезными трудностями и лишениями.

Мне подробно объяснили дорогу в лагерь, и там меня ждал неплохой прием. Я так устала в пути, что никто меня не испугался: по виду было ясно, что я не правительственный агент, посланный выявить следы незаконной торговли. Индейцы, чернокожие и кубинцы, которых я встречала, бесплатно давали мне еду; только за вино и более крепкое спиртное, чтобы наполнить бурдюк, пришлось хорошо заплатить. И как же я насладилась ночью сном на чики – платформе с соломенной крышей, вознесенной над пригорком на высоту три или четыре фута.

Помимо чики, таких, как у семинолов, имелись два просторных бревенчатых дома, построенных по более солидному, а вернее, белому образцу, потому что только белые люди предпочитают пускать в землю корни. В поселении там и сям работало много женщин; на границе лагеря я набрела на детишек, которые копошились в специально вырытой канаве. Я поняла, что их прячут, потому что они, лениво меня оглядев, принялись переговариваться знаками; они молчали, чтобы не привлекать к себе внимание. Так как здесь обитали беглые рабы, в лагере, расположенном вблизи проезжих и торговых путей, все опасались работорговцев.

Устав от путешествия, я отдыхала в лагере три дня: сон безопасный, еда хорошая. Я думала, пища будет самая примитивная, но нет. Кукуруза, бобы, тыквы и тому подобное – это были главные продукты, но имелись еще и орехи, и ягоды, каких я никогда не пробовала. Здесь я впервые увидела странный круглый плод, который испанцы называют toronja. (Белые окрестили его грейпфрутом, то есть виноградным фруктом, потому что он растет на дереве гроздьями.) Еще пальмовые сердечки, вырезанные из сердцевины съедобной пальмы. За изобилие слив и агавы, а также кофе и сахарного тростника следовало, полагаю, благодарить живших там кубинцев; последний из названных продуктов они привозили в каноэ, где стебли бамбука занимали всю длину, от носа до кормы. Имелось у нас и мясо, в том числе гофера и водяных черепах, пойманных под пальметто. Да, это был настоящий пир. Давно я уже так себя не ублажала, но мне не приходило в голову, что далеко на севере, в резервации, семинолы погибали с голоду.

Сытая, с набитым брюхом, я едва не забыла о том, что нужно спешить. К тому же я десятками опрашивала местных жителей и не узнала ничего нового о Селии. Но во вторую ночь ко мне явился и сел рядом белый человек, торговец, чей путь был зеркальным отражением моего – он вышел из Тампы, от залива Эспирито-Санто, и по берегу добрался до Шарлотта. Конечной его целью был Москито. При свете полуночных огней торговец заговорил:

– Беглая, говорите? Черномазая? Черная, но не совсем? Ну да, таких хоть пруд пруди. Чтобы пересчитать этих побродяжек по пальцам, сотни рук не хватит. Но, вы говорите, она… выглядит как-то по-особому? Хм-м, да, вроде бы…

– Вы ее видели?

– Видел? Нет. Видеть не видел… Но слышал о ком-то похожем. Ваша сбежала с севера, с тех пор прошло не больше года?

– Нет, – приуныла я, – та, которую я разыскиваю, убежала из…

– Я имел в виду, с севера Флориды. Из Сент-Огастина, так?

– Да-да, она убежала из Сент-Огастина.

– Хм-м, – задумчиво произнес торговец. – Хм-м, – повторил он, и я подумала, что он ожидает мзды.

Но при мне почти ничего не было; собственно, ничего, кроме… кроме нескольких векселей, выписанных на Колониальный банк.

Но в тот самый миг, когда я, смирившись, потянулась за деньгами, чтобы отсчитать их все в мозолистую ладонь торговца, он заговорил:

– Коув. Да, Коув. По пути в Форт-Брук я слышал разговор о негритянке со светлыми глазами, как у белых; она приходила как-то в лагерь, что под Кауфордом; теперь его, по-моему, называют Джексонвилл, в честь…

– Да-да, но что с женщиной?

– Так вот. – Торговец поковырял в зубах зубцом вилки. – Тамошние краснокожие нынче разбрелись в разные стороны и своих черных взяли с собой. Сорвались все, как вши с лысины.

– Коув? – напомнила я.

– Да, сэр. Кто-то говорил, что эта черномазая – а если верить словам, вашим и прочих, цена ей должна быть немаленькая, – так вот, она должна сейчас быть, вместе с другими, в Коуве при Уитлакучи.

Я так стремительно расстелила карту, что торговец усмехнулся.

Мне, впрочем, было не до смеха, потому что он уставил в карту свой толстый палец без ногтя и сказал:

– Мы сейчас вот здесь. А Коув, да, он между двумя Уитлакучи – Большим и Малым, а вот… вот дорога… по которой туда добираться.

Его палец, проследив дорогу, остановился в точке далеко на севере. Я прочитала названия рек. За десять дней резвой езды, сказал он, я туда доберусь.

– А может и быстрее, если не будет сильного дождя и тропу не развезет. Терпеть не могу, когда под копытами чавкает грязь.

Он шумно втянул в себя воздух, изображая, наверное, это самое чавканье. Но я уже поднялась на ноги, кивнула в знак благодарности и отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.

Неужели я проделала столь долгий путь, только чтобы убедиться в своей ошибке? Что же мне теперь, спешить на север, в пункт, расположенный к западу от исходной точки?

Ночью я решила возвратиться той же дорогой в Сент-Огастин. Да, признать свое поражение. Предоставить Селию той судьбе, которую она для себя выбрала. Тогда это решение казалось разумным, теперь же назову его трусливым… Правда, признание это бессмысленно, потому что назавтра я поменяла планы.

Когда я проснулась, лагерь волновался; вскоре я услышала, что ночью сюда прибыли торговцы. На нижних сучьях деревьев были развешаны бурдюки. Из рук в руки переходили бутылки. Покупатели зубами проверяли прочность бус. Под покровом суеты я собралась покинуть лагерь.

Я упаковала седельные вьюки и саквояж. Поблагодарила черную женщину, пустившую меня на свой чики, и купила ей пригоршню бус. Дочка хозяйки, лет, наверное, десяти, по имени Поки, заплела мне волосы (отросшие и неухоженные), и я приласкала девочку. Под печальные размышления о том, что уже тысячу лет мне не случалось прикасаться к человеческому существу, я покидала лагерь; лошадь моя медленно ступала вдоль ямы для костра, где сидели незнакомые люди – недавно прибывшие торговцы. Это были кубинцы. Молодые и неотесанные, так что я, опустив глаза, спешила проехать мимо, но вдруг кто-то из них произнес имя. Оно опустилось на компанию, как саван, мне же послышалась в нем надежда. Молчание. И снова то же имя. Вначале я решила, что ослышалась. Но во второй раз имя прозвучало отчетливо, и я, как прочие, замерла в молчании.

Кубинец произнес имя Сладкой Мари – ведьмы, против которой меня предостерегали.

Кубинца звали Риохо. И в тот же миг, как во мне созрело решение, он раскаялся, что произнес имя Сладкой Мари.

– Можешь отвести меня к Сладкой Мари? – спросила я, отозвав его в сторону.

Сомнений не было. Легендарная сестра знает самую прямую дорогу к Селии и не откажется открыть ее мне.

Торговец уверял, что ничего не ведает о Сладкой Мари; при каждом ее упоминании он болезненно морщился. Я повторила вопрос и в ответ услышала прямое и определенное «нет», но торговец не ушел. Подбородок он упер в грудь. Глаза поднял на меня. И я поняла: даром он не согласен.

– Сколько ты хочешь? Чтобы отвести меня к этой ве… женщине?

Я радовалась, что накануне сберегла свой запас векселей, потому что теперь почти все они перешли к Риохо; подсчитывая их, он предупредил:

– Я вас к ней не поведу.

– Но скажешь, где ее искать?

– Нет. Где искать, не скажу. И никто не скажет. Но я могу отвести вас на берег, где вам не придется ее искать.

Я спросила, о чем это он, и он повторил:

– Искать не придется, – и добавил: – Она сама вас найдет.

Западнее, недалеко от лагеря, мы спустили ялик Риохо в ленивую речку, по ней быстро добрались до бухты и вышли в открытое море. Прежде чем солнце достигло высшей точки, мы зашли в залив и поплыли вдоль берега по мелководью.

Я сидела на носу челнока, глядя в воду, чтобы не налететь на корягу. Риохо то отталкивался шестом, то греб веслами и не говорил ни слова. Когда я наконец обернулась, чтобы предупредить его о какой-то тени, замеченной под водой, я поняла, что сковало его язык. Страх. Страх безграничный.

Я повернулась вперед и продолжила наблюдение. Замеченную тень мы миновали. Перед нами расстилалось гладкое, чайного цвета, море, и мы плыли дальше и дальше.

Наконец Риохо высадил меня на берег. То есть он с помощью шеста завел лодку на мелководье, откуда я могла пешком добраться до берега. Когда я обернулась и, махнув рукой, дала знать, что все в порядке, кубинец (который все время молчал, отказываясь говорить о Сладкой Мари) уже плыл прочь. Несомненно, он направлялся в прежний лагерь, чтобы забрать в качестве дополнительной награды мою лошадь. Меняя шест на весла, он торопился изо всех сил, и он ни разу не оглянулся – видно, считал дурным знаком глядеть на мертвых.

Он поставил на мне крест; обрек на погибель за кучку векселей и лошадь, которой я не позаботилась дать имя. Только тут я пожалела, что пошла на риск. Я стояла на белом песчаном берегу, вдоль которого тянулись мангровые деревья и кусты кокколобы, и не видела возвышенности, куда могла бы направиться. При мне был только саквояж. Шла я босиком, связанные сапоги подвешены на плече, чулки свернуты и сунуты внутрь. Штаны я закатала до коленей. Ниже, то ли от морской воды, то ли от пота, выступила соль – источник неприятностей, но не единственный. Однако выбора не было, под безоблачным небом, открытая полуденному солнцу, я зашагала вдоль линии прибоя, усеянной раковинами, водорослями, рыбьими скелетами и прочим.

Я шла вперед. На зеленых просторах не виднелось ни одной лодки, и эта зеленая пустыня яснее ясного говорила о моем одиночестве. Тишину нарушал только шум прибоя и шелест пальм. Вдали стена из кокколобы обозначала дюну.

Наконец в кокколобе показалась брешь – тропа, ведущая вглубь. Я решила свернуть туда и, поднявшись выше, села на сухой песок, чтобы надеть чулки и сапоги, а также сделать подкрепляющий глоток из бурдюка, который висел у меня на плече. Второй глоток я сделала, чтобы запить краешек кукурузной лепешки, которая была завернута в подмокший мох. Тут я задумалась, не отвергает ли мое сердце намеченный план – оставить позади солнце и песок и погрузиться в лесную тень; оно выбивало новую мелодию, с долгими интервалами, на четыре такта. Но нет, пульс бился не во мне, а в песке. Он поднимался по спинному хребту. Он становился все размеренней, все громче, и наконец, осмотрев берег слева, к югу, я это увидела.

Единственный объект: лошадь и всадник; и приближался он слишком быстро, что означало недружественные намерения.

Я побежала, кинулась к тенистому проходу, уводившему от берега.

Верно, я желала, чтобы меня нашли, ведь, не встретившись со Сладкой Мари, я не могла путешествовать дальше. Риохо сказал, что она найдет меня, и я в этом нуждалась. Но тут был всадник на лошади слишком уж высокорослой. Грудь его была обнажена, черные волосы развевались не от ветра, а от быстрой езды; он действительно летел во весь опор, и прибой пенился под лошадиными копытами.

…Тропа, да… Но, пожалуй, будет преувеличением назвать так проход, загроможденный снизу корнями и пнями, а сверху завешанный вьющимися растениями. Чтобы протиснуться, мне пришлось извиваться, как змее, зная, что настоящие змеи повторяют каждое мое движение. Я пробиралась дальше, торопливо, но по возможности спокойно; временами оглядывалась, чтобы узнать, не последуют ли за мной лошадь и всадник. Верно, кустарник рос слишком плотно; верно, он укрыл меня от того, кто с грохотом мчался вдоль берега…

Мой самообман был грубо оборван. Когда я снова обернулась к темному лесу, он ожил.

Деревья. Между сосной и пальметто что-то двигалось. Затененная зелень где-то на средней высоте зашевелилась – для пантеры слишком высоко, разве что она преследовала меня, перепрыгивая с дерева на дерево, с сука на сук. Медведь? Нет, он не так проворен. Олень? Да. Конечно же, я вспугнула пасущихся оленей, и теперь они разбегались. Я вздохнула с облегчением – и зря.

В конце тропинки спрыгнул с дерева человек непонятно какого цвета. Непонятно во что одетый. И с непонятными намерениями.

Я бы вскрикнула, но онемела от испуга.

Развернувшись, чтобы побежать к берегу (всадник так всадник, ну и пусть), я обнаружила, что дорогу мне перекрыл другой мужчина, такой же непонятный. Я затихла. И тут первый незнакомец испустил крик, от которого стремительный ток крови у меня в жилах едва не застыл. На крик явились из-за зарослей еще двое, так что я была загнана в угол.

В знойной темноте, где пахло гнилью с ароматной примесью сосновой смолы, меня охватил такой страх, какого я никогда в жизни не испытывала. Когда незнакомцы приблизились ко мне с четырех сторон, я смогла лучше их рассмотреть. Сначала одного, потом другого. Я поворачивалась то туда, то сюда.

Они казались высеченными из твердого дерева – плотные, крепкие и темные. Я не различала в темноте, к какой расе они принадлежат: черная у них кожа, красная или просто загорелая. Вначале мне казалось, что на них надеты маски, но вблизи я поняла, что это их настоящие лица. Очень уж застывшие, безжизненные. Лишенные всякого выражения. Как остановившиеся часы. Возрасту, написанному на этих лицах, противоречила гибкость членов, заметная в движениях незнакомцев. Приближаясь ко мне, они ловко перепрыгивали через бревна и сплетение вьющихся растений.

При всей загадочности их лиц еще больше меня напугала одежда незнакомцев, потому что я ее узнала.

На одном была корона, серебряная, а скорее, выкрашенная серебряной краской, и основательно потертая. Под редкими солнечными лучами на ней поблескивали камешки. На другом была мантия из царственного пурпура, усеянная серебряными звездами и символами – такую мог бы носить волшебник из Старого Света. Двое других были одеты просто, но на давно устаревший манер. По этой одежде, по костюмам я догадалась, что это за компания. Несколькими месяцами ранее всю территорию всколыхнули слухи о том, как на равнинах много севернее Тампы кто-то напал из засады на труппу, игравшую Шекспира, и перебил ее. Один из актеров выжил и рассказал о бойне и о том, как с него самого снимали скальп… Да, это были убийцы. Принц Хэл, Просперо, Горацио и Фальстаф, назову я их, но не в шутку, а лишь для того, чтобы проще было рассказывать.

На том, что произошло далее, я не стану долго задерживаться. Самое худшее началось, когда передо мной предстал Принц, спустившийся, так сказать, с авансцены. Глаза у него были усохшие, ввалившиеся. Лицо в складках, но кожа еще упругая; оно напоминало ложе высохшей реки. Грудь, однако, широкая и гладкая, украшенная, помимо мускулов, ожерельем из чеканных серебряных дисков; они висели на нити, похожие на улыбающиеся губы, нелепо контрастируя с каменно-неподвижным лицом.

Принц, должно быть, пробормотал какое-то приказание (четверка разбойников говорила на смеси мускоги и испанского, вкрапляя в речь и английский, но в их произношении он тоже казался иностранным), и трое его сообщников сомкнулись вокруг меня, их добычи. Пока они меня пихали и тянули, я заметила, что все они были… недоукомплектованы. Кто-то когда-то их изуродовал, буквально обкорнал.

У Принца Хэла отсутствовали оба уха, точнее, они были отрезаны, и квадратные обрубки особенно привлекали к себе взгляд рядом с фальшивой короной. У свергнутого герцога, Просперо, не хватало пальцев. Горацио ужасно хромал – думаю, у него были подрезаны сухожилия, одно или оба. Фальстаф лишился большей части языка. Это, однако, не мешало марону (теперь мне было видно, что цвет его кожи свидетельствовал о смешанном, индейско-негритянском происхождении) говорить или пытаться говорить: обрубок языка трясся, как трещотка гремучей змеи.

Вообразите себе их дьявольскую радость. И еще вообразите, что она никак не отражалась на их лицах… От этого меня затрясло еще больше.

Приплясывая на своих шести пальцах, Просперо искал нож или ружье. Фальстаф так близко придвинул ко мне свою деревянную физиономию, что я разглядела его кожу, темную и задубелую, как вяленое мясо, с полосами ягодного сока – боевая раскраска. Мне виден был и рубец на конце его трещотки. Горацио заломил мне руки так, что они едва не выскочили из суставов.

Мы стояли в глубокой тени, одежда еще была на мне, но изувеченные дикари как будто подстрекали друг друга совершить злодеяния, которые излишне описывать. Как же страшно было думать о том, что произойдет, если они меня разденут, если осмотрят и обнаружат…

Enfin, не надеясь остаться в живых, я решила оказать сопротивление, и на боку Принца Хэла обнаружила то, что искала, – нож в ножнах из оленьей шкуры. Я кинулась… нет. Стойте, скажу иначе. Когда я решилась прыгнуть за ножом, вокруг произошли перемены столь многочисленные и внезапные, что перечисления их будет достаточно.

Горацио крепче сжал мои руки.

С веток слетели невидимые птицы, и весь лес вдруг ожил и загомонил.

Фальстаф отшатнулся от меня к Просперо и Принцу Хэлу; все они кричали – нет, повторяли какой-то бессмысленный унылый напев.

Я снова услышала барабанный перестук, говоривший: по тропе, что казалась слишком тесной, слишком заросшей, приближается с берега всадник.

Горацио оттолкнул меня, и я упала на землю. Я лежала в грязном месиве, воняющем перегноем. Всадник близился; в конце концов передние ноги лошади, высотой хендов в пятнадцать, остановились совсем близко, так что я могла бы их коснуться… Но я, конечно, этого не сделала. Я не делала вообще ничего, потому что была… в неком состоянии. Природа этого состояния открылась мне только тогда, когда всадник спрыгнул с лошади, поднял меня на ноги, долгим пристальным взглядом изучил мое лицо и развернул меня в сторону разбойников. Которые, все до одного, попятились. Они стояли плечом к плечу, притихшие, потому что сквозь кроны сосен просачивался свет и было видно, как изменились мои глаза.

Задубевшие от времени лица негодяев, как могли, выражали суеверный ужас, но красноречивей были их позы – обратившись ко мне спиной, они пали на колени и склонили головы. Да, перед знаком жабы все четверо сникли. Монотонный напев сменился мычанием; жалобная нота в нем только больше меня разозлила. К счастью, описывать кровавую месть мне не придется, пятый незнакомец утихомирил меня.

У него тоже были глаза старика, но не тусклые, как у шекспировских персонажей, а блестящие; в душе всадника не угас огонь, а в чертах, иссушенных и неживых, все еще прослеживались индейские очертания. Добрые глаза его оттенялись длинными черными волосами; на лбу они были перевязаны лентой, на макушке украшены веером петушиных перьев красно-коричневого цвета. Одет он был в одни лишь штаны, обильно расшитые бусинами; тело его мало сочеталось с лицом. Первое было, пожалуй… красивым, второе – отжившим.

Пятый незнакомец тоже схватил меня, но не так, как другие. Я все еще показывала ведьмин глаз. Я это чувствовала и удерживала его усилием обостренной, злобной воли. О, злоба во мне кипела, но я не отводила взгляда от всадника. В его стальных глазах, обращенных на мои, ведьмины, читалось: да, жабий глаз для него не новость.

Я наблюдала, как индеец шагнул к коленопреклоненной четверке. Сорвав с плеч Просперо пурпурную мантию, он наступил мокасином ему на хребет, толкая его вниз, в грязь. Послышался треск, но я не знала, то ли это хрустнул позвоночник, то ли передние зубы наткнулись на камень или торчащий корень. Похоже было, что пятый незнакомец вот-вот сотрет герцога – теперь уже по-настоящему свергнутого – в порошок. Оставшиеся пальцы жертвы судорожно цеплялись за траву.

Прочим досталось тоже, и словами, и на деле.

Наконец всадник что-то скомандовал, и четверо разбойников, вскочив, выстроились в ряд и снова упали лицом вниз. Они стояли во влажной тени, готовые бежать за нами, а мы выбирались на лошади из зарослей на ослепительно белый берег.

Всадник был Пятиубивец, и он отвез меня к Сладкой Мари, усадив позади себя на лошадиную спину.