Прочитайте онлайн Книга духов | 45Прощание

Читать книгу Книга духов
2616+9144
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

45

Прощание

Днем ранее Эли (наших будущих приключений он не предвидел, однако справедливо предположил, что они будут необычными) самостоятельно заказал нам комнату в таверне близ Шоскоу-Слип; место это настолько сходствовало – по виду, да и в прочих подробностях – с «Таверной Баулера», где я побывала в прошлый раз, что я не стану его описывать, скажу только, что там нас ожидали кровать двойной ширины и обильный табльдот. Когда я, совершенно обессиленная, сидела на берегу под звездами, меня очень обрадовало известие, что нам есть где заночевать. Не меньше я обрадовалась, найдя там свой nécessaire.

Следующим утром, пока Эли заботился о наших предстоящих делах, я спала, потому что в крови у меня гудело и усталость навалилась такая, какой… Enfin, я спала. И сны мне виделись такие мстительные, что пробуждалась я со вкусом крови во рту.

В снах мне встречались те ополченцы, которые явились в дом Ван Эйна, и я расправлялась с ними при помощи дубины. Что касается рыжеволосого мальчика, ему я готовила наказание, доступное только ведьме. В снах я видела одну из бельгийских сестер (в книгах старого континента мне попадались страницы поистине ужасные), которая рассказывала, как она однажды пришила к лицу подлеца-соседа нос рыжей лисицы. Еще там бродил на птичьих лапах высокий нескладный шотландец и клевал мясо и монеты. Джон Аллан попадался мне в Молдавии, у «Эллиса и Аллана», и я могла бы его пришибить… собственно, так я и поступала. Да, я обрушивалась на него и сражала одним ударом, как описывается в Ветхом Завете. Такая вот пьянящая, бесшабашная сила была дана мне в снах, однако и после пробуждения, отчасти придя в себя, я все еще видела сквозь кровавую пелену Джона Аллана, поскольку, если бы он умер, мне не пришлось бы больше беспокоиться из-за Эдгара По. О, я старалась не думать о шотландце, чтобы не пожелать ему болезни или чего-нибудь еще хуже; его гибель меня бы обрадовала, но брать на себя задачу палача я не собиралась… В минуты бодрствования я задавала себе вопрос: не навлекла ли я на Ричмонд воинство призраков? Иные, несомненно, останутся здесь надолго. И кто знает, что они сотворят, одержимые местью.

…Розали. Не попытаться ли в оставшиеся часы все же переговорить с ней? Нет, решила я. Она не в том состоянии, чтобы видеть меня, выслушивать мою полуправду. Я напишу ей, когда буду на территории, намекну на освобождение нашей старой приятельницы, на ее счастье. Лучше мне уехать, не повидавшись с Розали… и я уеду. И только при мысли «я уеду» меня поразила неприкрытая истина. Эли тоже уедет. Нам назначено расстаться.

Пригорюнившись, я поднялась на ноги, оделась (как Генри) и стала ждать.

Славный Эли, умница, красавец и добряк Эли вернулся, сделав все необходимые приобретения. За ним следовали двое носильщиков. Мой nécessaire отправился по адресу: «Г. Колльер, Сент-Огастин, территория Флорида». До Норфолка сундук должен был ехать в почтовой карете, а оттуда во Флориду – морем. Для меня Эли избрал дорогу более быструю. В полдень из Ричмонда уходила почтовая карета (merde!), которая следовала на юго-восток по землям Тернера и, миновав Эллиотс-Кат, завершала путь в Чарлстоне. Из Чарлстона мне предстояло добираться морем. Что касается Эли, ему, как я узнала, нужно было выполнить поручение в столице, где восседал на троне «Король» Джексон.

В последние дни перед отъездом Герцогиня засыпала меня советами. Среди прочего, она сообщила мне имена двух ведьм. Одну желательно было, по возможности, разыскать, потому что она была «забавница». Второй, напротив, ни в коем случае не следовало попадаться на глаза. О первой повсюду шла – нет, идет – слава, то есть дурная слава; о ее влиянии на общество еще скажет свое слово история. Вторая – тоже легендарная личность, но совсем другого рода. Мне предстояло сойтись с нею так близко, как мало кому другому; поистине, запись ее истории – задача моя и только моя.

Пока что, однако, позвольте мне ограничиться немногословным рассказом о ведьме-«забавнице».

Она была приятельницей Герцогини, сестрой по шабашу прошлых дней, и потому Герцогиня поручила Эли доставить ей записку, вернее, пространное письмо, содержание которого я не стану здесь раскрывать. Оно, вероятно, носило характер несколько… зажигательный, и потому Герцогиня не решилась доверить его почте. Эли предстояло самолично передать его в руки Пегги Итон, супруги военного министра.

Ныне ей присвоили кличку Пегги Помпадур, поскольку недавно они с Джоном Итоном отбыли с некой дипломатической миссией в Испанию. О, подумайте только о несчастной Испании! Расколотая войнами за наследство… да, конечно Пегги Итон сыграет там не последнюю роль, свою приверженность государственным делам она уже доказала.

В самом деле не далее как за полгода до моего возвращения в Ричмонд Пегги Итон выкинула номер поистине беспрецедентный: в апреле 1831 года Джексон потребовал отставки всего кабинета министров. Это был кульминационный момент скандала, начавшегося с оскорбления, которое нанесла миссис Итон супруге вице-президента, Флорид Калхун. Так как прошлое Пегги изобиловало сомнительными слухами, старая курица Калхун отказалась с ней общаться: то на одном, то на другом приеме она открыто демонстрировала миссис Итон свое пренебрежение.

Дело в том, что Пегги Итон, а тогда – юная мисс О'Нил, проживала в столице на верхнем этаже пансиона, принадлежавшего ее родителям, нижние этажи которого кишели провинциальными юристами. Повсюду шептались о том, что в обслуживании постояльцев она… заходила очень далеко. Позднее, в качестве миссис Тимберлейк, она своей неверностью довела молодого супруга до самоубийства – он утопился в море. Немалое негодование в обществе вызвал скоропалительный союз вдовы с Джоном Итоном, лизоблюдом будущего «Короля»; он претендовал тогда на принадлежность к элите штата Теннесси и вскоре должен был облачиться в траур по своей жене, Рейчел, на несколько лет пережившей свое доброе имя. (Были обвинения в бигамии, затем дуэли.)

Un vrai scandale! Образовались враждебные партии. За Пегги стояли только двое – ее супруг и Джексон. Однако в военных кампаниях они поднаторели. Троица торжествовала. Все государственные мужи (и жены), принадлежавшие к кабинету министров, пали жертвой, как было сказано, итоновской лихорадки.

Да уж, горе несчастным испанцам: эта миссис Итон – ведьма, не стесняющаяся в средствах… Однако я рада ее отъезду, из страны вообще и из Флориды в особенности. Поскольку не прошло двух лет, как Итоны переселились из Вашингтона на территорию. Джон Итон сел в Таллахасси губернатором, но Пегги, сочтя столицу болотом, водворилась в Пенсаколе; ей пришлись по сердцу местная испанская расхлябанность, креольские повадки. Она царила на карнавале, на маскарадных процессиях Патгоу и, как всегда, сеяла вокруг скандалы. Загорала до испанской черноты, устроила себе салон на ипподроме, где ее видели со страусовыми перьями в высокой прическе, в окружении мужчин. Наши дорожки вполне могли бы пересечься, но я постаралась, чтобы этого не случилось. В первые годы после возвращения на территорию… мне было не до того.

И это побуждает меня вспомнить о второй ведьме, против которой Герцогиня предостерегала, – это Сладкая Мари, личность легендарная для всех, кроме меня, невезучей.

О, но стойте. Мне не хочется о ней писать… Перо не желает тратить чернила на Сладкую Мари. Оно предпочитает Элифалета Риндерза, и я ему не откажу, хотя конец этой истории утопает в слезах, потому что…

Спустя год после нашего расставания Эли умрет.

Я узнала эту новость из письма Эжени, датированного 26 сентября 1832 года.

В то самое утро Элифалет, занимаясь своими обычными обязанностями, спускался вместе с Сарой по лестнице, и внезапно его внутренности скрутило спазмами настолько жестокими, что он вцепился в перила, а потом скрючился на ковровой дорожке. Там он оставался долгое время; сестры, разбуженные криками Сары, принялись его лечить, но у него не хватило сил, чтобы добраться до черных покоев, которые он издавна делил с Герцогиней. Не сомневаюсь, кроме того, что мой дорогой Эли лишился силы воли, так как не мог не догадываться – его настигла та самая язва.

…Та самая cholera morbus. Которая ползла на запад – из Индии в Китай, из Сибири в Санкт-Петербург и далее в Ливерпуль. До меня доходили рассказы. До всех нас. Но я верила тем, кто утверждал, что Америке опасность не грозит, эпидемия не пересечет, не сможет пересечь океан. Но она, конечно, смогла, и карантинные меры запоздали. На следующее лето после того, как я покинула Нью-Йорк, то есть в 1832 году, эпидемия унесла здесь тысячи жизней, как и в Балтиморе, Цинциннати, Новом Орлеане… Одной из жертв был Элифалет Риндерз.

Болезнь у моего друга протекала стремительно. («Хотя это мало нас утешило», – писала Эжени.) За судорогами последовал бунт всех систем организма, вызвавший излив рвотных и еще более неприятных масс. Эжени описывала, как Эли терял красоту: холодная кожа сделалась фиолетово-синей, язык побелел. «Как червивое мясо» – было сказано в письме. Окоченев, он торчал меж бледных губ. Дымчатый нефрит глаз превратился в серый пепел. Глазные яблоки съежились, усохли; казалось, в черепе их удерживают только трепещущие веки.

Герцогиня вызвала двух из трех хирургов, имевшихся в районе, и оба, разумеется, явились. Один, оглядев дом, о котором был немало наслышан, «посмел выказать Герцогине пренебрежение»; когда он заметил походя, что болезнь – это «кара Божья», его тут же изгнали прочь. Убедительное свидетельство высокого статуса Герцогини – в Киприан-хаусе могли указать на дверь и хирургу.

«Она была в отчаянии, – писала Эжени, – и от этого нам становилось еще больнее».

Второй врач прописал мятную воду, куда сестры должны были добавить попеременно тридцать капель эфира и опия. В ателье, разумеется, кипела работа, ведьмы снимали с полок книгу за книгой, разыскивая лечебные средства иного рода. Они носили при себе мешочки из алого шелка; под руководством самой Эжени варили целительные куренья; не сомневаюсь, все неустанно собирали эвкалиптовые листья, чабрец, ароматическую кору, размалывали все это, добавляли корицу и порошки мирры, ладана, фиалкового корня, фиалки, шалфея, а также селитру; из всего этого Сара в большом количестве заготовила саше. От лечения пульс у Эли как будто сделался сильнее, чувства обострились настолько, что они с Герцогиней смогли побеседовать немного за закрытыми дверями. Когда я представляю себе их прощание, у меня текут слезы.

Действие чар вуду оказалось недолговечным; когда Эли отверг ланцет и банки хирурга (желая «умереть с кровью в жилах»), сестрам оставалось только облегчать его страдания. В ремесле сиделки им пришлось поднатореть. Никто в пораженном мором городе ни за какие деньги не соглашался ухаживать за больными, исключение составляли только обитательницы Киприан-хауса, знавшие, что им зараза не грозит. Служение плоти все сестры поменяли на служение медицине. Одни подвизались в Гринвичской больнице, другие – в Корлирз-Хук. Лидия разливала суп на Хьюберт-стрит. Эжени занималась тем же самым на Норт-Бэттери и еще заклинала богиню Закамику, хотя помочь зараженным было уже невозможно. Вскоре и сам Киприан-хаус превратился в филиал больницы; оттого и Бертис умер не где-нибудь, а на руках своей Лил Осы. Приходили и другие. Они готовы были платить за то, чтобы умереть там, где все напоминает о былых усладах. Но, разумеется, к их деньгам никто не прикоснулся; на сей раз объятия моих сестер не стоили ничего.

В начале своего трехстраничного письма Эжени выражала надежду, что я поспешу в Нью-Йорк; вероятно, Эли, вернувшись из Ричмонда, рассказывал о том, как я опустошила склеп под церковью Поминовения. На что она рассчитывала? Что я призову духов и они облегчат Эли уход или будут его сопровождать? Может, ей казалось, что я способна остановить длань смерти? Так или иначе, письмо свое Эжени подписала при лунном свете, сопроводив его самым печальным постскриптумом: Элифалет уже скончался.

День или более Герцогиня бодрствовала над телом. Сестры не знали, чего ожидать, потому что она совсем отчаялась. Она приняла на свои нагие плечи все бремя вины. Что показалось мне нелепым, однако в пришедшем затем письме Сары нашлось объяснение.

Цели утренних прогулок Герцогини и Эли по городу и вправду были деловыми, однако дела эти были связаны с благочестием, а не с надобностями сестер. Похоже, Герцогиня не забывала о том, из какой нужды ей самой удалось выбраться, и всячески старалась облегчить участь бедняков. Ее не отпугивала нищета – загоны для свиней на переднем дворе, подвалы, где среди сырых и грязных стен десятками ютились иммигранты; она являлась всюду, чтобы делать добро. Она давала беднякам деньги. (В насколько же ином свете представилась мне теперь ее мелочная расчетливость!) За услуги она взыскивала рабочими местами и едой и раздавала все это, не требуя благодарности. Она пригрела и самое Сару – сироту, дикое дитя африканских лесов. Другие, однако, не знали, кто им оказывал благодеяния; Герцогиня по возможности старалась держаться в тени. И горе тем, кто являлся к ее дверям, будь то с благодарностью или с просьбой… И все время рядом с Герцогиней был Эли. А теперь ей оставалось скорбеть, укорять себя и спрашивать, как она могла забыть, что он всего лишь человек и подвержен болезням.

В 1834 году, когда Нью-Йорк вновь постигла эпидемия холеры, Киприан-хауса уже не существовало. Герцогиня распустила его, и сестры рассеялись на все четыре стороны. Некоторые мне писали, по крайней мере сначала, но о большинстве напоминали только цветные булавки на давно заброшенной карте.

Эжени пренебрегла неприязнью королевы города, Мари Лаво, и вернулась в Новый Орлеан. Она живет там в безопасном отдалении от центра, в самом конце проулка около Рю-Дофин. Она как будто приютила у себя прежнюю Жрицу (и подлинную ведьму), фактически изгнанную из Парижа, – Мари Салоп; та прежде была союзницей Саните Деде и приходится Эжени мистической сестрой. Нынче, однако, ведьма Салоп желает непременно жить на улице и откликается только на Зозо Лабрик, потому что продает пыль от кирпичных брикетов, по пять центов за ведро, а еще за пятицентовик берется начистить этой пылью тебе веранду, дабы таким образом изгнать духов. Мы с Эжени переписываемся, и я не теряю надежды вновь увидеться когда-нибудь с этой добродушной Vaudouienne.

Что до Герцогини, то она раздала многое из имущества – прежде всего помогла Фанни и Джен купить собственный дом в городе – и уехала из Нью-Йорка. В нашей переписке с прежними обитательницами Киприан-хауса постоянно встречается заключительная фраза: «Нет ли новостей от Герцогини?» Но новостей не было. Пока.

Известие о смерти Эли и последующем роспуске Киприан-хауса должно было повергнуть меня в уныние. И повергло бы, если б уныние не завладело мною еще раньше.

Но к лету 1834 года новости из большого мира сделались для меня средством развлечения; хотя прошло уже три года с тех пор, как я вернулась на территорию, мне все еще не удалось привыкнуть к одиночеству, так как, да:

В Ричмонде я обнаружила, что Селия исчезла.

Я пала на колени перед запертой дверью дома, нашего дома, где все указывало на то, что он давно необитаем. По стенам, из расщелин и трещин, расползлись занесенные ветром лишайники, на крыше, среди испанских черепиц, поблескивали там и сям пучки серебристого мха. В колени мне впивались раковины и камешки, разрывая ткань панталон. Как же, как я не подумала о такой возможности? Что Селия, в свою очередь, покинет меня? Это просто не пришло мне в голову, и вот передо мной замаячило одиночество, судьбой моей стали стыд и отсутствие любви, и, осознав все это, я разразилась неостановимым потоком слез.

Долгое время я не поднималась с колен в тишине двора, в тени персей, болотной магнолии и единственного виргинского дуба, склонившего свои ветви до самой земли, где густо разрослись травы; рыдать я перестала только тогда, когда мне почудилось, что меня передразнивают птицы. Печальнейшие часы текли, я не шевелилась, в траве вокруг засуетились белки в поисках упавшей сверху поживы – желудей, орехов, чего-нибудь подобного… О, как я завидовала их столь несложным поискам.