Прочитайте онлайн Книга духов | 37En ville[99]

Читать книгу Книга духов
2616+9454
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

37

En ville

По нужной лестнице я вскарабкалась на чердак. Вечер подошел к концу, и извещать меня об этом не требовалось, потому что я очень устала. И еще была взбудоражена. Но кто бы остался спокойным после такого зрелища? По правде, я просто не могла обойтись без двойной молитвы Онану, иначе пришлось бы слишком долго лежать без сна.

Как я заметила, нынешним вечером на чердаке кто-то побывал. Занавески были сдвинуты, частью и совсем раздернуты, свечи на столах оплыли воском, там и сям, на рабочих столах и железных подставках, лежали книги, на белых мраморных пестиках появились свежие пятна, повсюду встречались пузырьки, от мелких до крупных, – пустые валялись как попало, полные стояли на этажерках, но больше всего я расстроилась при виде мертвой кошки. Нет, это не была обычная домашняя кошка. Мордочка у нее была узкая, вытянутая. Позднее я узнала, что это была виверра, пятнистый зверек наподобие скунса.

Ящики с этими тварями регулярно поступали в Киприан-хаус из лесов Дальнего Запада. (Позже, при дневном свете, я разглядела фалангу чучел на верхней полке чердака; с блеском в мраморных глазах, они выглядели совсем живыми.) Герцогиня предпочитала, чтобы кошек доставляли живьем, затем она помещала их в загон во дворе и одну за другой отводила в подвал и удушала дымом. Таким образом на шкуре будущего чучела не оставалось ни следов крови, ни дырки от пули. Таксидермия – грязное ремесло, однако Герцогиня давно уже решила, что трупы зверьков, у которых она вырезала мешочки, расположенные рядом с половыми органами (ради ароматического вещества для духов), досадно будет не утилизировать.

От этой находки желания мои несколько остыли. Что не удивительно. Оно и к лучшему, так как я оказалась не одна. В темном углу чердака кто-то находился.

Раздвинув драпировки, я обнаружила сидевших на подоконнике Эжени и Сару. Обе были в неглиже – без корсетов, в сорочках из белого батиста, мерцавшего в лунном свете. Они прислушивались к пению, доносившемуся откуда-то снизу.

Эжени приложила к губам свой изящный палец, чтобы я молчала. Потом указала на мою постель, одеяло там было отогнуто. Раздевшись, я нырнула туда и стала наблюдать, как креолка гладила по волосам прильнувшую к ней Сару. Пение (в последующие ночи я к нему привыкла) долетало из «Палермо» – итальянской оперы, расположенной в том же квартале. Но в ту пору я, конечно, этого не знала. Заснула я с мыслями о новом, волшебном мире, где звучат при луне песни и раскрываются тайны.

Но утро меня ожидало далеко не столь волшебное. Меня разбудил Эли и велел одеться и спуститься вниз, чтобы помочь Саре. «Будь юношей», – сказал он и кинул на постель ворох одежды. Полагаю, его одежды: широкие шерстяные штаны, рубашку не первой свежести, а также ту самую камлотовую жилетку, в которой он появлялся накануне.

Вместе с Сарой я таскала воду и дрова, относила ночные горшки в уборную на дворе, будила ведьм, помогала им одеться… К десяти я совсем измоталась и захотела есть. За завтрак я принялась жадно, без церемоний, в то время как слонявшиеся вразброд по столовой ведьмы (иные зевали и потягивались, иные весело болтали) удивленно подняли брови при виде моего костюма.

– А в полночь, – обратилась Лил Оса к Синдерелле, которая лакомилась ягодами в сливках, – она не иначе как превратится в тыкву.

Я попыталась было объяснить, но смолкла, ибо не могла поручиться за будущее, да это и не требовалось.

За неделю я свыклась с утренней рутиной и перестала обижаться. Сара оказалась самой терпеливой учительницей и со временем признала, что я действительно приношу пользу. В отличие от Адалин, которая помогала ей до меня.

– От нее только морока, – фыркнула Сара и с презрением добавила: – Пусть покажет ожоги; это она доставала из печи сухарики.

На Эли тоже нельзя было рассчитывать, он целый день сопровождал Герцогиню и выполнял ее распоряжения.

Каждое утро, в семь, они вместе отправлялись на улицу и возвращались с девятым ударом часов. Приобретали все необходимое для дома – по крайней мере, так я думала. И, независимо от времени суток и цели прогулки, Герцогиня бывала разряжена в пух и прах. Даже когда солнце светило не очень ярко, Герцогиня пряталась от него под зонтиком, который держал Эли. Так она сохраняла бледность лица, стоившую ей немалых трудов. А вот как она добивалась этой белизны… о том позвольте пока умолчать, ибо способ… несколько выходил за пределы принятого, а мне не хотелось бы настраивать вас против женщины и ведьмы, проявившей себя как сама доброта. По крайней мере, по отношению ко мне.

…Эли? Он как будто не мог определиться. Когда я носила юбки, он бывал любезен, а когда на мне были штаны, разговаривал колко и даже грубо. Разумеется, в Киприан-хаусе на меня смотрели прежде всего как на ведьму, но половую принадлежность я выбирала по желанию и попеременно проявляла то одну, то другую сторону своего естества.

Заниматься работой было удобнее в мужской одежде. Около полудня, когда Киприан-хаус – случайно или по правилам – принадлежал только ведьмам, я одевалась как остальные, в простое платье без корсета, и занималась у себя на чердаке. В пять я заканчивала занятия, и, пока Сара накрывала ужин, а Эли составлял для Герцогини вечернее расписание, я, при необходимости, топила орешником очаг в комнатах у ведьм (зима стояла очень холодная) и делала другую работу, какая потребуется, в том числе помогала сестрам наряжаться. Все двери на втором и третьем этаже стояли открытыми, и, услышав зов («Аш, Аш, дорогая, ты мне нужна»), я опрометью бежала в нужную комнату. То вверх по лестнице, то вниз. Скакала, как мячик. Лил Оса любила, чтобы кружевной наряд облегал ее как можно туже. Лидии Смэш нравилось, как я украшаю гребнями ее прическу. Синдерелла бывала совсем безрукой, когда речь шла о пуговицах, бантах, манжетах и воротничках. Фанни и Джен ждали, чтобы я осмотрела их наряды, так как они должны были совпадать во всех частностях, кроме цвета. Эжени и Адалин помощи не требовали, наверное потому, что не принимали кавалеров.

Прихорашивая сестер, я получала в подарок всякие мелочи. А также все платья, которые были мне впору или сгодились бы, если их починить. Таким образом я пополнила свой гардероб, уже включавший в себя три платья из пурпурного и золотого шелка, от братьев-торговцев. По мнению Герцогини, мне требовалось еще и щегольское мужское платье, и они с Эжени (которая предложила себя в качестве манекена для примерки) взяли на себя выбор материй и фасонов, благодаря чему мой гардероб пополнился фраками, панталонами, галстуками и прочим. Я, конечно, была благодарна, но под конец отвергла трость с черепаховым набалдашником и монокль. «Это последний крик моды!» – убеждали они, но я не могла щеголять в монокле, потому что у меня вспыхивали щеки.

Итак, по утрам, за домашними хлопотами, я чаще бывала мальчиком, чем девочкой. В полдень я бывала ведьмой и училась по книге или занималась ведовским Ремеслом. Мне теперь ничего не стоило показать глаз – обычно в качестве приветствия, – но после этого у меня оставалась легкая… mal à la tête. Более того, мне были подвластны штуки, каких я не умела до встречи с матансасскими мертвецами. К примеру, Синди поразилась тому, что изготовленное мною по ее рецепту вино оказалось на редкость действенным; по ее словам, один ее «знакомый», полицейский, забыл, где живет, и всю ночь блуждал, разыскивая свой дом. Когда же Лидия Смэш проверила мои возможности в телекинезе, мы обе одинаково удивились: одно из чучел виверр заплясало на полке… Итак, я не теряла даром времени.

А в гостиной? Да, иногда я показывалась там как Генриетта, а иногда как Анри. Как женщина я собирала немалую дань восхищения. А однажды, когда я сошла в гостиную en masculine, ко мне подошел Бертис, представился и спросил, не встречала ли я… себя. По-видимому, Генриетта запала ему в душу (хотя сердце его билось только для Лил Осы), и он спросил у меня (у Анри), не имела ли я случая оценить свои (то есть Генриетты) достоинства. Оставалось только похвалить себя, и сестры за ужином хохотали до упаду над моим рассказом.

Решившись наконец выйти за порог Киприан-хауса, я одевалась по обстоятельствам. На почте я бывала мужчиной (поскольку эти конторы известны своим негостеприимством по отношению к женщинам), палатки рыбных торговцев на Фултон-стрит я тоже посещала в штанах (иначе меня бы обсчитали). Иногда я руководствовалась экономией. Отправившись в Парк– или Бауэри-театр как мужчина, я была бы вынуждена покупать за доллар ложу, а женщин допускали на третий ярус за четвертак. С верхотуры я наблюдала за спектаклем или ревю на подмостках, но вокруг меня разыгрывались нередко более захватывающие сцены; Эли называл третий ярус «сплошным блядоходом», самые развязные из сестер занимались там у всех на виду своим ремеслом. Однажды в Бауэри мне пришлось повернуться спиной к соседу, потому что сидевшая с другого его бока nymphe du pavé шуровала перчаткой у него в штанах и сбитое масло обильно истекало из маслобойки.

Я присутствовала также, когда Хэл Гранди (большая любительница тернового джина) задрала юбки и пустила струю, метя в какую-то шишку, сидевшую внизу. Что тут началось! Мы, из Киприан-хауса (был вечер среды, и мы проголосовали за «выход в город»), спаслись от сурового допроса караульных только благодаря сообразительности Герцогини, которая, пока Хэл избавлялась от джина, собрала нас всех и повела домой мимо полиции, театралов, коммивояжеров, гуляк, мимо вечерней толпы, которая была нам в диковинку, потому что мы редко покидали наше надежное пристанище, Киприан-хаус.

Да, я стала смотреть на Киприан-хаус как на свой дом. Меж сестер я чувствовала себя так непринужденно, что почти забыла о тех, кто прежде составлял ma famille, весь мой мир. Я трусливо избегала Селии. И искала Себастьяну, ответы и спасение. Но вскоре я отказалась от них обеих, поскольку им не хватало места, слишком много внутри меня теснилось стыда и тайн, а душа закостенела от лжи… И все же, несмотря на все отречения, оставалась верной истина, с которой сталкивается каждый печальный путешественник. От себя не убежишь.

Я по-прежнему писала Себастьяне, но она отвечала так редко, что трудно было назвать это correspondence. Один ее ответ приходился приблизительно на пять моих писем. Два или три письма я отправила Селии. Мне ужасно стыдно, однако сформулируем это так: похоже было, что она не получит моих писем, так как не осмелится явиться на почту. И когда мне наконец попала в руки местная газета – сент-огастинская «Газетт», – я в самом деле нашла там в списке Лидди Колльер. Собственно, там обнаружилось и мое имя: Генри Колльер, – и я знала, что написать мне в Сент-Огастин не мог никто, кроме Розали По. Быть может, письмо, в котором я извещала ее о своих планах, до нее не дошло. А может, что представлялось более вероятным, она неправильно меня поняла, хотя я недвусмысленно и ясно указывала: писать мне нужно на нью-йоркский главпочтамт.

Обнаружив это, я обратилась к почтмейстеру Сент-Огастина с просьбой переслать мне в Нью-Йорк письма, ожидавшие моего возвращения, и аналогичным образом поступить с теми, что прибудут еще, и вложила в конверт пять долларов за хлопоты. Я не осмелилась попросить его доставить письма «Лидди» ей на дом, чтобы ее не расстраивать. К Эразмусу Футу тоже обращаться не стоило, так как временами он бывал не в меру любопытен. Взамен я решила снова написать Селии и подыскать частного гонца, который отнесет письмо прямо к ее двери – нашей двери. Но я этого так и не сделала. Поступок трусливый и жестокий! Оставить Селию в неведении о том, где я нахожусь и когда собираюсь вернуться. Закрыть глаза на зло, которое я причинила. Хватает ли у нее денег? Благополучна ли она – а если нет? А я не представляла себе, сумею ли наконец снять чары, которые на нее наложила. Не имела ни малейшего понятия… Я не только взлелеяла семена зла, брошенные в почву Бедлоу, я позволила всходам разрастись; сорный посев, что душит сердце.

Со временем Элифалет притерпелся ко мне, а я – к городу. Мы отправлялись с ним под ручку, с одной стороны Адалин, с другой – я. К счастью, оказалось, что мне не страшно. Теперь я чаще бывала женщиной, чем мужчиной. На это было две причины. Во-первых, так мне больше нравилось, а во-вторых, Эли предпочитал спутников в юбках, а не в панталонах. Втроем мы мерили шагами Третий и Пятый район. Мы держались подальше от больницы, потому что на дальнем ее конце находилась площадь Парадайз-сквер, или Файв-Пойнтс, где кишмя кишели сомнительные личности – пираты на отдыхе, падшие женщины, опускавшиеся все ниже, карманники, готовые вместе с часами прихватить и вашу жизнь. Я всего один раз рискнула туда заглянуть, уговорив Эли меня проводить. В мужской одежде мы пересекли площадь и вышли на речной берег, где шныряли по гальке крысы величиной с кошку и в верхних окнах таверн женщины заманивали посетителей соблазнительными позами. Каждый бордель на чем-нибудь специализировался: на девушках, негритянках, мальчиках, переряженных или в обычном виде… но когда Эли спросил, не хочу ли я заглянуть в какое-нибудь из заведений, я отказалась. И мы поспешили от Парадайз-Сквер в места более приличные, а затем домой.

В качестве щегольски, если не шикарно, разодетого Генри (темно-синий саржевый костюм, моя любимая жилетка из черного шелка, спереди застежки в виде жабы) я, совместно с Эли, выполняла множество поручений. У торговцев канцелярскими принадлежностями мы приобретали все, что требовалось ведьмам для их обширной переписки: чернила, перья, бумагу – для Лил Осы васильково-голубую, для Лидии обычную, для Синди розовую, для Эжени кремовую с темно-синим ободком. (Только сестрички и Адалин никому не писали.) Еще Эжени требовала чернила Карденио, которые заказывали в Бостоне. Эти бутылочки голубого стекла с филигранью выглядели как выросшие на письменном столе тюльпаны без стеблей. Все эти запасы мы заказывали за счет Герцогини.

После торговца канцелярией мы отправлялись напротив, на почту, которая располагалась в здании прежней Голландской церкви, где сохранились кафедра и другие детали церковной архитектуры. В первый раз я совершила там ужасную неловкость – одетая как Генри, отправилась к окошечку для женщин. К счастью, присутствующие мужчины стали шутить, а я, чтобы извинить свою ошибку, заговорила по-французски. Собственно, когда я туда вошла, у меня в голове все смешалось. Было тепло. Ранняя весна тридцать первого года вроде бы. И все же я сомневалась в том, что меня лихорадит из-за жары. Лишь позднее этому эпизоду нашлось объяснение; я узнала, что голландцы тогда вывозили со двора почты своих мертвецов, чтобы похоронить их в более подходящем месте. На меня повлияло присутствие смерти, потревоженных покойников, потому из моей головы выскочили нормы поведения (будь то для мужчин или для женщин), которые я всегда очень старалась соблюдать.

Поймите, я еще не примирилась с решением судьбы, обрекшим меня на альянс со смертью (впервые я узнала о нем в ричмондском театре, он же церковь, и вот сейчас столкнулась с ним вновь). Я знала, что мертвецы – когда их множество, неупокоенных – тянутся ко мне, да, но предпочитала это отрицать, равно как и многое другое. И таким образом оставалась беззащитной. Как и:

Тем вечером, когда состоялась вторая встреча – моя с мертвецами.

Мы с Адалин и Эли вышли в город (я – как Генриетта). Мы посмотрели спектакль в Парк-театре, а потом пили и закусывали устрицами в Шекспир-рефектори, где всегда полно народу. Был, помнится, конец весны или начало лета; поговаривали, что с запада, из Азии, до нас постепенно добирается какая-то лихорадка или холера. Но какое мне было до этого дело? Как ведьма, я могла не опасаться ничего, кроме крови. Я желала одного: праздно провести время за праздной беседой, глотая устриц и заливая их шампанским.

Ранее в тот же день у нас состоялась доверительная беседа. Оказавшись перед меблированными комнатами на Дей-стрит, первым его обиталищем в городе, Эли с содроганием произнес: «Нас было в комнате пять мальчиков», – он говорил о своей матери. Это была незамужняя женщина из Канады, и она умерла несколько лет назад от крови. Прибыв из Амхерстберга, Эли в подростковом возрасте служил клерком, однако, посетив впервые Киприан-хаус и встретив Герцогиню, он ее «познал» (и как ведьму, и в библейском смысле) и остался на ночь в Киприан-хаусе – первый мужчина, или, скорее, мальчик, там заночевавший.

Это признание побудило Адалин тоже заговорить о своем прошлом, где было мало хорошего. О штате Мэн она говорила, как Данте об аде. Она с сестрой родилась как будто от матери-ведьмы, однако их мать не знала истинной природы ни своей, ни девочек. Девочки убежали из Огасты и прожили год в Бостоне со своей мистической сестрой, Ханой Блисс, затем сестра Адалин умерла от крови, сама же Адалин добралась до дома Герцогини.

Я поведала свою историю обрывисто, потому что не хотела ее вспоминать. Более того, меня глубоко опечалил рассказ Адалин: я не знала, что кровь может прийти к такой молодой девушке.

После невеселой беседы нас потянуло на духоподъемное зрелище и в ресторан, к ведерку с «пузырьковым» напитком и устрицам. Вслед за этим захотелось подурачиться. Под молодым месяцем мы на неверных ногах зашагали на север. К Гудзон-сквер, где стали потешаться над обывателями, премило живущими в здешних миленьких домиках.

Но тут мною снова овладело какое-то… беспокойство. Внутренняя дрожь и подавленность, какие бывают после плохих устриц, которым я эти ощущения и приписала. Но на той стороне площади я увидела кладбище Святого Иоанна и поняла, в чем дело. Сегодня я бы, конечно, повернула прочь. Тогда же, подзадориваемая спутниками, я отбросила мысли о покойниках и вслед за остальными двинулась меж могил. Эли заметил, что мне не по себе, но объяснил это тем, что я перебрала, а кроме того, «капризами», надетыми мною, как он сказал шутя, вместе с женским платьем. Насмешки вынудили меня идти дальше. Вспоминаю хижину могильщика. И за нею две свежие, неприбранные могилы, земля на которых еще должна была осесть. Там я и упала на освященную землю, так как покойники были невиновные люди, повешенные по ошибке, а такие всегда обладают большой силой.

На следующее утро я проснулась нездоровой. В голове гудело и от жалоб покойников, и – признаю и это – от вчерашних излишеств. Судя по всему, накануне я упала и меня не удавалось оживить. Адалин клялась, что у меня не было пульса. Тут Эли стащил повозку, на которой перевозили покойников, и на ней меня доставили в Киприан-хаус.

Внезапно пробудившись, я увидела сестер, выстроившихся у моей постели. Меня привела в чувство Герцогиня при помощи нюхательных солей. Сару попросили приготовить кадку теплой воды, потому что на повозке не только мое платье, но и сама кожа пропитались трупным запахом. Я изложила собравшимся всю историю – от пожара в театре до Матансаса, а также не столь значительных случаев с покойниками в голландской церкви и на кладбище Святого Иоанна, – и было решено, что мы соберемся все вместе за полчаса до ужина и я, ради просвещения остальных, вновь перескажу эту историю в мельчайших подробностях. Это я и сделала перед столом, уставленным яствами, в обстановке, более пригодной для празднования, чем для исповеди. Некоторые сестры прихватили с собой свои книги и записывали по ходу рассказа. После ужина мы разошлись, потому что Герцогиня, из-за плохого расположения звезд, опасалась в доме «бучи».

В комнатных играх я на этот раз не участвовала и к маскам не приближалась. Я удалилась на чердак поискать книгу какой-нибудь другой сестры, тоже состоявшей в альянсе со смертью. Прислушивалась, не долетит ли до меня сопрано из «Палермо», но ничего не услышала.