Прочитайте онлайн Книга духов | 33Письмо

Читать книгу Книга духов
2616+9440
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

33

Письмо

К несчастью, я подвержена обморокам; хуже того, не всякий обморок удается объяснить близостью мертвецов. Если бы. Конечно, я изо всех сил стараюсь справиться с собой, особенно когда ношу мужское платье, поскольку – глупо, но верно – это немало усугубляет мои неприятности. Часто мои старания ни к чему не приводят. То же произошло и в тот день, когда я впервые побывала на Манхэттене.

Очнулась я не в той комнате, где потеряла сознание. Помещение располагалось под самой крышей. Отделано оно было с большим изяществом. Через единственное остроконечное окно сочился слабый свет, солнце давно уже миновало высшую точку. По этим признакам мне стало понятно, что я (страшно подумать), наверное, упала и проспала все дневные часы.

Лежала я на удобной койке, застеленной белым бельем. Одежда, в которой я прибыла в Киприан-хаус, к счастью, вся осталась на мне. Башмаки… те, кто меня укладывал, кто бы они ни были, ограничились тем, что сняли с меня башмаки. Отвели меня в постель или отнесли? Я ничего не помнила. Но сейчас я была одна и вокруг стояла тишина.

Наклонные стены, равно и потолок, были оклеены papier peint с узором из вьющихся роз. На столике у изголовья стояла, но не горела масляная лампа. На низком комоде обнаружились таз и кувшин для умывания; позже я нашла под кроватью сходное с ними судно – из белого фарфора с цветочным рисунком красных и светло-зеленых тонов, как на обоях. За изголовьем кровати висела прозрачная драпировка, которая служила моей нише (сказать «комната» не поворачивался язык) четвертой стеной, отделяя ее от более обширного помещения – собственно чердака. Проходящий свет превратил первоначально красную драпировку в розовую; создать из ниши с ее помощью уютный уголок не удалось. Что касается общего пространства чердака, то оно, по-видимому, служило лабораторией и я бы его осмотрела внимательней, если бы не лежавший рядом квадратик пергаментной бумаги, все еще запечатанный, с хитрым адресом: «Аш».

«Дорогая Аш, душа моя…» – начиналось расшифрованное письмо.

«Ты, конечно, огорчилась из-за меня, – писала Себастьяна. – Знаю».

Тут я встала, подошла к широкому подоконнику, где через окно виднелись двор и сад далеко внизу, и продолжила читать при более ярком внешнем свете.

«Не стану рассыпаться в пространных извинениях, как бы мне этого ни хотелось, дорогая. Позволь вместо этого сказать, что я понимаю твое огорчение, так как это чувство мне хорошо знакомо. Я тоже в прежние времена искала сестер, каких-нибудь сестер, которые, как я думала, помогут мне наладить мою жизнь. В моей книге это ясно показано. Я тоже совершала ошибки и погружалась в пучину отчаяния. Не явится ли одна из ведьм, чтобы указать мне путь наружу, путь вверх? Если так, то кто? Когда? А если нет, то почему? Где же, где эта сестра-спасительница? Когда я спасла тебя в Бретани от стаи гонителей, ты приняла меня за такую сестру. Но запомни, душа моя, ты заблуждаешься. Я пишу тебе, чтобы сказать: сестра-спасительница скрывается в тебе самой и нигде больше.

Плачь, рыдай, ибо ты ошибалась, причиняла страдания и оставляла за собой муки. Не думай, mon enfant, что я холодна. Будь я здесь, я дала бы тебе опереться на мое плечо и омочить его слезами. Это я бы тебе позволила… Во мне самой, пока я составляю это письмо, поднимается соленый прилив слез. Я по-прежнему люблю тебя, Аш, и я бы непременно тебя утешила, показала бы тебе путь, если б сама его знала.

Известно ли тебе, где я пишу эти строки? Конечно неизвестно, но читай дальше и постарайся вообразить. Я сижу на берегу, под моим Враньим Долом. Сейчас прилив, и вода плещется у моих ног, а также у ножек секретера. По моему распоряжению слуги отнесли его на берег. Я хотела писать, глядя на океан, ибо на дальнем его берегу мне видишься ты. Нет, дорогая, не буквально; хотя, как ты знаешь, я наблюдала за твоим переездом. Некоторое время я следила за тобой и выпустила из виду, только когда ты добралась до порта Виргинии. Я призвала обратно мою Малуэнду (она была птицей, потом корабельной крысой, а теперь она опять кошка и сидит у меня на коленях) и перестала видеться со всеми, кроме самой себя.

Потому что – позволь мне быть откровенной – ты, моя Аш, довела меня до бешенства.

Мои драгоценности, дорогая? В океане? Что за бред! Разве для того я их тебе завещала, чтобы видеть, как они, вместе с останками Мадлен, канут в бездну? Mais non! Как часто душила меня злость после снов, подобных тем, что являлись Кларенсу, брату шекспировского злодея Ричарда:

Я видел сотни кораблей погибших!И потонувших тысячи людей,Которых жадно пожирали рыбы;И будто по всему морскому днуРазбросаны и золотые слитки,И груды жемчуга, и якоря,Засели камни в черепах, глазницах, –Сверкают, издеваясь над глазами,Что некогда здесь жили, обольщаютМорское тинистое дно, смеютсяНад развалившимися костяками.

О, Аш! Что за безумие! Глупость несусветная! Знаю, ты стремилась жить собственным разумением. (Помнится, правда, средств у тебя своих нет, только мои.) Намерением твоим я восхищаюсь, но, дорогая, будем надеяться, что ты успела усвоить разницу между метафорой и сумасшествием и посланные мною деньги (в сундуке их найдется изрядное количество) не выбросишь на ветер и не пришпилишь к дереву – птицам поклевать. Пожалуйста, романтические выходки (вроде тех, на корабле) предоставь нашему Барду или его театральным собратьям. Дорогая, деньги нужно вкладывать! Не рассчитывай на то, что они всегда будут валиться с небес. Этому и многому другому, надеюсь, ты научишься подле Герцогини.

…Признаюсь тебе, Аш, за минуту до того мне пришлось отложить перо в сторону, потому что во мне до сих пор кипит гнев – и проглядывает глаз – и я вновь готова от тебя отвернуться. Что и произошло прежде. Но я способна себя успокоить, а вот Асмодей не может: услышав твое имя, он все еще бушует, ему ведь и прежде не давали покоя твои множественные… дарования… Да, я могу успокоиться и желать тебе только добра… В эту самую минуту, когда я сижу на берегу, меня просят передать, что Ромео тебя целует и обнимает. Это он со своим Ганимедом приволок мне на пляж письменный стол, а теперь они оба плещутся почти по пояс в воде.

Да, Аш, твой Ромео больше не твой… А вернее сказать, оба юноши теперь мои. И веселья от двоих в два раза больше, чем от одного. Самая простая арифметика, известная каждой ведьме со времен Лилит, non?

Звать его Дериш; Асмодей нашел его в Арденнах, где мать мальчика (я ее не знала) умерла от крови. Он вернулся с мальчишкой во Враний Дол и преподнес его мне, разве что ленточкой не перевязал. Я потом передала его Ромео, так как на второго любимца мне не хватило бы энергии, тем более что он не знает… моих предпочтений. Скучное занятие – готовить себе наложников.

Сестра, силы мои уже не те. Перо отправилось на отдых, как задолго до того кисть, книга заброшена вместе с холстами. Bref, приток моих жизненных сил, боюсь, иссякает. Силы истощаются. Плечи облеклись в одеяние старости. Жизнь моя обрушилась внезапно, подобно лезвию, что регулярно низвергалось в Париже, моем Париже былых времен, отсекая от меня город моей мечты, моего успеха. Ты знаешь ведь, оно, это лезвие, виновно в моем изгнании сюда, к скоплению камней на высоком берегу… Кровь, hélas, уже не за горами.

Раз так, на что мне сдался этот сексуальный гигант, этот юный бельгиец с волчьим аппетитом? Нет уж. Я позволила Ромео делать с Деришем все, что вздумается, сама же пользуюсь – когда вздумается мне. Телами их, а не любовью, которая исключительно… Любовь? Она мне больше не нужна.

Но ты, моя Аш, ты любишь? Найдя любовь, осталась ли ты ей верна? Это ведь негритянка, с которой ты плыла на корабле, non? В твоих письмах не было подробностей. Ты покорилась любви, так ведь? Стремилась чарами привязать к себе предмет твоей страсти? Oui, а как же. Не падай духом, дорогая, это ошибка, какую чаще всех прочих совершают сестры Сообщества еще с незапамятных времен.

Загадка вроде бы не новая, но приходится признать: как переделать сделанное (в чем бы оно ни заключалось), я не ведаю. Если какой-нибудь ведьме известен способ, то эта ведьма – Герцогиня. Ее попечению я тебя и доверила.

…Я должна тебе шабаш. Об этом я помню. Долг каждой мистической сестры устроить шабаш в пользу той, кого она открывает или спасает. Много лет назад Теотокки устроила шабаш для меня. Если я не смогу… обещаю постараться, но вдруг… Если не получится, если я не смогу прибыть, остается надеяться на то, что общение с Герцогиней даст результат и миссию мою не сочтут проваленной.

Alors oui, Герцогиня. Я знаю ее по рассказам одной ведьмы, живущей на острове Скай. Обе они в прежние годы прислуживали на шабаше, что был устроен под тенью Эдинбургского замка. Герцогиня была тогда всего лишь Линор, девушкой красивой, но низкородной; она искала себя прославить, но вместо того ославила – по панелям да сомнительным кварталам. Но нрава она, как мне говорили, доброго и, уж конечно, в силу профессии… уживчивого».

От того, что я прочла ниже, в животе у меня задергало (в последний раз я чувствовала подобное в почтовой карете).

«Я написала Герцогине о твоих особенностях. Разумеется, торгуя не первый год своим телом, она чего только не навидалась. И все же, заклинаю тебя, Аш, отложи в сторону свое я (исхожу из предположения, что ты та же ведьма, какой была раньше, – милая, но робкая и излишне стыдливая) и будь с Герцогиней тем, чем ты являешься».

Заключительным adieu Себастьяна как бы вверяла меня попечению Божию, в то время как на самом деле отдавала в руки наигрубейшей Афродиты. Едва знакомой ведьмы-блудницы. Далее она имела дерзость снабдить мое предписание (каковым я сочла письмо) своим знаком, «S», а вдобавок усадила в нижний изгиб этой буквы всегдашнюю жабу. Да, жаба восседала там, на вид живая, готовая спрыгнуть со страницы, которую я отбросила бы в сторону или смяла, если б не постскриптум со следующими подробностями.

Себастьяна наняла в Париже агента, которому поручила доставить на Леонард-стрит вышеупомянутый сундук, куда было положено два письма – одно для меня, другое для Герцогини (судя по всему, та уже нашла свое), а также немногие пожитки, оставленные мною во Враньем Доле. Кроме того, в сундуке имелось несколько книг, по мнению Себастьяны, для меня интересных. (Они и в самом деле оказались интересными, и моя обида на Себастьяну отчасти прошла.) А в дополнение – то самое «изрядное количество», щедрая наличность, которую Себастьяна как-то обратила в американскую монету и долговые обязательства. (Бумаги были завернуты в перевязанный лентой кусок пергамента, на котором рукой Себастьяны было написано: «Не отправляй их в бездну, дорогая Аш».) Прилагалась и куча других вещей, эпитет «роскошные» послужит им лучшим определением. И в довершение всего, на дне сундука обнаружился холст, портрет одного из деятелей (не самого крупного), поставивших свою подпись под Парижским договором; Герцогине предлагалось, на выбор, продать его или повесить у себя – деньги или радость от созерцания должны были вознаградить ее за хлопоты, связанные с моим, как выразилась Себастьяна, «послушничеством».

У меня не было сил сердиться, однако я не на шутку расплакалась, присев на подоконник, и даже не услышала шагов Герцогини.

Она стояла рядом. В сгустившемся сумраке чердака. Разделявшая нас завеса приобрела, потемнев, кровавый оттенок. Тени за спиной Герцогини, казалось, ожили, и скоро я убедилась в том, что они в самом деле живые. Это были выстроившиеся треугольником женщины Киприан-хауса. Я насчитала их семь. Те две, что находились ближе к Герцогине, тянули пальцы к ее грудям, к живому их средоточию. Остальные откинули прозрачную драпировку. Плохое освещение не помешало мне заметить, что глаза Герцогини снова сделались crapaud. Ее штат преобразился точно так же.

– …Отужинать? – спросила Герцогиня.

Я кивнула. Что послужило толчком – моя улыбка или пропущенные мною слова? Так или иначе, сестры кинулись ко мне. Словно бы прорвало ведовскую плотину. Они осыпали меня поцелуями и ласками, каким я затрудняюсь подыскать название. Пока сестры суетились, дергая меня за заношенное в путешествии платье, предлагая взамен самую красивую одежду, поминая ванну, бальзамы, свежие мягчительные отвары, – пока они наперебой меня привечали, Герцогиня, как я заметила, зажигала свечи, чтобы разогнать в своем ателье темноту. На мой взгляд она ответила широкой, красивой улыбкой, потом махнула рукой и стала спускаться по лестнице. Я осталась на попечении ее подчиненных, женщин – нет, ведьм – Киприан-хауса.