Прочитайте онлайн Книга духов | 25Переводчик

Читать книгу Книга духов
2616+9000
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев
  • Язык: ru

25

Переводчик

От Себастьяны вестей не было очень и очень долго. Розали, напротив, писала мне регулярно.

Послания мисс Макензи отличались тем самым до нелепости ровным и неторопливым почерком, о каком говорила Мама Венера. Буквы Розали выводила с хирургической точностью, а для выравнивания строк пользовалась, должно быть, линейкой. К сожалению, упорядоченность почерка не сочеталась у нее с упорядоченностью мыслей. Не сочтите мои слова жестокими. Как простой личный секретарь Мамы Венеры, Розали заносила на бумагу слова, нимало над ними не задумываясь и послушно выполняя указания – вне зависимости от того, диктовали ей заклинание, сообщали тайну или откровение свыше.

Мама Венера берегла обе книги – мою и Себастьяны, но я вскорости приступила к сочинению второй «Книги теней», в которую вносила все пережитое с виргинской поры. Я делала это за запертой дверью, укрывшись в кабинете на верхнем этаже… В кабинете? Нет, не так. Он превратился в логово ведьмы.

На первых порах меня постигло разочарование. Розали писала в основном о травах, об овощах и фруктах. Словно я в письме поинтересовалась, что должна сажать ведьма. И далеко не сразу уяснила, какое именно знание извлекла Мама Венера из книги Себастьяны, читая в ней между строк: Ремесло проистекает из почвы, и сестра, не имеющая собственного сада, – круглый ноль.

В течение годового цикла я очистила сад от сорняков – портулака и амаранта, щавеля и лаконоса – и засадила грядки полезными растениями, пополнявшими наш стол (за овощами и фруктами ухаживала Селия), а также, не вдаваясь в объяснения, различными травами.

Теперь я располагала записями заклинаний, с помощью которых сады у Себастьяны во Враньем Доле плодоносили круглый год – вне зависимости от сезона, однако в Сент-Огастине я применяла эти заклинания с большой осторожностью. Однажды, пожульничав с нашим садом на ведьминский лад, я вырастила помидоры величиной с голову младенца, и они, сорвавшись со стебельков, попадали на землю. Недоумевавшей Селии (она воспитывалась в доме Бедлоу в отрыве от природы) я пояснила, что данный рекорд вызван чрезвычайным плодородием, свойственным флоридской почве, плюс некоторые секретные агротехнические приемы, известные мне по Франции. Тем дело и кончилось… Риску я себя подвергла немалому. Ведь Селия о моей природе, конечно же, ничего не подозревала. В ее глазах я была не кем иным, как обычным мужчиной, и все мои качества были у нее на виду. Ведьма? Какое! И вдобавок сверхсексуальна? Куда там. Обо мне истинной Селия не имела понятия.

Я пыталась сообщать Селии новости от Мамы Венеры, хотя и утаивала от нее и частоту, и полное содержание нашей переписки. Я спросила у Мамы Венеры, не «видит» ли она за нами погони. Она ответила, что никого не видит, однако видение было нечетким, и поручиться за точность своих слов она не может. Она передала также (крайне лаконично, чтобы Розали не проявила любопытства относительно нашей роли в этом происшествии), что Бедлоу похоронили без промедления, а его собратья-плантаторы придерживаются мнения, что он получил по заслугам. От судебного расследования его вдова отказалась, поскольку рада была навеки избавиться и от Селии, и от мужа, а каким образом это вышло – ее не заботило. За добрыми новостями последовала плохая. В отличие от властей, которые нами не интересовались, рабовладельцы продолжают нас разыскивать: наследники Бедлоу (на правосудие им наплевать, зато упускать выгоду они не намерены) вовсе не желают прохлопать две-три тысячи долларов, которые можно выручить за Селию на аукционе. Эту подробность я от Селии скрыла: чего ради делиться такой информацией? Более осмотрительного образа жизни мы не могли вести. И все же нелегальность нашего положения огорчала. Вскоре выяснилось, насколько обманчиво наше спокойствие.

Розали, наверное, вдумчиво изучала оставленные мной книги, вслух читая страницу за страницей Маме Венере, а она, конечно же, посиживала в уютном темном углу, временами приговаривая: «Вот-вот, то-то и оно, да. Как раз это ей и нужно, угу. Ну-ка, детка, отпиши ей. И отправь поскорее». Я не сомневаюсь, что адресованные мне письма составлялись именно так. Листки, исписанные каллиграфическим почерком Розали, неизменно складывались вчетверо и запечатывались двойной печаткой. Вес у них был нешуточный, и обходились они мне недешево – до семидесяти пяти центов, поскольку предоплатой Розали не пользовалась.

О, но мне ли жаловаться? Образ Себастьяны и многих других сестер из ее окружения витали над страницами этих писем подобно аромату цветка, одаряя меня такими, к примеру, откровениями:

«…Собери тысячелистник, непременно… Он священ для Рогатого Бога. Вывешивай его на оконной раме в канун Иванова дня для защиты дома, в котором обитает ведьма».

«Иногда для снятия порчи потребна черника».

Подмаренник и лопух, наперстянка и крокус выстраивались в алфавитный список, скомпонованный, бесспорно, юной мисс Макензи, которая все еще думала, что я занята написанием мнимой исследовательской работы. Порой Розали, по-видимому, представлялось, что она вносит вклад не то в кулинарный, не то в исторический, не то в ботанический трактат. Бедняжка Розали По! Ее разум и сердце при рождении раскололись на кусочки, которые ей, похоже, уже не собрать. Печально, да, но и не без выгоды для меня. Без Розали как вместилища (нет, назвать ее вместилищем у меня язык не поворачивается, вряд ли она «вмещала» в себя содержание хоть одного письма)… Без Розали как канала информации до меня не дошли бы разные советы, вроде вот такого: «…Посади малину, если позволит солнце; ягоды ежевики весьма пригодны для печенья и пирожных к чаю».

Тайком я заказала семена, которые затем посеяла в соответствии с лунным календарем. (Семена, посаженные при убывающей луне, погибнут; посаженные в полнолуние успешно прорастут.) Я изготовляла настойки, которые затем испарялись до сухого осадка в мраморной ступке – ее я приобрела у городского аптекаря. (Если считать, что в Сент-Огастине у меня был друг, то я назову именно аптекаря – Эразма Фута.) По ночам я шепотом твердила заклинания, а позднее испытывала их сначала на муравьях, потом на кошках – и наконец на лопоухом псе, который каждое утро на рассвете трусил по Кардова-стрит, словно спешил на регулярно происходившее свидание. Учтите, что вреда я никому не собиралась причинять. Все эти заклинания были пустячными ведьмиными командами, наподобие «сидеть» или «возьми» – а главное, ни малейшего эффекта не имели. Муравьи преспокойно спешили по своим делам. Коты лениво потягивались на нагретых солнцем подоконниках. Пес останавливался, лизал мне руку, выслушивал произносимый мной вздор и убегал к своей цели.

Дорогуша Розали порой даже пробовала кое-как рифмовать:

Лимоны и лаймы полезны будут,И пусть вокруг тебя розы растут.

Ниже, рассуждая о диких розах, она детализировала: «Лепестки хороши для пудры и пудинга, а ягоды могут приправить любовь». Как именно они приправят любовь – не говорилось, и потому я обратилась к Себастьяне с просьбой уточнить совет, касающийся роз, а также прислать семена из ее розария. Поскольку ответа на этот вопрос не последовало, я посадила на свой страх и риск вдоль внешней стороны забора вьющийся сорт роз, с тем чтобы в наш двор не перелезали детишки.

Себастьяна? Нет. Она молчала… Зато редкая неделя проходила без письма из Виргинии. Розали копировала для меня книгу Себастьяны целиком. Мама Венера продолжала распродавать имение Ван Эйна по частям, и – от поступлений за два подсвечника баварского стекла – Розали купила несколько книг, которые, как Мама Венера считала, меня заинтересуют. Из них, не доверяя оказиям и частным транспортным линиям, Розали выписывала для меня целые отрывки.

Я, разумеется, начала собирать собственную библиотеку. По привычке располагала книги на полках корешком внутрь, однако Селию эти тома не привлекали, и я покупала для нее литературу иного рода. (Она была неравнодушна к романам и прочитала «Шотландских вождей» пять раз подряд.) Книги доставляли мне коробейники, а немногим городским книготорговцам я передала постоянный заказ. Для меня они приобретали все издания, имевшие отношение к… определенного рода «древним искусствам» (так я, кажется, их обозначила).

Кроме того, книги легко добывались и в порту. Именно там я раздобыла переплетенного в телячью кожу Галена у капитана южных морей, который и не догадывался, чем обладал. Прочие тома – старинные, просоленные морским воздухом, а иные свежеотпечатанные, с неразрезанными страницами – охотно сбывали судовые грамотеи, спешившие расстаться с надоевшим чтивом в обмен на более свежую пищу для ума. Таким манером я обменивала «французские» романы на книги по астрономии, этнографии, истории и в особенности на трактаты по лекарственным травам. (Сушеные травы составляют девять десятых materia medica на корабле, и врачебные таланты иных капитанов посрамили бы не одну нашу сестру.)

От моих морских знакомцев я разживалась также семенами и черенками. Прочие необходимые атрибуты добывала через Эразма или заказывала по почте. У него же приобрела и склянки, а затем снабдила этикетками в соответствии с их содержимым, которое изготавливала описанным выше способом. Кое-какие «деликатные» вещества обозначила шифром – крылышко гнездящихся на земле птиц, пчелиные жала, змеиные яйца и тому подобное. По всему дому развесила сушиться травы (для украшения, сказала я озадаченной Селии).

Мой возврат к магии протекал медленно, хотя и неуклонно, и когда я впервые применила Ремесло всерьез, то сделала это ради общего блага. И только позже сбилась с пути и…

Стоп. Позвольте мне не спешить с этим признанием, это мой позор; вместо того я хочу рассказать, как применила свои способности не только для собственной пользы, но и на благо территории.

Я обнаружила, что чтение Галена за чаем, настоянным на лимоне и буквице, способно повергнуть меня в транс и… Словом, я погружалась в дремоту, а потом, когда просыпалась (если при этом в руках у меня – точнее, на левой ладони – был какой-либо документ), мне оставалось только занести текст на бумагу, поскольку смысл его непостижимым образом делался мне понятным – независимо от языка оригинала. Это направление Ремесла освоить довольно нетрудно, и потому я не стану описывать подробности моих первых неудачных попыток. (Примечание: одни сестры не без оснований рекомендуют в целях достижения аналогичного эффекта применять готу колу, другие – шлемник бокоцветковый; на меня же эти средства ни малейшего действия не оказали.) Затруднение, однако, состояло в том, что я не могла практиковать этот переводческий трюк при свидетелях и опасалась, что меня застанут в отрубе. Хотя самой мне не доводилось лицезреть себя в таком виде, не побоюсь заявить, что зрелище, должно быть, было малопривлекательное. Представляю, как закатывались мои белки, язык высовывался наружу, как у хамелеона, дабы «изъяснить» содержание рабочего документа; знаю только, что, внезапно очнувшись, я стряхивала с себя оцепенение, хваталась за перо и пергамент и спешно изливала на него извлеченный таким образом смысл. Потом – сон. Эта деятельность очень меня изматывала. Пробудившись, я переписывала текст набело, а черновик, испещренный кляксами и помарками, уничтожала.

Таким манером я преуспела в переводе не только с испанского, но также и с нидерландского, немецкого, сицилийского, каталанского, чероки, итальянского, греческого, шведского и дюжины прочих языков. Скоро губернатор убедился в моей незаменимости (закрыв глаза на мою отчужденность и странность привычек) и повысил мое жалованье до трехсот долларов в год. Служебная нагрузка была по-прежнему необременительной, и потому я взялась за подработку, переводя многочисленные любовные письма, письма с выражением соболезнований, письма-угрозы и так далее в обмен на деньги, пироги, бутылки портвейна и предложения любого квалифицированного труда, буде таковой мне понадобится. (Так, один житель острова Минорка расширил подвал под нашей кухней. К восторгу Селии. Теперь ей гораздо реже приходилось наведываться на рынок за покупками, так как она продолжала таиться, опасаясь разоблачения.)

Ободренная успехом моего thé de traduction, как я называла свою стряпню, я обратила Ремесло на новые нужды. Направила на Селию яркий свет, будто луч маяка, желая ее ослепить, дабы в ней могла естественным образом проснуться любовь ко мне. До сих пор между нами существовала взаимная симпатия – порожденная, соглашусь, преимущественно волей обстоятельств; это я даже и сейчас не решусь отрицать.

…И вот как я поступила, увы: послала два запроса. Написала одновременно и Розали, и Себастьяне письма с просьбой указать мне книги, посвященные приворотным зельям. И, хуже того, настоятельно требовала подробно перечислить конкретные рецепты.